Текст книги "Я увожу к отверженным селениям. Том 1. Трудная дорога"
Автор книги: Григорий Александров
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)
– Она забеременела...
– А я ей через Кима денег дала на аборт. Теперь аборты запрещены. Ужасно дорого берут. И на дорогу дала. Старые платья Домнушкины подарила. Пантелей велел ей хорошую характеристику написать. Она с такой бумажкой где хочешь устроится. Не бесчувственная я...
– Вчера-то зачем к Петьке ушла ночевать? Дома своего нет?
– А ты зачем с утра меня у ворот поджидала?
– Поговорить хотела. У Петьки-то почему ночевала?
28
– Ким попросил. Он день рождения справлял с друзьями.
Мы с домработницей весь день готовились. Все честь по чести было.
– Чудно... Твои-то ребятишки в Петров день родились. А
Петров день-то когда празднуют? В июле чай, я праздники помню.
– Ах, да, забыла! Не его день рождения, друга одного.
– Колька говорил...
– Что он говорил?! Не тяни из меня душу.
– А то и говорил, что Ким твой по ахту Витюше отдаст девчушку ту, Марго.
– Ты с ума сошла! По какому акту?
– По тому самому. Ким Витюше пообещал, что когда на доест ехму новая любовь, подпоит он ее и с Витюшей ночевать оставит.
Рита стремительно рванулась к «одаренному ребенку».
Удар в лицо, сильный, умелый, расчетливый! опрокинул ее на пол. Вспыхнуло пламя, голубое и огромное. Безвольное тело медленно и податливо погружалось в холодную студенистую мглу, омерзительную и удушливую.
Кто-то мыл ей лицо. Кто-то помог ей одеться. Все это Рита помнила очень плохо. Она пришла в себя уже дома. Тетя Ма ша сидела на постели, опустив набрякшие босые ноги на зем ляной пол.
– Вы застудите ноги, тетя Маша. Лягте.
– Y меня утром сестричка была. Я услала ее. И лекарст во ей отдала, – невнятно пробормотала тетя Маша.
– Вы все знаете? – убито прошептала Рита.
Тетя отрицательно покачала головой, но Рита ей не пове рила.
– Тетя... Тетечка...
– Я думала, что с тобой случилось. Жива-здорова – и слава Богу. Иди погуляй, я посплю, – отчужденно попросила тетя Маша.
– Не гоните меня... Я подлая... Я виновата... Они обманули меня... Он бил меня. Они смеялись...
– Я виновата, Рита... Ты из-за меня на такое пошла. Урод я старый... Жизнь молодую заела... Как помирать-то теперича 29
буду?– Мне Нюрка обсказала. Видела она, как ты с тем убив цем в дом их заходила... Господи! Дай мне мучения великие!
А ей-то за что... Не праведен Ты, Господи! Неправеден! – страстно закричала тетя Маша.
Молчало небо, хмурое и далекое. Плакала Рита, испуганная и несчастная.
СЕМЕЙНЫЙ РАЗГОВОР
– Паша! Позови Кима.
– Мальчик нездоров. Y него ужасно болит голова.
– Еще раз говорю тебе – позови Кима. Что ж, мне самому к нему идти?
– Ты какой-то странный, Понтик. Приехал оттуда – и ни слова родной жене. Может, критиковали тебя? Я знаю, там всегда подкапываются. Не ценят хороших работников. Со мною уж мог бы поделиться.
– Какое это имеет значение: критиковали или я сам с самокритикой выступал?..
– Бесчувственный... Y тебя молодая жена, дети... Ты дол жен...
– Сколько тебя раз просить нужно?
– Рта не даешь раскрыть. С другими женами мужья со ветуются...
– Позови Кима!
– Ты был... у Шуры?
– Предположим...
– Сплетница она несчастная!
– Она твоя сестра...
– Значит тебе мои родственники не нравятся?!
– Нравятся, Паша. Ким! Иди ко мне! Ким!
– Что кричишь на весь дом? Люди подумают...
– Ким!
– Ты меня, папа?
– Нет, твою копию. Сходи, Паша посмотри, чем Домна во дворе занимается.
30
– Я не позволю мучить ребенка! Твоя Шура – малохоль-ная! Бесчувственная она до ужаса. Чуть что – и жаловаться.
Что зверем смотришь на меня? Думаешь, если ты директор, то тебе жену тиранить можно? Y нас – равноправие! Все женщины минсипированы.
– Эмансипированы, мамочка. А это значит – освобожде ны из-под власти мужчин. Не удивляйся, папа. Ты знаешь, у меня короткая память... Но об этом слове мне недавно еще раз напомнила Домна. Она еще вычитала слово «суфражист ки». Они в каких-то английских музеях рубили картины, что бы женщин избирали в парламент наравне с мужчинами. И
еще они...
– Ты скоро кончишь болтать?
– Папа! Я хочу после войны поступить в Литературный институт. А поэтому обязан...
– В каком месяце ты родился?
– Смешно, папа... Ты помнишь лучше... Я тогда был ма ленький.
– Перестань кривляться!
– Шурочка неблагодарная... Кто помог им в тридцать седьмом? Кто их притащил сюда? Мы с тобой, Пантелей! А
она...
– Когда ты родился?
– Тринадцатого июля тысяча девятьсот двадцать шестого года, в среду.
– Вспомнил все-таки... Даже день недели не забыл.
– Ким ужасно одаренный ребенок. Я всегда говорила...
– Та-лант-ли-вый... Ге-ни-аль-ный...
– Ты злой и старый!.. Он твой сын! Как у тебя язык по ворачивается допрашивать его. Я покажу этой Шурке! Она у меня паплачется!
– Где ты с ней познакомился?
– С кем, папочка? С тетей Шурой? Я ж е ее с детства знаю...
– Больше вам это не пройдет! – крикнул Пантелей Ива нович и с силой стукнул по письменному столу кулаком. – Ни тебе, ни маме! Я не позволю издеваться над собой! Еще одно слово – и я уйду от вас.
31
– Уйдешь?! К молоденькой?! Бросишь семью? Я до ЦК
дойду. Тебя из партии исключат! Из директоров выгонят.
– Паша!!!
– Не кричи! Я не из пугливых. Я в шестнадцать лет за тебя вышла. Красивая была! Девушка! А ты истаскался по бабам! Обманул меня!
– Вв-о-о-нн!!! – заревел Пантелей Иванович.
– Папа! Мама! успокойтесь.
– Домна? Как ты вошла?
– Дверь не заперта. Я стояла за дверью и слушала... Я
расскажу правду.
Мать и сын одновременно взглянули на Домну. В глазах матери светились страх, неприязнь, просьба. Ким смотрел с ненавистью и злобой.
– Я тоже могу кое-что рассказать, сестричка! – сквозь зубы пообещал брат.
– Папа! У тебя на заводе работает одна девушка. У нее заболела тетя. Из-за этого она прогуляла...
– Как ее фамилия?
– Воробьева.
– Знакомая фамилия. Помню Ким просил...
– Да, папа. Ким выпросил для нее семь дней отгула.
– Ты путаешь что-то, Домна. Ким сказал, что у Воробье вой умирает тетя. Я разрешил выпустить ее через проходную до конца смены.
– Домна с детства врушкой была...
– Помолчи, Паша!
– Значит, Ким солгал Рите!
– Какой Рите?
– Воробьевой! Он сказал, что ты дал ей отгул, до конца этой недели.
– Ким никогда не лжет! Он мальчик честный!
– Хорошо, мама. Честный мальчик Ким уговорил меня помочь Рите. Мы вместе пошли к ней и пригласили ее на наш мнимый день рожденья. Ким доказывал, что Рите нужна раз рядка, гости, новые люди...
– Ты о себе не забывай, сестричка!
– Мы вместе с Кимом украли из дома продукты и пени циллин. Мой брат честно, до последней крошки, все уворован32
ное нами отдал Рите. Теперь я понимаю, почему Рита согла силась прийти на наш день рожденья, хоть мы и не думали в этот день рождаться. Витюша принес вина и привел с собой Лешу. Ты его не знаешь, папа. Леша – вор, а Витюша дружит со шпаной. Мама накрыла на стол и ушла ночевать к дяде Пете. Леша пел блатные песни, играл на гитаре, фокусничал.
Мы плясали, пели и пили. Много пили... Мне подливал Сеня...
Проснулась я рано...
– Ты всегда рано встаешь? Даже и после вечеринок?
– Да, папа. У Кима дверь была заперта. Я не стала будить его. Убрала со стола и пошла на работу. Вечером заглянула к тете Шуре...
– Зачем?
– Чтоб заступиться за Колю, папа. Она всегда ругает его, если он поздно возвращается. Тетя Шура стала ругать меня и Кима. Я не уходила. Тетя Шура очень рассердилась. Стала кричать, что Ким охальник. Что он обидел двух девушек – Симу и Риту. И если Колька еще раз заглянет к нам, она ему волосы выдерет.
– Это вранье, – взвизгнула мать.
– Как... обидел? – смущенно спросил Пантелей Иванович.
– Тетя Шура разговаривала с мамой. Они не подозревали, что Ким и Рита все слышат. Когда разговор зашел о Симе...
– О Симе? – как эхо повторил Пантелей Иванович.
– О Симе, папа. О той самой Симе, которой ты дал хоро шую характеристику, а мама денег на аборт.
– Девчонка! Я выгоню тебя из дома!
– Я сама уйду, папа. Сперва дослушай.
– Куда ты уйдешь? Доченька, что с тобой? – испуганно пробормотала мать.
– Со мной плохо, мама... Вы с тетей Шурой говорили о Симе. За дверью в комнате Кима раздался шум. Вы обе начали барабанить в дверь. Ким долго не открывал. Когда вы зашли, то увидели Риту всю в крови. Тетя Шура умыла ее, хотела от вести к себе. Рита плакала, вырвалась и убежала.
– Ты кончила?
– Нет, папа. Вчера вечером я встретила Лешу и Витюшу.
Оба пьяные, как обычно. Я прошла, не поздоровалась с ними.
Витюша, думая, что я не слышу, грязно выругал меня.
33
– Хам! Как он смеет!
– Смеет, папа. Я подошла к нему и сказала: «Повтори!»
Витюша струсил.
– Я поговорю с этим щенком, – не удержалась мать.
– Не стоит. Я хотела сама дать ему пощечину. Но...
– Он набил тебя?
– Совсем напротив, папа. Витюша подставил мне щеку и сказал: «Бей, девочка, мне не больно». Я сдержалась. И тогда Леша ехидно посмотрел на меня и заговорил: «Мадам! Я се годня покидаю ваш чудный притончик. Завтра я буду отсюда верст за триста. На прощанье я хочу сказать вам, почему мой великодушный друг подставил свою щечку». «Поясните», – попросила я. «Все дело в Марго. Ваш братец решил передать ее Витюше, а Витюша подарит ему Зину. Обмен с доплатой в тысячу рублей. Платит Витюша, потому что Марго поваля лась в постели только с вашим братиком. А Зиночка попробо вала многих».
– Тебе не стыдно говорить такие гадости?
– Стыдно, мама. Леша говорил кое-что еще. Но об этом после... Я сразу побежала к Рите. Она не захотела разговари вать со мной. Я заплакала. Рита посмотрела на меня и сказала: «Твой брат изнасиловал меня и передал по акту. Зачем ты при шла? Помочь мне? Может, твоя мама даст мне денег на аборт, как Симе? Или ты привела еще одного мальчика? Может, ты заплатишь за порванное платье? Заплатишь за синяки? За мой стыд? Плати! Плати! Плати!» И она плюнула мне в глаза. Я
кончила, папа. Если тебе нечего сказать, я пойду.
– Обожди немного, – глухо попросил Пантелей Иванович.
Ким – подлец... Домна уедет... Она не раздумает... Угово рить? А если не удастся? Тогда... Здравствуй, одинокая ста рость, догорай, бесполезная жизнь. Где это я вычитал? В какой книге? Не все ли равно, в какой. Будь прокляты дети детей твоих! Кто так кричит? Молодая монашенка... Было это, было!
Но разве я виноват? – и Пантелей Иванович увидел себя юным, красивым, светлоглазым, с буденовской шашкой на бо ку. Целый месяц гонялись они за отрядом восставших мужиков.
Донесли, – а кто? упомнишь ли теперь, – что в женском мо настыре спрятано оружие. Обыскивали долго. Кроме книг в черных переплетах не нашли ничего... Келья узкая, холодная, 34
темная. И глаза... Голубые огромные глаза... И слезы. Круп
ные, теплые, прозрачные... Ведь он хотел по-хорошему... Го ворил ей разные слова... Не согласилась. Короткая борьба...
Обнаженное девичье тело... И крик, гневный и грозящий. Будь прокляты дети детей твоих! Ему ли бояться проклятий слу жительницы культа? Он вышел из кельи, сытый и довольный.
Пора забыть... Мало ли чего не случается в жизни? Припуг нуть Домну? Она упрямая – не испугаешь. Попробую по-другому.
– Может, ты еще что-нибудь хочешь сказать, дочка? Го вори!
– Если хочешь, скажу – про яблоки.
– Яблоки? Что за яблоки?
– Свежие яблоки, вкусные. Мы закусывали ими, папа.
– Не понимаю...
– Я поясню, папа. Эти яблоки принес Витюша. Леша го ворил мне... Я пропустила его слова, а сейчас скажу слово в слово. Желаете послушать рассказ о яблоках, мадам? О румя ных, сочных яблоках. Вы удивлены? Давным-давно в ваш го род привезли яблочки тубикам. В переводе на ваш язык – детскому туберкулезному санаторию. Витюшии папа слямзил их. А мой симпатичный друг подарил эти плоды земли вам и вашему брату. И вместо больных деток мы с вами жрали эти яблочки, жрали как свиньи. Вас тошнит? Пройдет, мадам.
Зачем я вам говорю о яблоках? Чтоб вы носик свой не зади рали. Мы с вамР
1
из одного шалманчика. Только меня ловят дяди менты, а вас – нет. Вы девушка – ин-те-лли-ген-тная.
Адью, мадам. Мой нежный друг недоволен. Вот что сказал Леша.
– Ты утверждаешь, что я обкрадываю детей? Договари вай, дочка, не смущайся.
– Не знаю, папа. Но Витюшин отец...
– Привозит нам ворованные продукты?
– Да, папа.
Кто ее научил? Я – дурак. И Петька. Изо дня в день мы твердили при них, что благо народа превыше всего. Наша цель – счастье всего человечества. Мы – слуги народные.
И договорились! Она поверила нашим словам. Поверила?...
Тогда почему же?..
35
– Ты плюешь на отца. Я воспитал тебя. Работал на вас всю жизнь... А себя ты жалеешь, дочка?
– Себя?
– Ведь если я вор, то ты моя помощница. Я все до по следнего грамма отдавал семье – и ты не брезговала ничем.
– Ты прав, папа. Я была воровкой, но больше не буду.
Народницы. Нам рассказывали о них в партшколе. Они шли неправильным путем. Дочки генералов, буржуев пе реодевались в мужицкую одежду и уходили в деревню. Их ловили, отправляли в тюрьмы, на каторгу... И дочь моя такая же? Но они убегали из дому не потому, что их отцы говорили одно, а жили по-другому... Они боролись за народ... А она за что? Что если?...
– Раз ты надумала уходить – не удерживаю.
– Спасибо, папа.
– Но я хочу сказать тебе еще два слова.
– Слушаю, папа.
– Ты думаешь, мне одному привозят всякую всячину?
Ошибаешься, дочка. А другие руководители? Разве они живут на зарплате? Ты бывала у них дома, видела все своими гла зами... Почему такого здорового бугая, Витюшиного отца, на фронт не отправили?! И почему сам Витюша в тылу окола чивается?! Ты об этом задумывалась? Я тебе одно могу ска зать: все мы жить хотим – и помалкиваем.
– Значит, вы все такие? И справедливости нет?!
– Справедливость! Не тебе судить о ней. Что ты пони маешь в справедливости? Фашисты уничтожают миллионы со ветских людей. Наша армия сражается и побеждает. Но армия без оружия – не армия. Кто кует солдату оружие? Ты скажешь – народ. А на что способен народ без руководите лей? На моем заводе делают оружие и этим оружием бьют врага. Ты хочешь посадить руководителей на голодный паек?
Этого ты хочешь? Мы командуем армияхми, фабриками, заво дами. Мы – сыты, народ – голоден? Так ты хотела сказать?
Придет время, наедятся все. Ты вспомнила о туберкулезном санатории. Кто нужнее сейчас? Оружие или больные дети?
Если бы победили фашисты – они расстреляли бы этих детей!
А по-твоему выходит так. Пусть генерал сидит впроголодь, ду мает об ужине, а солдаты его бесславно гибнут, потому что
36
некому было разобрать план сражения. Ты такого равенства желаешь? Пока у нас еще есть несправедливости. Но это ненадолго, пройдет. Лучше смириться с маленьким злом, чем терпеть большое. Лес рубят – щепки летят. Зато посмотришь, какая жизнь будет у нас после войны. Мы освобождаем не только себя, а и весь мировой пролетариат от цепей прогнив шего насквозь капитализма. На наши плечи легла тяжелая задача: проложить дорогу к светлому будущему. И мы про ложим ее. А ты твердишь о Витюшииом папе, о яблоках, о...
Рите. Одна жизнь ничего не стоит. Борьба требует жертв.
Ты взрослая... Стыдно, дочка, не понимать большую правду и копаться в маленьких недостатках. Стыдно и глупо.
– Я пойду, папа.
Не убедил. Одних слов мало. Припугну.
– Прощай, дочка. Не забывай о КЗОТе.
– О чем?
– О Кодексе законов о труде. В военное время прогул приравнивается к дезертирству.
– Спасибо за предупреждение. Постараюсь не прогуливать.
– Молодец, дочка. Да, чуть не забыл. Если увидишь Во робьеву, напомни ей, чтоб она принесла бюллетень. Иначе – суд.
– Папа! Ким обещал ей...
– Какое мне дело до его обещаний? Он обманул ее – его забота! Я своему слову – хозяин. Но я ей ничего не обе щал. Спроси у брата.
– И ее посадят в тюрьму?
– Будет так, как решит суд...
– Ким изнасиловал Риту, а ты погонишь ее в тюрьму?
– Не я, а суд. Меня это не касается.
– Как ты можешь так говорить?
– Y меня не богадельня – военный завод. Я подчиняюсь законам.
– Хорошо, папа. Суд будет открытым?
– Наверно, да. Можешь прийти послушать.
– Я приду. Но я буду говорить. Я расскажу на суде обо всём.
– Мерзавка! Кто тебе поверит?! Я кровь проливал в граж данскую. Награжден... А кто ты такая?!
37
– Никто. Приду на суд.
– Идиотка! Я упрячу тебя в сумасшедший дом. Там бу дешь доказывать свою справедливость. Завтра же убирайся из города, или проси прощения. Тогда и Воробьеву...
– Ты знаешь, что Рита не виновата, и позволишь нака зать ее. А Кима?! А меня?! Молчишь?! Y такого, как ты, про щенья просить не буду! Я никогда не вернусь к тебе. Не при ду даже хоронить тебя! Прощай!
Последние слова дочери, безжалостные и непримиримые, оглушили его. На короткое мгновение Пантелей Иванович за был, кто он. Перед глазами поплыли круги, желтые и зеленые.
В ушах стоял неумолчный звон. Затылок сверлила боль, жаля щая и острая. Когда Пантелей Иванович пришел в себя, до чери уже не было.
В КАБИНЕТЕ ДИРЕКТОРА
Тетя Маша скоро умрет... Она согласилась лечь в больни цу... Тетя Маша простила меня. Зачем она отдала лекарство?
Почему к ней не пускают?
– Девушка! Так можно простудиться. Нельзя стоять на улице в одном платье, – услышала Рита чей-то знакомый голос.
Рита зябко поёжилась и ничего не ответила. – Я доктор.
Посещал вас на прошлой неделе.
– Доктор? – встрепенулась Рита. – Прикажите пропу стить меня к тете Маше. Я жду здесь с самого утра.
– Без телогрейки? Тебе немедленно следует зайти в теп лое помещение!
– Да-да, доктор. Я озябла... Пропустите к тете, там я сразу согреюсь, – в глазах Риты, измученных и опустошен ных, вспыхнула мольба и светлая искорка надежды.
– Не могу.
– Боитесь?
– Боюсь за жизнь больной. Ей противопоказаны любые волнения. Ваше появление может ускорить летальный исход.
Рита вздрогнула и беспомощно опустила голову. До пос ледней минуты она никогда не слышала этого грозного слова
38
«летальный», и скорее сердцем, чем разумом, поняла его страш ный смысл.
– Пойдем ко мне. Я напою тебя чаем.
– Я не люблю чай, доктор. Пустите к тете Маше. Я погре юсь у нее... Там тепло...
– Ты хочешь убить свою тетю? – в голосе доктора про звучали усталость, злоба и раздражение.
– Что вы, доктор, миленький. Y меня погибли брат, отец...
Тетя одна осталась. Спасите ее.
– Ты просила об этом меня на прошлой неделе. Я ответил тебе: «А4ы не волшебники». То же самое скажу и сегодня.
Есть только одна возможность...
– Какая?!
– Не знаю, где ты достала пенициллин. Не знаю, почему главврач послал к твоей тете опытную хирургическую мед сестру. Сегодня больная Ломтева лежит в стационаре на общем положении. Если бы ее перевезли в специальное отделение, где находятся на излечении наши заслуженные руководящие товарищи, то...
– Я поняла вас, доктор, – обрадованно крикнула Рита и стремглав бросилась бежать.
Я скажу его отцу... Он справедливый. Y него два ордена...
В гражданскую воевал... Герой... Директор... Он поймет... Не поймет – пойду в горком... Расскажу о Киме... Стыдно... Пусть стыдно... Отец Кима не такой... Я уговорю его... Верю ему...
Верю... Чего я раньше не пошла? Он бы помог... Обязательно помог... Беспорядочно разорванные мысли обгоняли усталые ослабевшие ноги. Тяжело дыша, Рита ворвалась в проход ную завода. Дорогу ей преградил охранник.
– Ваш пропуск, гражданка, – повелительно потребовал он.
– Я забыла его дома.
– Вернитесь назад.
– Мне срочно нужно поговорить с директором. Я тут работаю.
– К директору разрешено звонить только начальнику ох раны.
– Позовите его.
– Товарищ начальник! К вам какая-то гражданка.
39
– Чего надо? – сухо спросил начальник охраны, хмуро и подозрительно оглядывая Риту.
– Я работаю у вас... Пропуск оставила дома. Вы знаете меня.
– При исполнении служебных обязанностей я не знаю никого.
– Директор велел прийти к нему сегодня. Он ждет меня.
Вы обязаны ему позвонить! – с отчаянной решимостью потре бовала Рита.
– Разве я против... Я человек маленький. Что приказал директор – выполню, – растерянно оправдывался начальник охраны, озадаченный резким тоном знакомой ему девушки.
– Але! Соедините меня с директором. Это вы, товарищ директор? Молоканов беспокоит. Какая-то гражданка утвер ждает, что вы лично велели ей зайти к вам. Фамилия? Один момент...
– Воробьева, – вполголоса подсказала Рита.
– Воробьева, товарищ директор. Але! Вы меня слышите?
Молчит... Да, я вас слушаю. Есть! Будет незамедлительно ис полнено. Идите, гражданочка Воробьева. Директор вас ждет.
На этот раз Рите не пришлось упрашивать неумолимую Феодору. Она встретила посетительницу подчеркнуто вежливо и благосклонно. Шутка ли, сам Пантелей Иванович сказал: Пропустите гражданку Воробьеву. Пока не уйдет, ко мне никого не впускать. Я занят. Такой чести на ее памяти не удостоилась ни одна работница завода. Тяжелая массивная дверь бесшумно распахнулась перед Ритой. За длинным сто лом сидел отец Кима. Чуть поодаль, на специальной подстав ке, обитой красной материей, стоял небольшой бюст Сталина.
Из гипса, наверно, – машинально отметила Рита. Не подни мая головы от бумаг, разложенных на столе, Пантелей Ива нович жестом пригласил Риту сесть. Чувствуя робость и ско ванность, Рита села на краешек стула. Директор спокойно и равнодушно продолжал читать. Если бы Рита была не так встревожена, она бы заметила, что глаза Пантелея Ивановича остановились на одной точке. Молчание явно затягивалось.
Расхлебывайся за этого сукиного сына. Домна ушла и грозит устроить скандал. Положим, этого она не сделает. В крайнем случае отправлю ее в больницу. Там ей живо мозги вправят.
40
Кончить всю эту заваруху миром? Предложить Воробьевой убраться с хорошей характеристикой – и вся недолга... Пусть девчонка хорошенько попросит. Она почувствует себя обязан ной мне. Такие, как Воробьева, хорошее не забывают... И
плохое тоже...
– Товарищ директор! Вы справедливый человек. Скажите: можно насиловать девушек?
– Я директор завода, а не начальник милиции. С такими вопросами следует обращаться к нему.
– Я боюсь опозорить вас...
– Меня? – с деланным удивлением спросил Пантелей Иванович. Лицо его оставалось спокойным, но пальцы отби вали барабанную дробь, сухую pi отрывистую. Только не вол новаться... Она угрожает мне... Просштутка...
– Ваш сын Ким напоил меня...
– Как это случилось?
– На прошлой неделе я пришла к вам... – Рита подробно рассказывала, а Пантелей Иванович, полузакрыв глаза, думал.
Пока все правильно... Что из этого? Пойдет жаловаться? Ку да? Напишет в Москву? Так там и читают эти письма... Делать им больше нечего в Москве. Перешлют сюда, на место. Что она хочет выклянчить?
– Я прошу вас. Прикажите положить тетю в специаль ное отделение, – уловил Пантелей Иванович последние слова Риты.
Какая проходимка!.. Она мне приказывает возиться с ка кой-то полуживой старухой...
– А в Кремлевскую больницу ты не мечтаешь положить свою тетю? Кстати, кто она? Член правительства? командарм?
Героиня?
– Она моя тетя. Она мне как мама. Тетя Маша вырастила меня... Мне стыдно говорить вам...
– Тебе? Стыдно? Смешно! Говори, Воробьева. Стыд – не дым, глаза не выест.
– Вы не поможете мне? – растерянно спросила Рита.
Пусть попросит... Поплачет... Конечно, с ее тетей связы ваться не буду. А прогул простить можно.
– Наверно, нет, Воробьева. – Так будет лучше... Слезы...
Женщины вечно плачут. Зато я привяжу ей язычок.
41
– Тогда я пожалуюсь на вашего сына. Я напишу...
– А я выгоню тебя из кабинета. Пи-са-тель-ни-ца!
Волна слепой ярости, бешеной и неукротимой, вырвалась из глубин подсознания, хлынула в сердце, затопила душу и разум. Маленькое девичье тело сжалось в упругий комок.
– Ты фашист! Хуже фашиста! Твой сын вор! Насильник!
Директор вскочил с кресла. Взмахнул рукой и нечаянно, он сам не заметил как, задел локтем гипсовый бюст вождя.
Бюст покачнулся, какую-то долю секунды задержался на под ставке, словно раздумывая: падать ли ему с такой высоты, или вернуться на место. Но то ли он был оскорблен непочти тельным толчком директорской руки, или, скорее всего, злую шутку выкинул строптивый закон земного притяжения, как известно, не признающий никаких авторитетов, – гипсовая копия вождя гневно грохнулась на пол. Нос, уткнувшись в деревянный пол, рассыпался на мелкие куски. Левый ус, из вестный всему миру, отлетел в сторону. И хотя он не топор щился, как секунду назад, но все же гордо и независимо лежал чуть поодаль от позолоченных осколков, не желая смеши ваться с кучей мусора, каковая совсем недавно была аляпо ватой копией всемирного отца, вождя и учителя.
Я разбил бюст Сталина... Скрыть не удастся... За это не простят... выход один...
– Феодора Игнатьевна! – зычно крикнул директор, за быв о звонке, которым он обычно вызывал своего бессмен ного секретаря.
На пороге, как изваяние, застыла сухопарая фигура пре данной помощницы.
– Гражданка Воробьева учинила скандал в моем каби нете. Она попыталась ударить меня. Я мог бы простить ей, если бы она не разбила бюст великого вождя. Позвоните в милицию и сообщите им о происшедшем. Вызовите парторга завода и председателя комитета профсоюза. Наш долг – соста вить акт. Вы засвидетельствуете его. Это политическое преступ ление. Хуже того: злобная вылазка классового врага.
– Я разбила Сталина? – с ужасом спросила Рита. – Но это ведь неправда! Вы столкнули его... Я не успела подойти...
– Ты ответишь перед судом за клевету. Запишите ее сло ва, Феодора Игнатьевна. Она разбила Сталина. Вы понимаете,
42
что она говорит! Я как честный советский человек не могу повторять гнусных вражеских агиток!
– Вы врете! Я докажу...
– Она даже не раскаивается. Советский суд прощает тем, кто ошибся. Но нераскаявшихся врагов наказывает бес пощадно.
Я не увижу больше тетю Машу... Она позовет меня, а я буду в тюрьме... А правда? А люди? Так никто и не заступится?
Никто не пожалеет?! Зачем все это? Откуда?... Что я им сде лала? Ну пусть я виновата... А тетя Маша?.. Сегодня пятница...
Я родилась в пятницу... Тетя Маша говорила... И вдруг она увидела ее: тетя Маша, мелкими шажками, не касаясь пола, семенила к Рите: «Попрощаемся, девочка, поцелуемся, – голос тети Маши звучал ласково и умиротворенно. – Отстрадалась я, грешная. Как я тебя звала... Прощения хотела попросить...
Не дозвалась... Не бойся их... Подойди ко мне... В последнюю-то минуту обойми меня, дочка ты моя сладкая».
– Те-тя Маша! – пронзительно закричала Рита. Где-то вдалеке раздался голос, чужой и враждебный.
– Она притворяется сумасшедшей. Обмануть нас ей не удастся. Оформляйте акт, товарищи. Бдительность и еще раз бдительность. Враг не дремлет.
В ТЮРЬМЕ
Сидит Катя за решеткой.
Смотрит Катенька в окно,
А все люди гуляют на воле, А я, бедная, в тюрьме давно.
Голос молодой, тоскливый, задушевный. Она всегда поет эту песню. Хотя бы скорей вывели на прогулку. Сколько дней я сижу? Кажется, двадцать семь. Тома говорила, что меня скоро вызовут к следователю. Долго держать в тюрьме не станут. Тома опытная, ее уже второй раз судят... Опять Тоня запела...
43
Вышла Катя на свет белый,
Стали Катеньку судить,
Присудили молодой Катюше
Двадцать пуль да в грудь забить.
Вот бы и мне так, как Кате... Хорошо было бы... Почуди лось мне тогда, что тетя Маша приходила... Или в самом деле она была там? А как бы она пришла из больницы в кабинет к нему?.. Почудилось...
Ах вы судья, правосудья,
Вы напрасно судите меня,
Вы, наверно, судьи, не схотели, Чтоб на свете я жила.
Как хорошо Тоня поет... Только грустно очень... Меня не осудят... Тома говорит: выгонят на волю... Чудно в камере разговаривают... Может, тетя Маша выздоровела? Встретит ме ня, порадуемся, поплачем... Уедем отсюда в деревню... Я дояр кой буду, или еще кем...
Ах вы пташки, канарейки,
Вы летите в белый свет.
Передайте бате, милой маме, Что Катюши в живых нет...
– Прекратить пение! – раздался за дверыо голос дежур ной. – В карцер захотели?
В камере наступила тишина.
– Эй, ты, Воробей, поди сюда! – услышала Рита повели тельный зов Нюськи.
Осторожно, стараясь не наступать на ноги сидящим, Рита подошла к Нюське.
– Тебе не надоело у параши спать? – жирным тягучим голосом спросила Нюська.
Добрая какая. Сама спит возле окна, забирает у всех половину передачи, а меня спрашивает. Рита неприязненно посмотрела на хозяйку камеры. Полное, дряблое лицо. Чистые ухоженные руки, украшенные острыми, аккуратно подрезан ными ногтями. Дорогая папироска в зубах, кажется, Казбек.
Неплохо живется ей в тюрьме.
44
– Чего молчишь? Язык проглотила со страху? – нетер пеливо понукала Нюська.
– Другого места пока нет, – спокойно ответила Рита.
– Места даю я! – гордо отрезала Нюська.
– Я это вижу.
– Первый раз попала в тюрягу?
– В первый.
– Потому тебе и плохо. Тут хорошо только нам, людям.
– Каким людям?
– Мне. Милке. Райке, – исчерпывающе пояснила Нюська.
– А остальные не люди? – против воли вырвалось у Риты.
– Голосок у тебя змеиный. Ты фраерша нотная... Осталь ные не люди – фраерихи.
– А кто же люди? – не утерпела Рита.
– Воровки в законе. А у кого мужики воры в законе, тоже почти люди, – со знанием дела пояснила Нюська.
– Чтобы быть человеком, надо обязательно воровать? – тихо спросила Рита.
– Y нас все воруют – фраера и мы. Но как воруют? Эй, ты! Ножка! Поди сюда! – зычно крикнула Нюська.
Услышав свое прозвище, пожилая женщина, сидевшая око ло вонючей параши, почти до краев наполненной нечистота ми, испуганно вздрогнула и, припадая на правую ногу, подош ла к Нюське.
– За что сидишь, – прокурорским тоном спросила Ню ська.
– Вы, чай, знаете, пошто спрашиваете?
– Я-то знаю «пошто», – передразнила Нюська. – А Во-робыо-то ты говорила?
– Рядом с ней лежим. Знамо, говорила, – устало отве тила женщина.
Рита с тоской поглядывала то на тетю Веру, соседку по камере, то на Нюську. Она знала, что Нюська, устав от сыто го безделья, время от времени подзывает к себе женщин и заводит с ними никому не нужные разговоры. Это была Нюсь-кина прихоть, и противиться ей не решался никто.
– А ты еще раз скажи. Мне! – потребовала Нюська.
– За нитки. Катушку ниток взяла на работе. Боле ничего.
45
– Вот-вот, – с усмешкой подтвердила Нюська. – Боле ни-ча-а-во. Ты украла катушку ниток. В обвиниловке, мусора называют ее обвинительным заключением, написано, что граж данка Дерюгина похитила двести метров пряжи. Так там на писано?
– Совсем так, – подтвердила тетя Вера.
– Вот какая память у меня. Цепкая. Я эти обвинпловки слово в слово шпарить могу... Дадут теперь гражданке Дерю гиной восемь лет лишения свободы. А разве она воровка?
Фраерша чистой воды. Почему и в камере не все одинаково живут. Y параши, в железном ряду, вы спите, кто первый раз за решку попал, и опущенные. Это те, кто с ворами в законе жил, а мужик ее ссучился, нечестным вором стал.
– Нечестным вором? – удивленно переспросила Рита.
– Честные воры живут по закону. Проиграют – отдадут.
В лагерях не работают комендантами, нарядчиками, бригади рами. Y человека не украдут, только у фраера. Не хулиганят.
