Текст книги "Я увожу к отверженным селениям. Том 1. Трудная дорога"
Автор книги: Григорий Александров
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)
Законники хулиганов и насильников презирают... Тебе всего не понять. Кто из людей сделает что не по закону – сука.
Посередке, в калашном ряду, спят порчаки. Им и ночью ноги никак не вытянуть, тесно.
– Почему порчаки? – спросила Рита, зная, что Нюська не любит, если ее невольный собеседник молчит.
– Они недавно воровать начали. Законов не знают. Не фраера и не люди. Испорченные. YMiibie порчушки за людей хиляют. Но мы все равно узнаем, что он не человек, а порчак.
Рядом с нами – барыги. Они хорошие дачки из дома полу чают. Зато и спят просторно. В нашей камере, чтоб все лежать могли свободно, как люди и барыги, человекам двадцати быть положено. А у нас – девяносто три. Под метелку мусо ра метут всех. Вот почему в калашном ряду сидят впритырку, а у параши...
– Чо ты с ними растрепалась? – недовольно спросила Райка, поднимая голову с подушки.
– Цыц, моя радость! – прикрикнула Нюська.
– Чо ты мне хайло затыкаешь? Я не порчушка! И не опущенная! Я – человек! – закричала оскорбленная Райка.
– Твой мужик – сука. Я от Николы Резаного слышала, – зловеще прошипела Нюська.
46
– Мой мужик – сука? Докажи! – взвилась Райка.
– Ножка! – повелительно крикнула Нюська. – Лезь на окно, зови из сто второй Николу Резаного.
– Я не полезу, – робко заупрямилась тетя Вера.
– Вторую ногу выдерну! – твердо пообещала Нюська.
– Лезь! Воробей! На атасе встань у волчка. Что вылупилась?
Шнифты вышибу! К двери! – лютовала Нюська.
Изобьют меня. Изобьют тетю Веру. Я заслоню волчок.
Успею крикнуть, если что.
– Сто вто-о-ра-а-а-я! Позовите Резаного. – Голос тети Ве ры, бесцветный и топкий, разрезал тишину тюремного двора.
– Сильнее ори! Сильнее! – негодовала Нюська, показы вая тете Вере пухлый увесистый кулак.
Рита стояла спиной к двери. Затылок ее плотно прикры вал круглый стеклянный глазок. Сзади себя, за дверью, Рита услышала легкий щелчок. «Открывают кормушку. Приметят меня, в карцер уведут. Промолчать? Позвать? Она уже старая.
А я?»
– Тетя Вера! – успела крикнуть Рита. Удар в поясни цу, болезненный и резкий. Ключом, наверно, – мелькнуло V Риты. Она знала, что дежурные никогда не расстаются с длинным увесистым ключом.
– Повернись! – прикрикнули на Риту сзади. Рита повер нулась. Узкое окошко, вырезанное в дверях, было распахнуто настежь. Обычно его наглухо запирали из коридора и открыва ли только тогда, когда подавали заключенным хлеб, баланду или передачу от родных. Это окошко прозвали кормушкой.
Никакого стекла в нем, конечно, не было. Смастеренное из толстой квадратной дощечки, обитой листовым железом, оно сливалось с дверью и открыть его из камеры было невозможно.
Испуганные глаза Риты оробело скользнули по лицу мо лодой надзирательницы.
– На атанде стоишь? Кто сто вторую звал, – строго спросила надзирательница.
– Я... спала...
– В карцере проснешься, – пригрозила Рите дежурная.
– У меня голова закружилась, – смятенно оправдывалась Рита.
47
– Я запомнила тебя. На проверке доложу корпусному, – пригрозила надзирательница и с шумом захлопнула кормушку.
В карцер... Там темно... Холодно... Триста грамм хлеба...
Занятая своими мыслями, Рита не заметила, когда к ней по дошла тетя Вера.
– Не бойся, девонька. Я сама скажу, коли что, – успо коила Риту тетя Вера.
– Я и не боюсь... Дома бы побывать хоть минутку. Тетю Машу поглядеть бы и сюда вертаться можно.
– Y тебя-то тетя одна... А у меня мужик хворый, нику дышный и робят двое. За ними-то кто присмотрит? Маюсь я туточки и места не нахожу... Кабы хуже не было, как в канцер посадят... Не отпустят тогда, глядишь... Врут поди дев ки, что меня на десять лет засудят. За нитки-то. Опять-таки мать я... Снисхождение выйдет. Мне робят на ноги поднять бы. Им я те нитки проклятущие взяла. Обносились вовсе, обшить надобно. Увижусь, чай, скоро... Глядишь и мужик оклемается.
Ах вы пташки, канарейки,
Вы летите далеко,
Передайте всем моим подругам, Что Катюша в земле глубоко.
– Опять эта Томка поет... Тоскливо... – тяжело вздох нула тетя Вера.
– Воробьева! – услышала Рита крик из открытой кор мушки. За мной... Дежурная нажаловалась...
– Я, – покорно подтвердила Рита. Из узкой щели кор мушки на Риту глядело лицо, худое и незнакомое.
– От кого ждешь передачу? – ровным усталым голосом спросила незнакомая женщина. «Неужто тетя Маша выздо ровела?»
– От Ломтевой, – неуверенно ответила Рита. Голос ее дрожал. Она чувствовала, что вот-вот расплачется.
– От Ломтевой? – подозрительно переспросила незнако мая женщина.
Новенькая... Раньше передачу приносила другая... Рита мол ча кивнула головой, с трудом проглотив слюну.
48
– Закосить чужую передачу надумала? – сурово спро сила «новенькая».
– Она воровка. На атаиде стояла. А ее подружка Николу Резаного из сто второй звала, – вмешалась надзиратель ница.
– Я не воровка.
– Честная какая нашлась! Товарищ начальник корпуса, она стояла на атанде. Я вам официально докладываю, – на стаивала обозленная надзирательница. И корпусная здесь... Те перь в карцер... Но кто же принес передачу?
– Ломтева! От Ломтевой жду, больше не от кого, – упря мо твердила Рита.
– Дерните ее в коридор. – Рита не видела того, кто приказал «дернуть ее в коридор». Но по голосу узнала началь ницу женского корпуса тюрьмы, или, как ее обычно называли в камере, корпуснячку.
– Передачи косишь? На стреме стоишь? – грозно спра шивала пожилая дородная начальница.
– Не нужно мне вашей передачи. Я тетю жду!
– А дядю ты не ждешь? – усмехнулась надзиратель ница.
– Подавитесь вы ими! – в отчаянии крикнула Рита.
– Ты воровка? В законе? Держись! Права качать буду!
На какое-то мгновение Рита заглянула в глаза начальницы корпуса, выцветшие и пустые. Удары посыпались с двух сто рон.
– О-о-о-о, – застонала Рита. – Не бейте, тетеньки, не бейте!
– Не трожьте ее... Я звала сто вторую. Я-а-а... – услы шала Рита голос тети Веры. Он рвался сквозь толщу окован ной железом двери, бился о стены узкого коридора, летел к закрытому наглухо окну и, ударившись о стекло, бессильно падал на цементный пол и, всхлипнув, как обиженный ребе нок, замирал и вновь рождался: «Не тро-о-о-жь-те!»
– Обеих в карцер! На семь суток! – приказала началь ница корпуса и брезгливо плюнула Рите в лицо.
49
ВАЛЬКА БОМБА
Тетя Вера и Рита в карцере сидели порознь. Риту поса дили в третью камеру, а тетю Веру в самую последнюю, в седьмую. В двухметровой толще стены прорублено узкое, как бойница, окошко двадцать пять на пятнадцать сантиметров.
Со двора окно прикрыто куском железа, в котором просвер лено восемь отверстий. Каждое – не толще ученического карандаша. До него не дотянешься, даже если встанешь на каменную кровать, сверху обшитую досками. На этих крова тях-гробиках, два метра в длину и сантиметров сорок пять в ширину, с удобством разлеглись две воровки в законе. Осталь ные восемь наказанных, и среди них Рита, тесно прижимались друг к другу, грея теплом своих тел холодный, сырой пол.
О том, чтобы лечь, не мечтал никто. Вся камера – три метра в длину и полтора в ширину. Почти половину ее занимали гробики, занятые воровками.
Рита не спала всю ночь. Гробики... Гробы... Они спят на них, как в могиле... Соседка Риты, молодая хрупкая девушка, всхлипнула во сне и скороговоркой пробормотала что-то нев нятное. Умереть бы... Жить охота... Не привиделась мне тетя Маша тогда... Я же все помню... И что говорила, и как шла...
А папу я не вижу даже во сне... Скорее бы утро... Хлеб дадут...
Маленький кусочек... Триста грамм... В камере пайки боль шие... Вот бы соли достать... И чесночку... Почесночить короч ку... На третий день суп дают... Горяченький... Согрелась бы...
Если бы я тете Маше сказала, она бы меня не пустила к Киму... Она думает, что она виновата... Неправда, я сама напи лась там... Раньше не пробовала, не знала, что оно такое...
Супцу бы похлебать с грибами... Тетя Маша умела варить....
Папа завсегда конфет приносил... Мне побольше, Павлику по меньше... Папа сильный был... К потолку меня подкидывал.
Я смеюсь, ногами болтаю... Он тоже смеется... Весело... А отец у Кима депутат... Он же за народ... Нам всегда так в школе говорили... и в пионерском лагере... Мы еще там на костре картошку пекли... Лагерь... Засудят теперь и в лагерь пошлют...
Не засудят. У нас только врагов народа наказывают... Это тех,
50
что жучков разных в хлеб бросали, битое стекло в масло сыпали... Людей травили. А тетю Веру? – Рита не заметила, что одна из законниц села на гробике, лениво зевнула и нача ла тихо-тихо себе под нос мурлыкать песенку: Говорила я ей на разводе:
Ты за зону теперь не гляди, И не думай совсем о свободе, Срок огромный у нас впереди.
– Подъем! – зычно объявил дежурный и громко, по-хозяйски, затарабанил ключом по двери.
– Помолчи хоть ты, Кира. Тот гад поспать не дает и ты воешь.
– Вставай, Лизунчик, не дрыхни. Сейчас жабы приле тят, – жизнерадостно тормошила Кира свою напарницу.
– Жабы, жабы... Ты, Кира, по-человечески говорить не научилась. Горбыли, Кира, птахи, птеньчики... пайки кровные...
А ты – жабы!
– Васек Ротский всегда горбушки жабами звал. А Васек – старый вор. Он еще при царе в арестантских ротах чалился, потому и кличка у него Ротский. И с Антошей Осесе я жила, он тоже...
– Получайте хлеб! – крикнул надзиратель.
– Всегда готовы, гражданин начальник. Десять жаб. Точ но, начальник, как в аптеке. – Когда закрылась кормушка и шаги надзирателя заглохли в глубине коридора, Лиза вопро сительно взглянула на бывшую супругу Ротского и та утвер дительно кивнула головой.
– Поднимите руки, кто пришел вчера. Раз, два, три, четы ре – точно. В первый день вам не положено штевкать всю жабу. За половину мы вас казачим.
– Казачите? – не поняла Рита – Забираем себе и берляем, жрем за здоровье ваше, а в брюхо наше, – глумливо пояснила Кира.
– Ворам в законе так делать не положено. Вы можете казачить за тряпки, за дачку, за табачок, но за кровную пайку под самосуд пускают. Я в Марлаге, в Дальлаге, в Нарлаге, на бухте Ванина чалилась и воровские законы знаю не хуже тебя, – запротестовала соседка Риты, но не та, что стонала
51
во сне, а другая, широкоплечая мужеподобная баба. Ее при вели в карцер вчера, поздно вечером.
– Молчи! Ты руку не поднимала. Я тебе всю жабу отдам.
Я вижу: ты бывший человек. Не хочешь к нам, притырься среди фраерих. А законы ты знаешь довоенные. Тогда за жа бу убивали. Антоша Осесе в прошлом году в Киевской тюряге казачил за жабы фраеров. И люди сказали ему, что правильно.
– Ты не путай, дорогуша, камеру с трюмом. В камере положено казачить за горбушку, а в трюме – не положено.
– Где такой закон? На каком толковище его качали? – не сдавалась Кира.
– Дальше солнца не загонят, меньше триста не дадут.
Слыхала такое? А в трюме сколько дают? Триста. Мне сам Зонт сказал, что в трюме за хлеб не казачат, – веско закон чила соседка Риты.
Услышав магическое имя Зонт, Кира заворчала как по битая собака.
– Зонт? Он тут? В какой камере? – оживленно расспра шивала Лиза.
– В сто девятнадцатой. Позавчера пригнали. Крикну ему – и в железный ряд тебя, Кирочка, спущу.
– А ты кто? – робко спросила Кира. От ее наглости не осталось и следа.
– Валька Бомба!
– Валюха! Бомбочка! Что ж ты сразу не сказала?! Ло жись со мной! Гробик большой! – заюлила Кира.
– Горбушки раздай! – приказала Валька. – Надо будет, на парашу тебя посажу, а сахма лягу. Я вчера не захотела мараться.
– Валечка! Мы жабы честно на троих поделим. Я уже пятый день в трюме. Жрать охота... – жалобно заныла Кира.
– Раздай хлеб, порчушка! – рявкнула Валя.
Кира поспешно раздала хлеб.
После завтрака Бомба подошла к Кире и с размаху вле пила ей пощечину.
– Не имеешь права! Y хменя мужик... – истошным голо сом завопила Кира.
– То мужик, а то ты. Воровка не ршеет права сама раз52
давать хлеб. Ты больше не человек. Канай с гробика к параше!
Живей крылышками маши! – напутствовала Бомба Киру.
– Не уйду! Меня никто не опускал и не сучил! Толковища не было! Хочешь – ложись рядом! – отчаянно защищалась Кира.
– Слазь! Я одна спать буду! – неумолимо потребовала Валька.
– Не уйду! – захлебнулась в крике Кира.
– Голосом определяешь? Дежурника зовешь? – Могучие руки Бомбы сдавили тщедушное тело Киры. Драка длилась недолго. Победительница с торжеством потрясла пучком во лос, хрипло откашлялась и неторопливо уселась на гробике.
– Я бы еще вчера тебя выгнала. Мне говорили, что в трюме казачат за пайки. Я не верила, пока не увидела сама, – пояснила Бомба, ни к кому в частности не обращаясь.
Бывший человек, а ныне Бог знает кто, всхлипывая, уса живалась поудобнее у дверей. Кира злобно толкнула локтем соседку Риты. Выругалась длинно и грязно и попыталась лечь.
– Подвиньтесь, вы! – потребовала Кира. Женщины про тестующе зашумели.
– Куда двигаться?
– И так на параше сидим!
– Кому положено – на гробиках спят.
– Сиди, где посадили, и не рыпайся!
– Кончай базар! – властно крикнула Бомба. В камере наступила тишина.
Риту бил озноб. Отдали хлеб... Бомба добрая... Могла и не отдавать... Как дальше жить?.. Скорей бы суд... Хоть бы куда-нибудь вызвали... Помолиться, как тетя Маша молилась? – засмеют... Я и молитв не знаю... Мысли путались, рвались.
Падали в темные подвалы забытья, летели к тем светлым дням, когда еще были живы отец и Павлик, и вновь ползком возвращались в камеру. Рите вспомнился январский вечер.
Все они вчетвером пили чай. Y Павлика день рождения. На столе мягкий ситный и толстые ломти колбасы. Папа о чем-то задумался... Тетя Маша дует в блюдце, до краев наполненное чаем... Павлик украдкой бросает в стакан третий кусок са хару... А Рита смотрит на них... Ей больше не хочется чаю, даже в накладку... Впервые в жизни ее маленькое сердечко
53
охвачено смутной, непонятной тревогой. Рите казалось, или она предчувствовала? что этот счастливый вечер – послед ний... Они уже никогда вместе не сядут за стол... не будут смотреть друг на друга... Она не услышит тихого смеха отца...
ворчания тети Маши... а Павлик не станет дразнить ее по утрам. Ей чудилась ночь, туманная и промозглая. Она бредет по полю одна... Где-то далеко золотой искоркой горит костер, но дойти до него у ней не хватит сил. И на этом поле, а конца его не видать, она не встретит ни Павлика, ни отца, ни тети Маши.
– Воробьева! На выход!
Рита, не понимая, кто и куда зовет ее, послушно поднялась с пола.
– Позезло девчонке, на допрос вызывают, – с завистью вздохнула Бомба.
– Почему на допрос? – полюбопытствовала Лиза. Но ответа Рита не услышала. Дверь карцерной камеры захлоп нулась за ней. Рита стояла в коридоре у открытого окна и жадно вдыхала чистый воздух, напоенный свежестью ново рожденной весны.
V СЛЕДОВАТЕЛЯ
Следователь любезно предложил Рите сесть, спросил, как ее фамилия, где родилась и проживала, кто родные. И знает ли она, в чем ее обвиняют.
– В прогуле. Но прогулять мне разрешил сам директор.
– Сказочки, – хмуро и недоверчиво оборвал Риту следо ватель.
– И вовсе не сказочки. Не я виновата, а сын директора Ким.
– Гражданка Воробьева! Меня не интересуют посторон ние лица. Каждый гражданин несет личную ответственность за свершенное преступление. Вы обвиняетесь в прогуле и в контрреволюционной агитации согласно статье пятьдесят во семь пункт десять. Ваши враждебные действия, направлен ные против советской власти, выразились в том, что вы один54
надцатого марта тысяча девятьсот сорок пятого года в четыр надцать часов десять минут, находясь в кабинете директора завода сто девяносто восемь, злоумышленно разбили бюст великого вождя и учителя трудящихся всего мира дорогого товарища Сталина. При этом вы сказали: Я разбила Сталина.
Вы подтверждаете этот факт?
– Нет. Бюст разбил директор.
– Гражданка Воробьева! Предупреждаю вас, что за лож ные показания вы несете уголовную ответственность. В ваших интересах рассказать следствию правду, всю правду и только правду. – Последние слова следователь произнес с особен ным удовольствием. Недавно он узнал, что этими словами во французском суде приводят свидетелей к присяге. С тех пор он не упускал ни одного случая, чтобы к месту или не к месту сказать эти слова и щегольнуть хоть перед кем-нибудь глубиной своих познаний.
– Я правду и говорю...
– Расскажите настоящую правду. Материалами следствия ваша вина доказана полностью. Не советую вводить следствие в заблуждение. Это усугубит ваш у вину. Если же вы расска жете правду, суд учтет ваше чистосердечное признание и смягчит меру наказания. Так что в ваших же интересах гово рить правду, гражданка Воробьева. Клеветать па уважаемого всеми руководителя – далеко не лучшая форма защиты.
– Почему вы верите ему, а мне – нет?
– Здесь вопросы задаю я, но в порядке исключения от вечу. Y товарища Киреева имеются свидетели вашего преступ ления, а у вас таковых нет. И зачем вам лгать? Скажите обо всем не утаивая, и вы сами почувствуете облегчение. Спать лучше будете, если очистите передо мной совесть.
– Я и так хорошо сплю. В карцере...
– Не успели в тюрьму попасть и уже в карцер посади ли... Ай-ай-ай как плохо... Я могу поговорить с начальником тюрьмы, чтоб вас из карцера досрочно перевели в камеру.
Но вы должны честно признаться во всем. Вы ведь не закон ченный враг советской власти.
– Я?! Враг?!
– Ну вот видите, вам и самой ясно, что преступление вы сделали сгоряча.
55
– Я не делала ничего. Ким поговорил с отцом, директором нашим, чтобы меня освободили от работы. Потом Ким принес мне тушенку, яичный порошок и пенициллин для тети...
– Кто может подтвердить ваши слова?
– Соседи... Тетя Маша...
– Ваша тетя, Мария Павловна Ломтева, скончалась в го родской больнице одиннадцатого марта тысяча девятьсот со рок пятого года.
– Тетя Маша... умерла?.. Во сколько?!
– После двух часов дня. Так сказано в акте о смерти Ломтевой. Пока вы учиняли антисоветскую диверсию в каби нете директора, ваша тетя умирала. Она была честная совет ская гражданка, и хорошо, что не успела узнать, на какую гнусную вылазку толкнули вас враги трудового народа, – следователь говорил что-то еще, но Рита не слышала его слов, холодных, злых и назойливых. Они падали где-то рядом, кру жились в воздухе и умирали, ненужные ей, привычные и наскучившие ему.
Тетя Маша умерла... Я одна... Она приходила попрощаться со мной... Убежать? Куда? Чего ему нужно?..
– Очнитесь, гражданка Воробьева! Выпейте воды. Я со чувствую вашему горю и, если вы подпишете...
– Все подпишу...
– Вот и великолепно! Вам сразу легче станет. – Следо ватель торопливо писал. Рита, опустив голову на стол, забы лась. Больше всего ей хотелось заплакать, но она не могла.
Ты поплачь, дочка, слезами душу омой, оттает она, как льдин ка на солнышке, – услышала Рита голос тети Маши. Рита подняла голову и диким блуждающим взглядом окинула след ственную камеру. Никого... Она и следователь... И снова – поле, бесконечное поле, как тогда, в день рождения Павлика...
Мелкий моросящий дождь... Крупные капли текут по лицу...
И костер, одинокий костер... Там, где горит он, дождя нет...
Дойти бы туда... Дойти...
– Вам прочесть ваши показания, гражданка Воробьева?
Или вы их сами прочтете и подпишете? – вкрадчиво спросил следователь.
Какие показания? Я плачу... Светлее стало от слез... Что-то надо подписать. Поскорее бы уйти...
56
– Под-пи-шу...
– Чудесно! Я знал, что мы с вами по-хорошему догово римся. Вот здесь подпишите... И еще здесь... И на этой стра ничке, – суетливо подсказывал следователь. – Расписались?
Прекрасно!
Следователь спрятал бумаги в портфель и радостно потер руки. Слава Богу, дело закончено и сегодня он может вполне заслуженно отдохнуть. А вдруг девчонка назовет еще кого-нибудь? Я открою целый заговор!.. Отметят... Наградят... Куй железо пока горячо!
– Я обещал вам, гражданка Воробьева, досрочный пере вод в камеру и я выполню свое обещание. Но вы откровен но и честно должны назвать имена тех, кто толкнул вас на путь преступления.
– Имена? – тупо переспросила Рита.
– Имена и фамилии тех, кто вел с вами антисоветские беседы, уговаривал публично разбить бюст вождя, а может быть даже, свершить что-нибудь и похуже.
Фамилии? Он хочет посадить еще кого-то? Ему мало...
– Никто меня не уговаривал.
Пожалуй это так... Она сейчас плохо соображает... Подпи сала и хватит... Зато не придется мне говорить начальнику тюрьмы о том, чтобы ее перевели в общую камеру – хлопот меньше... Попробую еще раз для очистки совести.
– Гражданка Воробьева! Не запирайтесь. Следствию из вестны имена тех, с кем вы были в преступном сговоре и кто научил вас...
– Вы меня научили!
– Я-а-а?! Конвой! Отведите подследственную Воробьеву в карцер!
ВАЖНОЕ МЕРОПРИЯТИЕ
– Товарищ прокурор...
– Я занят...
– Но вас хочет видеть парторг завода сто девяносто во семь товарищ Буреев.
57
– Просите его.
– Войдите, товарищ Буреев. Вас ждут.
В кабинет прокурора вошел пожилой грузный мужчина в сером поношенном костюме. На его морщинистом рыхлом лице блуждала неопределенная улыбка.
– Проходите, Владимир Никифорович. Присаживайтесь, – радушно приглашал прокурор вошедшего. – Знакомьтесь – председатель нарсуда товарищ Ирисов.
– Очень приятно. Буреев.
– Ирисов Константин Сергеевич, – представился пред седатель, протягивая Бурееву руку.
– Давненько вы меня не навещали, Владимир Никифо рович, – журил прокурор Буреева.
– Текучка заедает, Вячеслав Алексеевич. Кручусь, как белка в колесе, минуты свободной нет.
– Y всех дел много. Мы с Константином Сергеевичем о хищениях тут до вас разговаривали. Самый злободневный вопрос для нас, юристов. На трикотажной фабрике полное безобразие творится. Обыскивают на проходных – и никако го толка. Недавно мы от одной работницы узнали, что неко торые женщины в таких местах ширпотреб прячут – прямо сказать неудобно.
– Догадываюсь, – усмехнулся Буреев.
– Вы догадываетесь, а нам каково? Дел невпроворот, а сверху жмут и жмут. Что-то я о делах разговорился. Расска жите, как у вас успехи? Жена здорова? Детишки не болеют?
– Благодарю вас. Все живы-здоровы.
– Это самое главное, Владимир Никифорович.
– Я ведь к вам по делу, Вячеслав Алексеевич.
– И вы туда же. Бедный прокурор! Никто к нему просто так не зайдет. Обязательно по делу, и по неприятному. Мы с Константином Сергеевичем одно неприятное дело решали. А
тут и вы подоспели. А я-то думал, хоть парторг чем порадует нас.
– Время тяжелое – война, – сокрушенно вздохнул Бу реев.
– К концу идет, Владимир Никифорович. Наши насту пают на всех фронтах. Гитлеру скоро капут.
58
– Поскорей бы... Но война войной, а дело прежде всего.
Я пришел поговорить с вами о работнице нашего завода Во робьевой. Она разбила бюст вождя в кабинете директора, и к тому же прогульщица. Такая наглая девчонка, вы себе и представить не можете. Обвинила директора в своем преступ лении и наговорила на его сына. Двадцать восьмой год воспи тывает советская власть, и все еще нет-нет, а попадаются такие. Я считаю, что их следует наказывать построже. Мягко телые мы. А сорную траву – из поля вон! На днях я разгова ривал на эту тему с товарищем Беленьким. Он пообещал позво нить к вам...
– Позавчера звонил. А вчера я доложил ему, что следствие по делу Воробьевой окончено. Она признала себя целиком и полностью виновной в предъявленном ей обвинении. Скоро ее дело будет слушаться в нарсуде под председательством Кон стантина Сергеевича.
– Я уже знаю об этом, Вячеслав Алексеевич. Но тут дело тонкое, щекотливое, я бы сказал. Такой отпетой преступнице, как Воробьева, ничего не стоит оклеветать кого угодно.
– Я думаю, что суд не поверит ее клеветническим из мышлениям, – твердо пообещал прокурор.
– Я уверен в этом. И полагаю, что Константин Сергеевич разделяет мою уверенность.
– Мы осуждаем преступников. Народный суд сумеет ра зобраться, где правда, а где ложь, – заверил молчавший до этой минуты судья.
– Так-то оно так... Я слышал о вашеА
м добросовестном
отношении к порученному вам делу. Только на суде могут присутствовать посторонние, и кое-кто из них поверит Воро бьевой. К сожалению, у нас есть еще враги. Не перевелись и их подпевалы. Развесит такой подпевала уши, а потом пой дет трезвонить по городу всякие небылицы.
– Не беспокойтесь, Владимир Никифорович. Я как пред седатель суда не разрешу оглашать то, что не относится к делу. К тому же Воробьева призналась в своем преступлении и при наличии свидетелей доказать ее вину будет нетрудно.
– Я надеюсь, Пантелей Ивановича на суд не вызовут?
Он страшно занят, – забеспокоился Буреев.
59
– Суду вполне достаточно его письменных показаний. Я
думаю, что заседатели согласятся с моими доводами и не найдут нужным тревожить занятого государственными делами человека, – заверил Константин Сергеевич.
– И все же лучше, если суд будет закрытым. Вы слыша ли, что дочь Пантелей Ивановича принесла в тюрьму передачу Воробьевой. Воробьева вернула передачу назад. Домна Пан телеевна раскричалась у ворот тюрьмы, стала поносить отца и брата. Грустная история... Чтоб собственная дочь...– тяжело вздохнул Буреев.
– Я очень сочувствую Пантелей Ивановичу, но не могу стро го судить его дочь. Бедная девочка больна. Она сама не пони-хмает, что говорит. Ее освидетельствовал наш психиатр и поста вил диагноз: шизофрения. Он объяснил мне, что в начальной стадии этой болезни душевнобольные особенно нетерпимы к близким людям. В лечебницах они мирно разговаривают с обслуживающим персоналом и ведут себя как нормальные люди. Но стоит появиться родственнику, как эти «нормальные»
люди начинают бесноваться. В юридической практике извест ны случаи, когда душевнобольные, такие, как Домна Панте леевна, оговаривали и убивали своих родителей. Бедный отец!
Сколько ему пришлось вынести за свою жизнь... А под старость с дочерью случилось такое несчастье.
Охо-хо-хо-хо, – сокру шался судья.
– Как жаль, – сочувственно поддакнул Буреев, – и ведь находятся такие близорукие люди, что бред больной девушки принимают за чистую монету. Плохо мы работаем. Не сумели до конца перевоспитать отдельные личности.
– Во многом виновато капиталистическое окружение, Вла димир Никифорович. Родимые пятна капитализма и ядовитые бациллы буржуазной идеологии всё еще проникают в нашу среду. Но мы их выкорчуем, выжжем калёным железом!
Последнюю фразу прокурор произнес громко и отчетливо, чеканя каждое слово.
– А пока приходится бороться и не допускать распро странения этой заразы. Вот поэтому я и настаиваю, а товарищ Беленький согласен со мной, что суд над Воробьевой должен быть закрытым. Не о себе хлопочу, а об интересах нашей
60
родной советской власти. Если Воробьева подорвет авторитет директора, завтра рабочие на меня, как на парторга, косо поглядывать начнут. Недоверие к руководителям – страшная вещь. Оно влечет за собой анархию, дезорганизацию производ ства и, в конечном счете, снижает трудовой энтузиазм. А это на руку только врагу.
– Как же нам получше провентилировать этот вопрос?
Хочется так, чтобы овцы целы и волки сыты. По закону закрытому суду подлежат особо опасные государственные пре ступники...
– Вячеслав Алексеевич! Неужели Воробьева, допустившая неслыханную демонстрацию, чему я сам очевидец, не являет ся опасной государственной преступницей? Тогда кто ж е пре ступник?! – Буреев широко развел руками.
– Вы правы, Владимир Никифорович. Но я как прокурор в затруднении. В законе ясно сказано, что закрытому суду подлежат только те преступники, чье преступление связано с государственной тайной. Конечно, слова и действия Воро бьевой – государственный секрет. Но слишком много людей прослышали о ее злодеяниях, и как нарочно – эта малопонят ная несведущим в медицине людям болезнь несчастной Дом ны Пантелеевны. Надо все сделать аккуратно и в высшей степени осторожно. Помогите нам, Константин Сергеевич.
– Помочь? Чтоб суд был по форме открытым, а по су ществу закрытым? – неосторожно брякнул судья. Проку рор недовольно поморщился.
– К чему такие ненужные уточнения...
– Я думаю сделать так, Вячеслав Алексеевич. Будем су дить Воробьеву открытым судом, но в боковой комнате. В
зале человек тридцать помещаются, а в боковушке от силы восемь, не считая членов суда. Двое конвоиров, подсудимая, прокурор, трое свидетелей и защитник. Вот вам и восемь че ловек. Во время ведения судебного расследования я никому не разрешу входить.
– Отлично, Константин Сергеевич! А кого вы предпола гаете взять заседателями?
– Y меня есть на примете двое проверенных товарищей.
Перед слушанием дела Воробьевой я призову этих товарищей к исполнению их гражданских обязанностей в суде.
61
– Кто они? Если это не секрет.
– Какие у нас с вами секреты, дорогой Вячеслав Алек сеевич. Один бывший завскладом Охрименко, его оговорили в хищениях и взятках, а вы...
– Помню, помню, – торопливо перебил прокурор. – А
другой?
– Кузьминых. Y него, правда, дед по матери раску лачен...
– Не стоило бы рисковать, – осторожно заметил про курор.
– Он товарищ надежный. Во время коллективизации сам лично указал, где прятал хлебушек дед. Много кулаков разо блачил...
– Что ж... Кандидатура хорошая, – согласился прокурор.
– А кого вы посоветуете мне назначить Воробьевой за щитником?
– Переверзева. Очень хороший защитник, – чуть помед лив ответил прокурор.
– Хороший? – встревоженно переспросил Буреев.
– Исключительный! Y него, правда, немного красноречие хромает, заикается он. Но можно ли судить человека по одно му физическому недостатку? Все мы не лишены их. Перевер зев товарищ идейный, выдержанный, и, как всякий настоящий патриот, ненавидит врагов Родины. Он не затруднит работу суда. Напротив, поможет Константину Сергеевичу.
– Вот мы и договорились, – облегченно вздохнул парт орг, – не смею вас задерживать. Я в двенадцать на совещание к директору приглашен.
– До свидания, Владимир Никифорович. YcnexoB вам в труде и личной жизни! Передайте привет жене, дочке. Дочка-то растет? – сердечно пожимая руку Бурееву, спрашивал проку рор. Буреев расцвел.
– Растет, Вячеслав Алексеевич. Она у меня меньшенькая.
Шустрая такая, за ней глаз да глаз нужен.
– Желаю ей вырасти вот такой, – прокурор поднял руку высоко над головой. – И, главное, пусть не болеет. А то случит ся беда, как с Домной Пантелеевной... Жаль Пантелея Ива новича.
62
– Очень жаль... Только моя Раечка девочка здоровая. Та кой болезнью, как у Домны Пантелеевны, она до седых волос не заболеет. Я за ней слежу.
– Заходите ко мне почаще сюда, а лучше домой.
– Приду, Вячеслав Алексеевич. Передайте и вы привет своей супруге. Счастливо оставаться.
ЭЛЬКА ФИКСА
– И пошто я голос подала? Не подала б голоса и сюда, глядишь, не заволокли б. А тепереча на суду том дознаются, что провинившись я. Небось не помилуют. Вдвое спросят.
– Скажите, тетя Вера, что не вы лазили на окно.
– Не поверят. Я ведь пошто в дверь-то шибать зачала: Нюська на меня окрысилась и в крик: доложи, мол дежур ным, что ты звала сто вторую, а то тот Воробей дурной – ты, тоись – на меня покажет, я тогда обеим вам башки посши баю. Испугалась я и ну в дверь стукать.
