Текст книги "Я увожу к отверженным селениям. Том 1. Трудная дорога"

Автор книги: Григорий Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

– Я с ним по-бе-седую! – хриплым, срывающимся голосом сказал капитан.

– Вот и правильно. Мирная товарищеская беседа... Чего может быть лучше? Если бы все люди улаживали конфликты мирно, по-хорошему... Какая прекрасная жизнь была бы сей час. Ни войн... ни врагов... ни лагерей... ни тюрем... Не скоро мы дойдем до этого, но дойдем. А пока приходится бороться с преступниками... Каких только гадостей люди не совершают против самих себя!.. На сто третьей командировке охотник один, дядя Ваня, срок отбывает. Знаешь, что он отчудил? По спорил с товарищем своим, тоже охотником, тот на жену дяди Вани заглядывался, и вроде бы помирились они. А через пол года пошли вместе на медведя охотиться. Медведи по-разному в спячку ложатся. Дядя Ваня подсмотрел берлогу одну зара нее, ее уже занял мишка, и столкнул своего приятеля для

317

беседы... Топтыгин – гражданин невоспитанный, уголовных кодексов не читает... Подмял по себя Ванюшиного приятеля, только косточки у того хрустнули. Дядя Ваня подождал, пока его дружок с медведем объяснится... Потом видит, что разговор у них окончен – и всадил в мишку пару пуль. Прибежал в село, рассказал, что медведь его дружка задрал. Пошли охот ники, проверили – все верно.

– Как же дознались?

– Дурак дядя Ваня оказался, мягкотелый... Год молчал – и донес на себя. Три раза следствие приостанавливали. Из тюрьмы его выгоняли – и все же доказал он свою вину.

– Рано... – глухо пробормотал капитан.

– Что рано? – не понял полковник.

– Медведь еще не залег. С холодами в берлогу он пойдет...

Злой, если его потревожишь.

– Ты не торопись с лейтенантом беседовать. Нужно бу дет, на месяц здесь задержишься. Дела можно в три дня сдать, а можно и затянуть месяцев до двух. Введешь в курс нового начальника, покажешь ему, что и как... Главное, не торопись.

Елизавета Петровна у родных отдохнет. Сюда мы ей пропуск не дадим. А ты дела сдашь – и развеешься... На охоту ходи почаще... только будь поосторожней. Недавно один охотник своему товарищу в спину выстрелил. Целился в медведя, а попал в него: на охоте всякое случается...

– Судили его?

– Считай, что нет. Неосторожное убийство... убийца не мог рассмотреть, в кого стреляет, – в человека или зверя.

Личных счетов между убитым и убийцей не было... За неосто рожное убийство по статье 139 могут дать три года лишения свободы, а могут и один год исправиловки по месту житель ства и работы с вычетом двадцати процентов из зарплаты.

Тому охотнику целый год пришлось выплачивать двадцать пять процентов. Ценные люди охотники! Что их, что наших работников – так просто не судят. Если ты руку поднял на товарища в защиту заключенного, не взыщи, на полную ка тушку получишь. Если случайно на охоте что произошло – в год по двадцать пять процентов. Общая сумма – трехмесяч ный заработок. Дорого такая ошибка обходится – тысячи в три с половиной, но терпеть можно. Тот охотник на суде ска318

зал: «Если б я виновен был, закопал бы убитого дружка в тайге, и вы бы век не дознались!» Он прав. Если бы убил по злобе, сказал бы, что заблудился друг... Только смотри, Михаил, не ссорься с лейтенантом, ссора до добра не доведет, – нраво учительно закончил полковник.

УГОЩЕНИЕ ГРИБАМИ

– О-о! Елизавета Петровна! С самоварчиком! – привет ствовал полковник Лизу. Она молча поставила на стол кипя щий самовар и ушла. Минут через пять она вернулась с ма ленькой баночкой грибов и литровой бутылкой водки. Лиза от крыла грибы, положила несколько штук на блюдце. Она очень тщательно выбирала каждый гриб. Но вдруг банка выскользну ла из ее рук и со звоном ударилась об пол.

– Я так люблю грибы, – вздохнул полковник.

– Ешьте их! На всех тут делить нечего. Я из погреба еще одну банку вытащила, в сенях стоит, – Лиза метнулась к две ри и через несколько секунд, капитан еще не успел открыть бутылку, оказалась возле стола с новой банкой грибов. – Эти вы кушайте,– Лиза подвинула блюдце полковнику. – Тут бе лые... А мне, за то что я растеряха такая, рыжики и опята сойдут. Миша грибами избалован, они ему не в диковину.

– Мне неудобно одному, – заикнулся полковник.

– Дома будете о неудобстве говорить. В гостях ешь, чем хозяйка потчует. – Вскоре на столе появилось сало, холодное мясо и свежие мягкие шаньги.

– Выпейте, Осип Никитич, – уговаривал капитан, подви гая к полковнику граненый стакан.

– Ни-ни... у меня режим... врачи запретили категорически.

– Стаканчик и больше ни грамму... Врачи они наговорят, что и дышать вредно. Неужели ни разу режим не нарушали?

– Было дело, – признался полковник, – работа трудная, требуется отдых.

– Сегодня и отдохните. Водка – первое средство от уста лости. Одному пить скучно.

319

– Завтра вставать рано.

– Куда вам торопиться, Осип Никитич? Восемьдесят семь километров за четыре часа отмахаете. А послезавтра ревизию начнете.

– Оно бы, конечно, и так, но подчиненные...

– Я – не сексот! Вы лучше кого другого это знаете. Вы пейте – и здесь останьтесь.

– Я верю в твою порядочность, Михаил. Однако, запах перегара... – привел последний довод полковник.

– Сырой картошки пожуйте – и на два часа запах от шибет.

– А потом?

– Опять пожуйте, вроде таблеток от живота. Врачи не дознаются, а ваша охрана тем более. Выпейте! И Лизутка с нами за компанию тяпнет. Опрокинешь махонькую, Ли зутка?

– Выпью... только вместе с ним.

– Хозяйка вас просит, Осип Никитич. Никак нельзя отка зываться.

– Хозяйка просит – я сдаюсь. – Полковник поднял ста кан и залпом осушил его. – Огонь! Фу-у-у. – Гвоздевский широко открыл рот и с шумом выдохнул воздух.

– Вы грибками закусывайте... грибками, – угощала Лиза.

– Самая хорошая закуска, острая.

– Это не водка, Михаил! – заговорил полковник, основа тельно закусив грибами и салом.

– Первак! Горит! – пояснила Лиза.

– Градусов восемьдесят в нем, – задумчиво заметил пол ковник, осоловело рассматривая хозяина.

– Около того, если не выше, – поддакнул капитан, упор но работал челюстями.

Жуй-жуй, капитан, – думал полковник, изредка бросая масляные взгляды на Лизу. – Щенок... С кем связался? Со мной... Избил... унизил... Думает, что даром пройдет... Пускай сперва с Ивлевой покончит... Гадина.

Не сломаете меня, полковник... Вам не знакомы честность и порядочность. Я не намерена подписывать всякие гнусности под вашу диктовку! Вы – низкий человек! Высокая какая...

Добродетель воплощенная... Капитан из вас эту высоту выбьет, доктор! В зехмельный отдел переведет, как любит говорить Орлов. Чище меня хотите быть, Ивлева? Выше? Благороднее?

Сегодня вам в карцере разъяснят, сколько стоит благородство!

Это только задаток! Капитан с вами полностью рассчитается...

Необходимо предупредить лейтенанта, что капитан горит ж е л а н и е м

поохотиться с ним... Лейтенант – стрелок меткий!

Оставишь в тайге капитана без вести пропавшим – в мои руки попадешь, товарищ лейтенант. До конца жизни! Ты мне сво ими чистенькими пальчиками не одну мусорную яму выгре бешь. Он – лейтенант, офицер, сексотом моим быть не ж е лает... Не благородно. Доносить жене капитана – в высшей степени благородно! Этот дурак, кажется, поверил, что лей тенант на его Лизу заглядывается и просит, чтоб я задержал его в управлении. Всему поверил балбес. Стал бы мне лейте нант свои тайны открывать. Я из-за сволочного лейтенанта столько неприятностей имел... Убьет он капитана, я его года три возле себя как собаку на цепи подержу, а когда выжму все – под суд и к сукам в зону. Отбитые почки и инвалидность гарантированы, товарищ лейтенант! Кровыо выхаркаешь, лей тенант, за сегодняшний вечер! А если капитан уложит лейте нанта? Тоже неплохо... дело возбудим против него. Заслуги лейтенанта перечислим – и к стеночке вас, товарищ Михаил.

Письмо откроют? Навряд ли... Мы так следствие поведем, что вся тайга узнает об убийстве. Никто капитанову письму не поверит... Теперь он прочистит мозги своей Лизутке... Он ей покажет, как завлекательно на лейтенанта глядеть! Не тронет?

Я ее трону! Перейдет капитан из одной комнаты в другую, я ей свои услуги предложу. Нс согласится – воля ее... У них вещички лагерные остались... Обыск – и в зону пожалуйте!

О Глушкове заикнется – антисоветская пропаганда... Сейчас не военное время, однако червонец обеспечен... Ушлют ее по дальше от нашего лагеря, там ей коблы откроют глаза, что такое настоящая любовь... Гордая она... повесится или на запретку прыгнет. Так-то, Елизавета Петровна... Храни мое оружие, капитан, не выпускай из рук... В какой могиле Новый год встре тишь, Михаил?

– Еще по единой, Осип Никитич, – дружелюбно предло жил капитан.

– Не могу... вредно... желудок...

321

– Выпейте, как рукой все болячки снимет. Спирт всякую язву лечит. Один три года с язвой мучился, врачи на него крест положили. С горя запил, самогон больше. Попил с месяц – и как сто бабок отшептало. Кинулись врачи язву искать, а ее и в помине нет, – вдохновенно врал капитан.

– Ну, если так, почему бы не выпить. За медицину! – шутливо закончил полковник и с наслаждением, маленькими глотками выпил стакан до дна.

Я умею не пьянеть. Впрочем, и опьянею – из меня слова не выжмешь... Сразу бай-бай... Лизутка хороша... Получше моей Анжелики... Ей лет двадцать с хвостиком, а Анжелике тридца тый стукнул... Молодится дура, наряжается для своего Жорика...

Если б с Лизой сошелся, Жорика – в BYP, знаю за ним де лишки... лет па восемь потянут. На Анжелику я найду кого натравить. Лизавету – себе, а сына ее на воспитание родным или в детдом... Она бы мне животик грела, массировала... – размечтался захмелевший полковник.

Гвоздевский смутно помнил, что он выпил еще один или два стакана и заплетающимся языком просил любить и жалеть его. Капитан помог ему добраться до кровати, пообещав, что будет любить его до гробовой доски, а уважать и того дольше.

Гвоздевскому снился Жорик. Жорик почему-то называл себя по имени-отчеству, Георгием Климовичем, чего раньше за ним не замечалось.

– Ты уважаешь меня, полковник? Не уважаешь Георгия Климовича?! – спраншвал Жорик, сверху вниз поглядывая на полковника. Гвоздевский хотел встать, в эту минуту он лежал на кровати в своей комнате, но длинные пальцы Жори ка сдавили ему живот.

– Я люблю мужчинам животы гладить, – кокетливым женским голосом признался Жорик. – Поцелую тебя, Осип, зацелую, – пищал Жорик, впиваясь в губы полковника. От Жорика тошнотворно пахло дешевой помадой и лошадиным потом. Он целовал Гвоздевского жадно, взасос. Лицо Жорика вытянулось, покрылось густой черной шерстью. На мгновенье он отшатнулся. Полковник увидел длинные острые клыки, торчащие из открытой слюнявой пасти. – Я люблю тебя, – хрипел Жорик, все сильнее сжимая полковника. Гвоздевский хотел закричать и... не мог. Он попытался вырваться из Жори322

ковых объятий, напряг все силы, но Жориковы руки, цепкие и сильные, немилосердно прижали его к матрацу. Горький комок тошноты подкатил к горлу. Полковник рванулся... Еще усилие – и он открыл глаза.

За окном брезжил тусклый рассвет. В двух шагах от его кровати сидел капитан. В руках он держал исписанный лист бумаги. Капитан внимательно читал его, беззвучно шевеля гу бами. При пробуждении от сна, даже самого кошмарного, к пол ковнику в первую секунду возвращалось ясное сознание. Он обычно знал, где он, что с ним происходит и кто находится рядом. Вот почему он с первого взгляда узнал письмо, кото рое капитан внимательно читал или вернее изучал, вглядыва ясь в каждую букву. «Из кармана вытащил... Как я забыл о нем? Дурак!»

Капитан поднял голову и, увидя, что полковник не спит, положил письмо к себе на колени.

– Доброе утро, Осип! – насмешливо приветствовал ка питан.

– Как... ты... смеешь!! – выкрикнул полковник. В ту же минуту он почувствовал острую боль в левом боку. «Это спро сонья... пройдет...» – успокоил себя Гвоздевский.

– Доносик-то не лейтенант писал, – словно не расслышав окрика, заговорил капитан. – Я его руку хорошо знаю. Не он...

Y лейтенанта и буквы не такие корявые... А это как медведь лапой нацарапал.

– Положь... письмо! – приказал полковник. И снова жгу чая боль в желудке. Острые иглы впивались в поясницу, неви димые когти рвали все тело. «Что со мной? – холодея от ужаса, думал Гвоздевский. – Опять прободение?.. Тошнота...

жжет...» Полковник явственно увидел чье-то лицо. Кто это?..

Мерещится... Галлюцинация... Но лицо не исчезало. Гвоздев ский заскрипел зубами. Ноги свела судорога. На лбу выступил холодный пот.

– Я его сберегу получше тебя, – рассудительно возразил капитан, пряча в боковой карман письмо. – Тут хоть и на меня наклепано... Я – человек маленький... А письмишко накатал старший сержант Рысаков. Вот бы на кого не подумал... Щуп лый – соплей перешибешь, тихий, малограмотный. А письма пишет – залюбуешься: «А еще насчет Малявина, – бегло

323

прочел капитан, – он мне говорил по пьянке, пока это в боль шом секрете...» Догадываешься, Осип, о чем говорил Малявин Рысакову? Они в прошлом году вместе служили. Орлов с тебя спросит за то, что ты язычок не привязал Малявину. Это на худой конец... Охотники с тобой серьезно поговорят...

Полковник плохо слышал последние слова капитана. Боль становилась невыносимой. Перед глазами стояло искаженное мукой лицо заключенного. Он видел его так же ясно, как он видел сейчас ненавистное лицо капитана. Но капитан был живой и здоровый, в своем поношенном офицерском кителе.

А заключенный – одно лицо и больше ничего. Не может быть лица без головы... Я схожу с ума... Опять кольнуло... Рвет...

Чье лицо?.. Надеждин, – вспомнил полковник. – В тридцать седьмом я вел его дело... Он не признавался... Объявил голо довку... Приказали оставить его в живых... Он голодал три ме сяца... Искусственное питание... Узкие ноздри. По три часа кормили... Зонд сворачивался в пищеводе... Надоело возиться...

Я велел залить кипящее молоко... Залпом вылили... Он корчил ся... Кричал... просил убить... плакал... а ему лили... лили... лили...

Пекло ему. Обварили желудок... больно... так, как мне... Я не виноват... Опять рвет... Что делать?! Капитан сидит... Он ждет смерти... моей... Служба... Зачем она мне нужна?.. Ивлева не поможет... До больницы шесть часов езды... не довезут... Не трогал бы Ивлеву... Орлов велел... Помогите... Человек я... че ловек! Течет... Понос... Брюки мокрые... Стыдно... Режет... Уй ди, Надеждин! Не тебе одному кипяток лили... Опять рвет...

Сухо во рту...

– Пить! – прохрипел полковник между двумя судорогами рвоты.

– Воды в доме нет, – равнодушно ответил капитан. – Лизутка к соседке ушла, а сам я не пойду в сени за водой.

Лакеев нет, товарищ полковник, с одна тысяча девятьсот сем надцатого года. Отменены. Встань сам и напейся.

– Пить... Умираю!

– Выкарабкаешься... Ты живучий! Надо уметь побеждать трудности. Стойко, мужественно... сам учишь нас этому.

– Пить! – плакал полковник.

– Шкурные интересы, Осип... Часок потерпи. Лизутка при дет – я в зону смотаюсь, позвоню по селектору в больницу...

324

Часов через восемь врачи приедут... помогут тебе... Или может лекпома вызвать? Он в лошадях хорошо разбирается.

– Пить... За... что... ты... меня... так...

– Вот это мужской разговор! За что, спрашиваешь? Над Лизуткой вчера измывался: словами ее колол.

– Прости... пить... не буду...

– Приперло тебя – и сразу не буду... Лицо осунулось, нос посинел... Всю постель мне обгадил... Знал бы – на полу положил. Теперь постирушкой за тобой занимайся.

– Пить... За что?!

– Поясню... Ты хотел меня с лейтенантом стравить. Не он писал и к Лизутке не лез, а ты наговорил. Подсказывал, как лучше от него избавиться: в берлогу столкнуть или пулю в спину пустить. Поймали бы меня на горячем – и вышка.

Пошел бы я червей кормить вместе с лейтенантом. А может ты и его подговаривал против меня. Ухлопал бы лейтенант ка питана Лютикова, а тайга большая – все спишет. Сам бы к Лизутке подсыпался... Я видел, какими зеньками пьяными ты ее жрал вчера.

– Не думал... пить...

– Врешь, полковник! В прошлом году погиб начальник двести пятой командировки майор Веселов. Чьих это рук дело?

Моих или твоих? Грабишь нас всех. Мы у заключенных изо рта рвем, а ты у нас. Лупит тебя твоя баба, ты – чужих жен похабишь. Вся глубинка о тебе говорит. В глаза сказать боим ся, а за спиной говорим.

– Виноват... воды!..

– У начальства ты в почете. Говорят, наверху, в самой Москве, у тебя рука есть...

– Пить!., горю!..

– Не сосна, не сгоришь от пожара. Что-нибудь да оста нется... Из зеков душу трясешь... Мы и сами не хуже тебя умеем вытряхнуть из них бебехи... Тряси... Нам-то зачем назло делаешь! Узнал, что доктор Лизутку спасла, и пошел измы ваться над ней. Она и тебе жизнь сохранила, доктор эта... Ты на нее Люську натравил! Свинья ты наипоследняя!

– Пи-и-и-ть!

– Потерпишь до больницы. Слушай, что тебе говорят! Я

325

своим кулаком не одного контрика ухайдокал. Но чтоб вот так, как ты вчера измывался... не умею я!

– Не бу-у-у-д-у-у... Пи-и-ть...

– Ты нам всем за шкуру кипящее сало залил. Чуть что – и донос. Натравливаешь одного на другого, как кобелей.

Ты наверно думаешь: выздоровлю – капитану хана... Может, твоя и возьмет... Только надоело мне как зверю жить. Трид цать два мне. Восемь – здесь служу. А что имею? Жена в постель не пускает: собакой считает меня после Кузьмы. Два раза рапорт подавал, чтоб уволили. Вот тебе, говорят, а не увольнение. Сами велели с контриками так обращаться, а те перь заикнусь, что уходить хочу, – судом грозите. Лизутка для меня суд! Самый Верховный! Я ей на дух не нужен...

Из-за тебя! Доктора ударил – тебя боялся, что о кольце дозна

ешься. Трезвый я был в тот вечер, потом напился, чтоб перед Лизуткой оправдаться. Долго я молчал. Раз в жизни выгово рюсь.

– Воды!.. Другие хуже... Пить!..

– Это ты загибаешь, полковник. Я с шестым начальником работаю. На Колыме, помню, был полковник Гаранин. Он конт риков за жалобы на мороз голых выгонял, собакам скармли вал. Но чтоб с нами так не по-людски обращаться – это уж я извиняюсь. Подойдет, обо всем расспросит тебя, вроде бы он и не начальник совсем. Сделаешь что – сквозь пальцы посмотрит. Уж как за золотишко строго – и то ни одного надзирателя не наказал. Скупали мы золото... И он тоже.

Сам жил и нам жить давал. Любили мы его. Я только из-за Гаранина служить в лагерях остался. Ты нас жмешь, под пресс ложишь, все до нитки отнимаешь. Еще издеваешься над нами.

Себялюбец ты! О людях заботы совсем не имеешь. Слов разных грамотных нахватался и думаешь умнее тебя человека нет.

– Пожалей!., пить...

– Лужу-то какую кругом себя напустил... И спереди и сзади из тебя хлещет... Вот и слизывай свое пойло... Слизывай и глотай. Не достанешь? Ты нагнись и по-щенячьи лакай...

Оно полезное, твое собственное...

– Капитан!.. Воды!.. – хрипел полковник.

– Узнать желаешь, где научился говорить так? У тебя, Осип, у тебя. Сколько ты мне лекциев читал! «Надо уметь бить

326

словом, капитан!» Есть бить словом, товарищ полковник! Я

приказ выполняю.

– Пить... Осудят...

– Меня? А за что? Руку ты сам зашиб. От ушибленной руки не помирают. С желудком плохо? Водку тебе насильно никто в горло не толкал: хочешь пей, не хочешь – откажись.

Врача долго не вызываю? Не могу оставить вас одних, това рищ полковник: вдруг беглец забредет и на вашу жизнь поку шение свершит. Охранять вас буду по всем правилам карауль ной службы. Чтоб муха на вас не посмела сесть. Воды не даю?

Откуда мне знать, полезная вам вода или вредная? Я не доктор, товарищ полковник. Лизутка ушла. Она не на службе. По своим женским делам имеет полное право сходить. Грубил я вам? Так это показалось. Больны вы очень, товарищ полков ник. По болезни все померещиться может. Охрана ваша вино вата. Почему не проведали до сих пор? Вечером вы им сказали, чтоб ждали вас, не заходили. Они должны усердие проявить из любви к начальству.

– Прости... Пить... Уйду...

– Жмет родная, полковник? Потерпи. Ты меня хотел из одной квартиры в другую. Мне и на этой жилплощади хорошо.

В обменах не нуждаюсь. Я с тобой так говорю, потому что знаю, не дай Бог выздоровеешь – пощады мне не дашь. Вра чиху как, наверно, просил, когда приспичило... Очухаешься, вспомнишь мне и руку, и Лизутку, как она тебя мордой по полу волочила. Я хоть покуражусь над тобой вволю – и на том спасибо. Старые заслуги мне вспомнишь? Ты бы и так мне их не забыл после вчерашнего. Прикончить тебя? – расстреляют.

Сам сдохнешь! Хреновые твои дела, полковник.

– Капитан!.. Воды!..

– Скоро я тебя напою. Слушай теперь сюда... Я нарочно Лизутку услал. Вот-вот она придет, а мы с тобой ни до чего путного не договорились. Посмеялся я над тобой – и будет.

Ты мне не веришь, я – тебе. Такая у нас служба. Однако по-серьезному разговор пойдет. Врачи не скоро поспеют. Ив лева тебе поможет... если ее Лизутка хорошенько попросит.

Меня она не послушает. Задаром, однако, не согласный я на такое дело идти.

– Пить... говори... что...

327

– Водички в один момент принесу, – пообещал капитан, оставляя полковника одного.

Бред... Снится... Болит... Не гак, как тогда... Не спится...

Воды...

– Вот тебе полная кружка... Не тяни руки, заработай сперва. Кто не работает, тот не пьет... Сперва бумаги подпиши.

Одну – о Малявине... Твое участие полностью расписано в ней. Подпись ставь без дураков, чтоб схожая была. Вторую – о том, что по пьяному делу хотел испохабничать Лизутку: полез к ней и кофту порвал, я уж и кофточку порванную при берегу. Все аккуратно сделаю. Она тебе за это рожу раскорябала, а я руку зашиб. Тут все точно записано.

– Не было... Воды...

– Вода – вот она. Не покупная. Выпьешь – еще принесу.

Ты сперва подпиши!

– Не лез я... воды...

– А что, разве обязательно пытаться испохабить, чтоб бу мажку подписать? Не было, да было. Ты сам говорил, что без рукого заставишь подписаться в том, что он Байкал поджег, а глухого – что слухачом у иностранных разведок служил.

А у тебя руки есть, подписывай валяй.

– Не могу... воды...

– Не можешь – и воды я не дам. Холодненькая водичка, руки ломит. Попыо-ка я сам.

– Дай!

– Бумаги? Вот они! И ручка есть. Чернила красивые...

розовые, такими под смертным приговором с радостью под пишешься. Макайте, товарищ полковник. Сюда кладите бу мажку... на дощечку, я все заранее прикинул: и где написать, и на чем подписать... Вот эта буковка немного не так... сойдет...

Руки у вас трясутся. Мы с вами давно знакомы. Свои слова оба забываем скоро. Я поменьше: знать, у меня память поострее вашей, вы побольше. С годами память уходит, у вас ее совсем отшибло.

– Воды!..

– Вволю напьетесь. Если вы про эти бумажки раньше времени проговоритесь, охране или еще кому, – пущу в ход оружие. Смолчите, я их припрячу куда подальше – и квиты мы. Уйду из вашего лагеря – мне старое ворошить невыгодно.

328

Хреново нам обоим придется. Мне голову снесут, да и вам не сахар. Зачем, спросит начальство, понапраслииу на себя под писал. Испугался? Ты трус? Баба тебя лупила? Капитан воды не давал? Взятки у него деньгами и вещами брал? Я вам ска зать забыл: во второй бумаге о взятке написано, что прину дили вы меня к ней. Простят? Могут и простить... За меня...

за Лизавету... за взятку... А вот когда вся тайга о Кузьме заго ворит, охотники ваше письмо прежде начальства прочтут, тут уж милости не жди. Нам все с рук сходит, а за неумелую работу повыше тебя людей быог. Разжалуют – и к охотникам на исправление. Следствие заводить не станут: таежные ребя та сами следователи добрые. Еще одно в бумаге есть: контр революционные слова вчера ты кричал. Забыл?

– Не бы-ло-о-о... воды-ы-ы...

– А хоть бы и не было... но раз бумага есть, значит было.

Говорил, что Орлова хочешь перевести из одной комнатенки во вторую, что самого товарища Сталина не уважаешь. Я с самого вечера эти бумажки сочинял. Ты – спать, а я – писать. Тру диться надо полковник! За Сталина тебе не простят. Хотел бы Орлов простить, да кишка тонка. Мне тоже влетит вместе с тобой: вместе кашу расхлебаем, а за компанию оно веселей.

Учти это на будущее. По всем статьям рыпаться тебе невыгод но. Закудахтаеш ь, не разжалуют даже, а в лагерь. Тут тебя без попа усоборуют за милую душу. Обещание не возьму, не упомнишь ты его, а что сказал, на носу себе заруби.

– Пить... ты... подлец...

– У вас обучен... За ругань – на два часа воды лишаю...

В наказанных тебе ходить...

– Не буду-у-у-у...

– Как дите – не буду-у, – передразнил капитан. – Смо три-ка, и пальцы синеют... Это оттого, что воды не хватает...

Попроси хорошенько – дам!

– Прошу-у-у...

– Не так, полковник. Скажи, что ты меня любишь, ува жаешь... Целуешь во все указанные и неуказанные места... по дружбе скажи... Нет охоты – помолчи, я рядышком посижу...

до обеда время незаметно пройдет.

– Люблю... уважаю... целую... воды...

329

– Вот теперь пей, не проливай, не захлебывайся, кружка литровая. Я еще принесу. Ляжь, отдохни, я Лизу позову и в зону схожу. Лизутке надоело за дверью сидеть... Парков со скамеечками здесь нет: сидит одна-одинешенька на пеньке.

Когда я твое письмо читал, послал ее дом посторожить от охраны твоей.

– Лиза! – крикнул капитан, подходя к двери.

– Иду! – отозвалась Лиза.

Когда она вошла в комнату, капитан показал жене на полковника и хмыкнул:

– В штанах разлегся... раздеться не мог, как все порядоч ные люди. Ты посиди с ним, пока я в зону сбегаю и заодно письма перепрячу. – Упомянув о письмах, капитан вниматель но посмотрел на Гвоздевского: услышал ли? И продолжал: – Блюет товарищ полковник и под себя делает. Некуль турно! Водички уж давай ему вволю. Приведу охрану – отне сут его в казарму. Ты тоже пойдешь с нами: постережешь его, пока я в зону за врачом схожу. Заговоришь что лишнее, пол ковник, или ее прогонишь, письма тут лее в ход пущу. Сиди, Лизутка, оберегай его.

ЛЮБОВЬ АНТОНОВНА

Любовь Антоновна не спала всю ночь. В карцере надзира тель раз пять ударил ее в грудь, живот, по ребрам, дважды прошелся кулаком по спине и один раз по лицу. Он бил без злобы, вполсилы, косясь на напарника, который после каждого удара крякал, не то осуждающе, не то удивленно. Но все же лицо и грудь болели и сейчас, хотя уже наступило утро.

Старею... – думала Любовь Антоновна, – кости хрупкие...

Он еще довольно деликатно обошелся со мной... ногами не бил... Доживу ли я до завтрашнего утра? Пожалуй нет... Пове дут на работу или в другую зону – и... побег. Уже бьют развод...

Риту погонят на работу... Елена Артемьевна выдержит... Y Ка ти последнее напряжение... туберкулезным больным это свой ственно: сознание ясное, слабость, вспышка – и... летальный исход... Ефросинья не встанет... ее не спасет и больница... Y

330

Риты нервное потрясение... Десять дней абсолютного покоя – и она здорова. Десять дней... Где их взять?.. Попросить у капитана? – не посмеет... Он панически боится Гвоздевского...

Конец... Как глупо я умираю... Думала хоть перед смертью спасти ребенка... Боже! Какая я неудачница! Как там капитан договорится с Лизой?.. На этот раз он и в самом деле не вино ват... его коробило, когда полковник упражнялся в красноре чии. Откуда у Гвоздевского столько изощренной злобы? На следственность? Я не очень верю в теорию Ломброзо... Биоло гические признаки передаются несомненно, а психика... вопрос темный... Я не знаю родных Гвоздевского... По-моему, он из обеспеченной семьи... Что им двигает? Неудовлетворенное са молюбие? Да... «Я – умен, талантлив, чуть ли не гениален, а мне приходится рыться в мусоре. Другие не понимают этого.

А вы, доктор, отрицаете мои способности, считаете меня ничто жеством. Муха це-це мала, а укус ее – смертелен». Да, полков ник, кусаться вы умеете... Зубы у вас острые и ядовитые...

Зависть? Он запачкался, а другие не полезли в помойную яму?

Да, зависть. «Никто не может быть выше меня!» Какое само мнение... вождь в миниатюре... «Я могу то, что персидским сатрапам недоступно». Y него сатрапия длинная – триста два километра... Подданных – тысяч четыреста... Правда, он не верховный владыка, но в своих руках .держит немало... Приятно сознавать себя властелином. Захочу в БУРе сгною, вздумается – при побеге убыо... Понравится – пятки целовать заставлю...

пожелаю – сапоги вылижете мне... Такому дикарю дали власть над сотнями тысяч людей... Неужели нельзя найти человека умного и совестливого?.. Совестливый не пойдет сюда... Вот и присылают Гвоздевских... На работу меня не вывели... К ве черу убыот... или, может, денька на три удовольствие растя нут... Где же Рита? В карцер ее не привели... Если вывели за зону... хоть бы на одну минуту увидеть Лизу... Она бы помог ла... Милая женщина... запуталась она... Не вырваться ей... Еле ну Артемьевну могут оставить в покое... хотя, навряд ли... Y

полковника много сексотов... Они известят его, что Елена Ар темьевна освобождена от работы по моей просьбе... Последнее в жизни дело не довела до конца... Нелепо... Один день... Гвоздевский на обратном пути мог бы заехать и обязательно заехал бы в больницу... Меня бы он там нашел вне всякого сомнения...

331

Ну и что бы он сделал? В БУР? В карцер? В побег? – и толь ко... Он бы не дознался о Рите... О Кате... О Елене Артемьевне...

Я бы не подошла к ним, пока он бы не проехал... Мог бы и дознаться... Конспиратор из меня никудышный... Время выигра ла бы... Рите нужно десять дней... Гвоздевский не просто едет...

Проинспектирует лагерь на обратном пути... на каждую коман дировку заглянет. Месяца полтора уйдет... раньше не спра вится... Сюда он, похоже, заехал случайно... Зачем сейчас на прасно гадать: что есть, то есть – не изменишь... Они и хлеб мне не принесли... Забыли или приказ полковника?.. Это на него не похоже... карцерную пайку отдают даже перед тем, как послать в побег... Гвоздевский строго соблюдает закон о хлебе... Тогда в чем же дело?.. Попозже принесут... Есть хочет ся... Глазунью бы сюда на сливочном масле... кипящую... со сковороды... В последний раз я ела глазуныо у Лили... восемь с половиной лет прошло... Аресты тогда уже начались... Лиля успокаивала меня: не посмеют... За что меня арестовали?..

Узнаю ли я когда-нибудь... Первый следователь склонял меня, чтоб я призналась в отравлении... Только вот кого?.. Он на выбор предлагал человек пять... При жизни этих людей я не знала... Мудрено отравить человека, если не видел его в глаза...

Отравление отпало... Он бил меня довольно умеренно и неуме ло... Новичок... Как я ему тогда ответила? К драматургу Бомарше в театре однажды подошел офицер и спросил его, он не знал Бомарше в лицо: «Вы слыхали, что Бомарше отра вил двух ясен?» «Ваши сведенья не точны, – ответил драма тург, – Бомарше отравил не двух, а трех ясен и трупы их съел, хотя он ни разу не был женат». – Дайте же и мне отравленных мной людей и я их ст>ем. За Бомарше следова тель выбил мне два зуба... очевидно, по количеству погибших ясен драматурга... Второй следователь настаивал, чтоб я приз налась в связи с японской разведкой... Я заикнулась о своем незнании японского языка, и он бил меня валенком с песком по почкам... Моча больше месяца была окрашена кровью...