Текст книги "Я увожу к отверженным селениям. Том 1. Трудная дорога"

Автор книги: Григорий Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

Здоровый у меня был организм... Излечилась без помощи кол лег... регенерация... любопытное явление... Как жаль, что не наблюдали за течением болезни... описать бы этот случай, не упоминая, кто и кому нанес травму... Как нанесли – это ваяс-но для травматологов... ценный материал... Сама я могу рас332

сказать чисто субъективно... Кому рассказывать и когда? Вре мени нет... Третий следователь почему-то облюбовал немецкую разведку... и все соблазнял меня перспективой признания: спо койный сон, чистая совесть и даже усиленный паек... Этот действовал фундаментально... Он неплохо знал анатомию... прак тически на теле не оставлял следов... Голодовка... Питательная смесь: масло, сахар, сырые яйца, молоко... как на курорте два месяца кормили. Во время искусственного кормления по жи воту били редко... Желудок обожгли – и никакой язвы...

Удивительно устроен человеческий организм... Когда же меди ки разгадают его тайну? Нескоро... Природа трудилась мил лиарды лет... запас прочности очень велик... За что же меня арестовали? В разговорах я иногда бывала невоздержана... об винения в агитации не предъявили... Может решили, что эф фектнее обвинить в чем-нибудь драматическом? Разведка – звучит, отравление – тоже неплохо... А болтовня? Кто же донес? «Секрет, Ивлева, вам знать не обязательно». «Конечно, гражданин следователь, к чему мне знать, за что меня держат в тюрьме? Инквизиторы, обвиняя в ереси, разрешали обвиня емому назвать пять-шесть имен тех, кто по его мнению мог сделать на него донос. Если он угадывал в одном из пятерых доносчика, то его вызывали инквизиторы и обвиняемый мог возражать против его доноса. Вы не называете имен тех, кто оклеветал меня». «Вы говорите, заключенная Ивлева, и мы их мигом сюда притащим. Об этом и разговор веду. Назовите всех своих сообщников, подпишите, что состояли на службе у империалистических разведок и еще что-нибудь делали. Публич но осудите себя и тех, кого народ судит сейчас. Следствие будет окончено. Пальцем вас никто не тронет. В слабосильную ка меру переведут. Там хлеба на сто грамм больше дают и суп густой, с белой вермишелью. Картошка чищенная, кровать.

О вас заботу проявляю, заключенная Ивлева». Пережила... Пол тора года следствие шло. Обвинения так и не предъявили... Я

до самой войны по наивности думала, что произошла ошибка...

просила разобраться в недоразумении, пока не надоело писать...

Как перед смертью я сегодня вспомнила все... Плохое, говорят, быстро забывается... А хорошее? Как мерзко поступили с Ри той... Больная тетя... Лекарство... Прыщеватый дегенерат... На силие... Рита не говорила, но он изнасиловал ее... тюрьма...

333

лагерь... Убийство Ани... Капитан... Где ж она взяла силы вы нести все это? Если бы сейчас кому-нибудь из этих скотов была б нужна моя помощь и мне бы сказали, что в обмен освободят Риту... Помогла бы я им? Обманут подлецы... Верить нельзя ни на гран... Но если допустить невозможное, и они сдержат свое слово... За Риту я бы спасла работника управ ления... а сколько бы жизней я погубила? Выздоровеет мой па циент – без дела не усидит... Лучшее доказательство – Гвоздевский... Не одна такая Рита поплатится жизнью... Буду рас суждать беспристрастно... Разве зло в Гвоздевском? Полков ника захменят другим, и тот, другой, пойдет по его пути... Свято место пусто не бывает... Я – не одна врач в лагере... Если бы вчера не вышла Лида... Наивная девочка... глупая... Ей бы с парнем своим целоваться... Ночью ее забрали... Сказали в ба рак... А вдруг на вахту?! Она хмолодая, красивая, беззащитная...

Кто ее спасет? Я заговорила – меня по зубам... Что это зубы вздухмалось считать на старости лет? Не нужны они скоро будут... Неужели и с Лидой?.. Глазенки у нее быстрые... сме лые... шалунья была... Сердце... хоть бы кольнуло в последний раз! Рита... Лида... Почему не я?! Старая... трусливая... покон чить с собой сил не хватает. Думаю... Думаю! А они, дети мои, умирают... Если бы поменять свою жизнь на чью-нибудь моло дую!.. Спать, доктор, вы всю ночь не спали! Не мечтайте о не достижимом... Утрите глаза, стыдно плакать... Стыдно? А Лиде в глаза не стыдно Схмотреть? Вы спасли Гвоздевского, вы и отвечайте, доктор! Перед Ритой! Перед Лидой! Смотрите, что вы наделали, и не отворачивайтесь... Вам плюнули в лицо?

Ударили вас? Какая трагедия, доктор... Имейте мужество взгля нуть в глаза Риты, Лиды, Кати! Это ваше милосердие! Это ваша гуманность! Вы спасли Гвоздевского! Вы! Я! Я! Но не могу же я вечно мучить себя! – Любовь Антоновна забилась в угол. Обхватив руками ноги и подтянув колени к подбород ку, она долго всхлипывала, прижимаясь щекой к полу. Ласко вый сон, бесшумно и мягко, подкрался к усталому телу докто ра. Ей снилась русская печка, горячая, пышущая жаром. Она пыталась забраться наверх, но кто-то, в доме было темно и она не видела – кто, сидел на печи, толкал ее, стоило ей прибли зиться к теплой лежанке. «Сюда нельзя!» – твердил невидимый хозяин печи. «Я замерзла, пустите», – просила Любовь Анто новна. «В погреб беги погрейся! Там снегу много», – отвечал все тот же голос. «Снег холодный, я обогреюсь на печке, уйду», – дрожа всем телом, упрашивала Любовь Антоновна. «На льду грейся! Он горячий!»

– Проснитесь! – выкрикнул кто-то над самым ухом.

Еще не придя в себя, Любовь Антоновна почувствовала на своем плече чью-то руку и услышала голос капитана: – Проснитесь, доктор!

Любовь Антоновна с трудом открыла слипшиеся от сна глаза.

– Уйдите, капитан! – попросила она, поднимаясь с пола.

– Вы пойдете со мной, доктор...

– Уже?

– Что «уже»?

– Попытка к побегу? Слава Богу!

– Вы бредите, доктор! Часа через три поезд. Всех пятерых в больницу, – торопливо объяснял капитан. – Полковник болен. Опасно...

– Оставьте свои шутки, капитан, – вяло отмахнулась Любовь Антоновна, пытаясь присесть на пол.

– Умирает, доктор, честное слово!

Может и правда...

– Где Рита?

– Воробьева что ль? В бараке сидит, ждет этапа.

– А Лида?

– Какая еще Лида?

– Та, что вчера жаловалась на вас.

– В соседней камере, где ж ей быть.

– Ее ночью увели из карцера. Вы догадываетесь, куда ночью водят девушек?

– Бугаи! Жеребцы! – капитан длинно и грязно выругал ся. – Женщины должны охранять женские командировки.

Попробуй загони сюда в глубинку вольных баб. Не едут они!

Разбегаются!

С Лидой все кончено... Гвоздевский болен... Это не поме шает ему распорядиться напоследок... Остается одно – запрет ная зона!

– Пошли, капитан! Я его вылечу...

335

– Какое там вылечить! До больницы бы дотянул... Синий он, как жеребиный залупа. Простите, доктор, чуть не зару гался.

– Я отдохну минутку, – попросила Любовь Антоновна, когда они вышли из карцера, – голова закружилась. Отойди те подальше, капитан, мне нехорошо.

До запретной зоны шагов тридцать... Успею?

– Товарищ капитан! – послышался с вахты звучный голос надзирателя.

– Чего тебе? – спросил капитан, поворачиваясь в сто рону вахты.

Любовь Антоновна побежала. В эту минуту она не ощу тила ни слабости, ни дрожи в ногах. Она видела одну цель – безобидную тонкую проволоку. За ней – покой, тишина и пет ии лагеря, ни Гвоздевского, ни капитана... Отмучилась! Отму чилась! – кричало сердце. Перепрыгну проволоку, она совсем невысоко над землей. На забор... можно... не лезть... Охрана...

обязана... стрелять...

– Заключенная к запретке бежит! – услыхала Любовь Антоновна крик.

Это... хорошо... Часовые... на вышках... успеют... пригото виться... Лишь бы добежать... С первого выстрела – конец...

– Куда вы, Ивлева?! Назад! Не стреляйте! Не стреляйте!

– на бегу кричал капитан, огромными прыжками настигая доктора. – Не стреляй, мать твою... – бешено заорал капитан, увидя, что часовой на ближайшей вышке взял автомат на из готовку.

Выстрелит... шаг... не послушает... шаг... назло капитану...

последний шаг! прыжок! Не споткнулась! Ноги Любовь Ан тоновны коснулись вскопанной земли запретной зоны.

– Не стреляйте! – услышала Любовь Антоновна совсем рядом голос капитана. В ту же секунду удар в спину опроки нул ее.

– Я те стрельну! В меня попадешь! Дурак! – орал капитан, прикрывая своим телом доктора. – Взбесилась! Чумовая! – ругался капитан, оттаскивая Любовь Антоновну подальше от запретной зоны. – Я успел толкнуть вас сзади. Пристрелил бы вас этот полоумный.

336

Жива... не судьба... – удрученно подумала Любовь Анто новна. Ей хотелось плакать, кричать, но в самом заветном уголке сердца теплилась робкая радость жизни. Она пыталась подавить ее – и не могла. Капитан до самой вахты не выпускал из своей широкой ладони руку доктора.

– Гвоздевский в казарме. На носилках его принесли из дома... Концы отдает... Мотор у его дрезины забарахлил... На ручной дрезине до больницы скоро не доедешь... Поезд и по давно сутки будет идти. Позвонили, что врачи приедут часов через восемь. Вы только осмотрите его, скажите что с ним, а уж лечить или не лечить – дело ваше,– пояснил капитан, когда они вышли за зону.

– Лиду приведите...

– Морока мне с вами, доктор. На работе ваша Лида... Я

что ли этих жеребцов учил! Ухожу скоро с этой работы. Умрет полковник – отвечу я. Сам Орлов звонил... Велел лично вас к Гвоздевскому приставить, пока врачи не прибудут. Вы по селектору объясните врачам, чем он болен... С желудком у него плохо...

– Передайте Орлову, что я отказываюсь лечить Гвоздевского.

– Уже намекал... Орлов слушать не хочет: вниз головой, говорит, повесь Ивлеву, а лечить заставь.

– Исполняйте, капитан, что вам велят старшие.

– Нервы у вас железные... Только что чуть не усоборо-вали вас – и шутите. Силища!

– Я не шучу... Даю дельный совет. Вниз головой не так уж плохо: кровоизлияние в мозг, потеря сознания – и никакой болы... Орлов не глуп.

– Что вы стоите, доктор? На меня пятно падает... Прошу...

Я лишнее наговорил полковнику... Повздорили мы... Он скажет охране – мне несдобровать...

– Какое мне дело до вас... Позовите Лиду. Я поговорю с ней и пойду к вашему полковнику.

– Навязались вы на мою голову! Где я вашу Лиду найду?!

С какой она бригадой вышла на работу? Сдохнуть бы ему!

Вертаемся на вахту! Поспешите, доктор! – приказал капитан.

Войдя в караульное помещение, капитан спросил надзи рателя:

337

– В какой бригаде работает заключенная Васильева?

– Не могу знать, товарищ капитан.

– Я один все могу знать! Не солдаты, а... От кого смену принял? Знаешь? Сбегай и позови.

– Старший сержант Уманский, который дежурил ночью, еще не ушел в казарму.

– Задержался в зоне?

– Так точно, товарищ капитан!

– Шляются после дежурства по зоне! Не положено! Зови его! – надзиратель, небрежно козырнув, вышел.

– Дисциплинка! Распустились! – ворчал капитан. – Нянь ку им нужно хорошую: утром в морду, вечером – по хребту поленом, а на ночь глядя – ремнем по голому заду.

– Помолчите, капитан, – попросила Любовь Антоновна.

Надзиратели, их было трое, как по команде посмотрели на доктора. Один из них шагнул к ней, двое других вопро шающе взглянули на капитана.

– Отставить! – приказал капитан ретивому надзирателю, заметив, что тот протянул руки к Любови Антоновне.

– Мне-то что... Пусть она хоть на голове ходит, если вы разрешаете, – обиженно пробормотал надзиратель, возвра щаясь на место.

Как воспитали этих людей... Тупое подчинение началь нику... Добровольное обожание... Холуйская преданность... Ка питан ругает их, как мальчишек... я вступилась – и они же поднялись на меня... Возможно, им стало обидно, что какая-то заключенная смеет советовать самому капитану... Если уж она самого капитана не боится, думают они, то меня и подавно...

Оскорбленное самолюбие... Злоба... против нас... За то, что жи вут в глубинке из-за нас... Хитрая машина... Жертвы виновны во всем... страшная сила...

– Товарищ капитан! Старший сержант Уманский и заклю ченная Васильева прибыли по вашему приказанию. Они ждут вас у вахты, – отрапортовал надзиратель, которого послали разыскивать Уманского.

– Васильева не на работе?

– Она чокнулась, товарищ капитан. С ума сошла, – счел нужным пояснить надзиратель.

338

– Без тебя понимаю, что чокнулась – значит с ума сошла.

Заведите ее сюда.

– Есть завести на вахту заключенную Васильеву! Сержан ту У майскому гоже войти?

– Не нужен.

Лиду ввели в караульное помещение.

– Я маленькая... Не трожьте меня... К маме пустите, – просила Лида, вырываясь из рук надзирателей.

– Попросите всех выйти, капитан! Оставьте меня с боль ной одну, – властно приказала Любовь Антоновна.

Надзиратели растерянно переглянулись. Капитан смешался.

– Опасно с ней, доктор... Набросится, – неуверенно воз разил он.

– Я настаиваю! Или идите к Гвоздевскому сами!

– Товарищ капитан! Мы не имеем права во время дежур ства покинуть караульное помещение, – возразил один из над зирателей, не дожидаясь, пока заговорит начальник.

– Никто не гонит тебя с вахты. Отведите Васильеву в ком нату повара. Я с доктором тоже пройду туда, – распорядился капитан.

Возле комнаты, где жила Люська, Любовь Антоновна оста новила капитана.

– Выгоните повара!

– Вон! – коротко приказал капитан.

Люська, она перед их приходом лежала на матраце, он был брошен на деревянный топчан, пулей выскочила из ком наты.

– Уйдите, капитан. Я должна ее осмотреть.

Оставшись наедине с Лидой, Любовь Антоновна села на топчан.

– Расскажи, Лида, что с тобой произошло.

– Я не помню, – шепотом ответила Лида, пугливо погля дывая на дверь.

– Не бойся! Никто не подслушает. Я проверю сама, – Любовь Антоновна на цыпочках подошла к двери и рывком открыла ее. Капитан стоял шагах в пяти от дверей.

– Отойдите подальше, капитан.

– Но вы, доктор...

339

– В один день два раза в запретную зону не бегают. Со мной ничего не случится. Я должна побыть с больной наедине.

– Что я, мальчишка? Подсматривать стану?

– Я проведу десятиминутный сеанс гипноза. – «Он боится гипнотизеров... Верит мне... Лида симулирует сумасшествие...

Я выясню все подробности...»

– Доктор! Вы и гипнотизер?! – с ноткой страха в голосе спросил капитан.

– Да! Уходите! – Капитан поспешно отступил. Любовь Антоновна вернулась к Лиде.

– Рассказывай! – строго потребовала она.

– Я маленькая...

– Лида! Ты прекрасно все понимаешь!

– Вы... догадались?! Я маленькая, – со слезами выкрик нула Лида.

– Выслушай меня, девочка! Я дам заключение, что ты больна, и настою, если сама останусь жива, чтобы тебя отпра вили в больницу. По дороге научу, как вести себя. Будешь поступать, как я скажу, врачи не догадаются, что ты притво ряешься.

– Вам попало за меня... Вы им скажете... Я маленькая...

– Ты очень неумело притворяешься. Я – не психиатр, но поняла. Врач специалист побеседует с тобой пять минут – и отошлет в зону и напишет, что ты симулировала. Ты слышала вчера от полковника, что симулянтов судят как саботажников?

Двадцать пять лет лагерей.

– Он грозится...

– К сожалению, полковник сказал правду. На моей памяти за симуляцию осудили не одного заключенного, на двадцать-двадцать пять лет.

– Докладывайте! Выдавайте! Я думала, вы добрая... Вы злитесь, что вам попало за меня! Надзиратели лучше вас!

Добрее!

– Не кричи! – строго приказала Любовь Антоновна. Лида притихла. – Ты глупая девчонка, не понимаешь, что гово ришь.

– Почище вас понимаю!

– Времени нет спорить с тобой. Вчера ты нажаловалась полковнику...

340

– Вы на меня за это наговорить хотите? Наговаривайте!

По-вашему не будет! Не все такие старые ведьмы, как вы! – кричала Лида.

– Тише! Услышат. Дай мне сказать. Твоя жалоба полков нику пошла мне на пользу. Он сделал вид, что рассердился, посадил нас обеих в карцер, правда, по разным камерам. Я

слышала, когда ночью тебя забирали. Полковник это сделал для того, чтобы заранее не испугать капитана. Пока мы с тобой сидели в карцере, он тщательно проверил жалобу, и она под твердилась. Полковник позвонил начальнику управления Орло ву. Орлов ответил, чтоб меня немедленно отправили на другую командировку или в больницу как врача.

– Почему же вас в больницу? А меня?

– Чтобы капитан не смог меня наказать. В больнице мне было бы лучше, но там не нужны врачи по моей специально сти. Начальство больницы согласно взять меня как психиатра.

Но у них пять душевнобольных, а чтобы держать врача – нужно шесть. Привезут тебя – останусь и я. Вот почему я и учу тебя, как надо вести себя правильно. Стала бы я о всякой девчонке задаром беспокоиться.

...У меня получается складно... никогда не предполагала, что я сумею сочинить такую правдоподобную ложь... Лида обозлена, запугана... Если я попытаюсь уговорить ее, она не поверит мне... Мало кто верит одним добрым намерениям...

Девчонка не лишена смекалки: раз выгодно мне – я ее союз ник, что бы ни произошло вчера... Я научилась лгать... Радуй тесь, Гвоздевский! Запишите себе... Только куда? В актив? Или в пассив?

– Вы мне поможете? – с надеждой спросила Лида. – Им ничего не скажете? Ничего-ничего?!

– Ты мне поможешь, а не я тебе... Я хочу отдохнуть в больнице, а без тебя я туда не попаду.

– Есть все-таки на свете правда! Перед тем, как жало ваться, я одной девчонке в бараке сказала об этом. Она меня пугала, что полковник накажет. А он вон какой хороший дядька оказался. Вчера я на него чего только не подумала. Я еще на этих оглоедов пожалуюсь, которые меня почыо из карцера забрали... Один хороший надзиратель, а другие...

– Расскажи мне, что с тобой случилось ночью.

341

– Зачем вам? – насторожилась Лида.

– Я передам начальнику управления, когда буду рабо тать в больнице врачом. Расскажу, что заключенных сводят с ума, и он строго накажет виновных. Ты не собираешься им прощать?

– Заразы они!.. Все! Только один хороший. Он вел меня из карцера.

– Чем же он тебе понравился? Красивый? – Лида улови ла насмешку в голосе доктора.

– Вы не смейтесь над ним. Я его в лицо не разглядела, темно было. И вообще я на мальчишек не заглядываюсь, очень нужны они мне, – Лида наморщила нос.

– Наверно нужны, если защищаешь.

– А вот и нет совсем. Меня на свободе парень ждет, не го что эти вахлаки. Только тот надзиратель спас меня. Не он бы, мне знаете, что было бы! Боязно и подумать.

– Ты расскажи мне обо всем, чтобы невиновного не на казали, – равнодушно предложила Любовь Антоновна.

...Что это? Чья-то хитрость? Или...

– Пришли за мной в карцер двое. Вы стали говорить, что неправильно почыо уводить из карцера, а второй надзиратель открыл дверь в вашу камеру и ударил вас. Когда мы вышли, первый его ругать стал: «За что, – спрашивает, – старуху ударил?» Тот плюнул и ушел. А я с хорошим надзирателем осталась. Он говорит мне: «Наши дежурники, – он ругатель ное слово сказал, я не буду его повторять, – тебя хотят». Сами догадываетесь, чего они хотели. Я заплакала и говорю ему: «Я

девчонка! Я пи с одним мальчишкой не целовалась даже...

Я на вас жаловаться буду, вам всем попадет». Тогда надзира тель тот испугал меня совсем: «Дура ты! Они в карты играли и один выиграл. Он и начнет. Когда сделают все, разденут тебя догола, на живот бутылку самогонки поставят, будут пить. А выпьют – на твоем животе в буру сыграют. Они так заранее договорились. Я своими ушами слышал». «Врешь ты все! – говорю ему. – Не делают так с живыми людьми. В

какую буру?» – спрашиваю я его. «Игра так называется – бура. С заключенными девчонками так часто делают». Я как услышала от него такие слова– и в слезы. Стала просить его, чтоб он спрятал меня где-нибудь. «Где я тебя спрячу? – гово рит он. – В зоне везде найдут. Ты сделай так: полезут к тебе, а ты кричи, что больная». «А я и правда больная, – говорю я ему, – я простыла, кашляю, из носа течет». «Малохольная ты, – говорит он мне. – Кого твой нос напугает. С туберкулезом такие дела делают, а ты – кашель. Скажи, что сифилисная, тогда, может, и не тронут. Не побоятся сифилиса – дурочкой прикинься. Волосы распатлай и базлай погромче. Плюйся, ори, царапайся. Увидишь, что все равно лезут, – в штаны делай и снимай их. Заметят они, что ноги у тебя в говне, – ни один не тронет. Ты еще и руки мажь, и лицо. Наши чокнутых боятся, сразу в барак отведут». Я все сделала, как он велел. Сифилие ной себя назвала, кричать стала, а они лезут. Я наделала в штаны, лицо и руки испачкала и к ним. Они меня даже бить не стали, побрезговали: уж очень, наверно, я страшная была.

В барак отвели. Я тут и вспомнила, что на нашей улице дура чок один жил, он всегда слюнявый ходил, на лице болячки, плачет и пристает ко всем: «Дяденька, давай играться». Ему уже лет тридцать было, он выше моего папки, а всех, даже мальчишек, дяденьками звал. Ударит его кто, у нас на улице мальчишки озорные, обижали его, он плачет и кричит: «Я ма ленький. Дядя побил меня». Ну и я решила так же притворять ся, хочу, чтоб увезли меня отсюда, плохо очень в глубинке.

Начальства близко нет, вот они и мучают нас. Если б в Москву написать обо всем, их бы тут половину разогнали. Не дойдет до Москвы письмо – перехватят они, – тоскливо закончила Лида.

...Как дико и безобразно хотели надругаться над ней... Толь ко случайность спасла ее. Случайность? Разве все надзиратели такие, как те, что хотели играть в карты у нее на ... Гнусно!

Отвратительно! Впрочем, как им здесь заполнить время? Парни молодые, здоровые... Женщин нет, развлечений – никаких...

Глушь! Одичали. Каждый день им внушают, что мы фашисты, убийцы, палачи... Прямо не учат, что убивайте или насилуйте врагов народа, до этого дело не дошло... А косвенно? Если он убийца, почему я не могу его убить? Почему не изнасиловать красивую девушку, которая помогала фашистам? Начальство не накажет... Совесть? Ей можно наших людей предавать, а мне нельзя с ней развлечься? Я из-за нее кормлю комаров...

Мерзну зимой... Вот пускай она и расплачивается... Так думают

343

те, у кого осталась капля стыда... «Среди охраны, – призна вался Гвоздевский, – много уголовников. Совершил солдат кра жу, убийство или что другое, и его ставят перед дилеммой – или в лагерь за свершенное преступление, лет на десять, не меньше, или в глубинку, охранять политических». Для преступ ника никакого третьего пути и самого выбора не существует.

Вместо -лагеря он идет охранять нас. Такие охранники и без команды сверху натворят больше, чем способен придумать че ловек в горячечном бреду... Но откуда же берутся такие, как Лидин спаситель? Она все еще верит в то, что наверху ничего не знают... Верит, что если узнают, то попадет всему лагерному начальству... Смешная иллюзия... Может, ей легче с такой наив ной фантазией?.. Не верить ни во что – трудно... Не стану я разубеждать... Жизнь научит ее... Десять минут кончаются... Са мое главное, – объяснить ей, как вести себя более или менее естественно... Даже несколько дней в больнице пойдут ей на пользу... Ее не разоблачат, если я буду там... Попробую обу чить... Какая богатая практика... Чем только не приходится заниматься. Самое главное, что с ней ничего не случилось...

Кто ее спаситель, какие мотивы им двигали – неважно... Y нее легкий нервный шок... Дня через три она окончательно придет в себя... Сорванец! Настоящий мальчишка... Старой ведьмой меня обругала... Я, наверно, похожа на бабу-ягу: брови сро слись, волосы взлохмачены, зубов нет... Для полного сходства ступы и помела не хватает... – Любовь Антоновна улыбнулась краешком губ.

– Тебе не о Москве надо думать, это еще успеется, а о том, как бы врачи не разгадали твоей игры. «Я маленькая» – это нс годится.

– Почему ж е нашему соседу верили, а мне нет?

– Y него внешность другая. Глаза бессмысленные... ну, как бы тебе сказать: похожи на оловянные или стеклянные.

– Верно. Y нас мальчишки дразнили его оловянным гла зом. Как вы угадали? Может, вы у нас в городе жили?

– Не жила, – рассеянно ответила Любовь Антоновна.

...Что ж придумать?.. Галлюцинация? Слуховая? Она дол жна все время к чему-нибудь прислушиваться, рассказывать о голосах. Они то пугают ее, то говорят о необыкновенном. Y

Лиды не хватит фантазии... Зрительная? Страшные образы...

344

крик, испуг на лице... Не сумеет... Депрессия?.. Тоска... бред...

жалобы... Все сгнило внутри.... Она не выдержит... Гебефре ния? Такое, пожалуй, не под силу самому искусному актеру: говорливость, слезы, бред, маниакальность... Надо быть или гениальным артистом, или больным... Бред величия? Ну, ка кая из нее царица Савская?! Не похожа. Преследование? Со всеми скандалить или ото всех прятаться. Отпадает... Идеи воздействия? Ее гипнотизируют, действуют радиоволнами... – не справится... Кажется, я придумала...

– Нашла! – радостно воскликнула Любовь Антоновна.

Лида изумленно посмотрела на нее. – Y тебя есть брат?

– Y меня две сестры, а братьев нет.

– Это хорошо.

– Чего ж тут хорошего? Был бы брат, я бы как вышла отсюда, все равно меня освободят, и еще судье попадет, за то, что меня невиновную осудил. Все бы я ему рассказала. Он бы поймал вчерашних надзирателей и дал бы им прикурить.

– Помолчи, Лида. Приедем в больницу, ты ни на какие вопросы не отвечай. Спросят, как фамилия или сколько лет, ты молчи или говори одно и то же: «Y меня был брат, он умер. Его схоронили. Я хочу к нему». И больше ни слова. Не дели две ни с кем не разговаривай. Хорошенько заучи эти фра зы. Не путай слова. Каждый раз повторяй так же, как я тебе сказала. Повтори!

– Y меня был брат. Он умер. Его схоронили. Я хочу к нему, – неуверенно повторила Лида. – Не ошиблась?

– Слова ты произнесла правильно.

– Y .меня память во какая! – Лида подняла вверх боль шой палец, а сверху положила на него ладонь. – На большой с присыпкой, папка всегда так говорил, – не утерпела Лида, чтоб не похвастать.

– Ycneenib еще нахвалиться. Ты главное не поняла.

– Какое главное? Что я взаправду дурочка?

– Помолчи, егоза, ради Бога. Рта не даешь раскрыть. Y

нас две минуты времени. Ты запомнила слова, но голос у тебя очень бодрый. Когда говоришь о брате, думай о нем.

– Но у .меня его не было.

– Если б у тебя умер брат, я бы научила тебя чему-нибудь другому... Врачи глядя на тебя решат, что ты сошла с ума

345

после смерти брата. Все время вспоминаешь о нем, ничего постороннего не слышишь, не понимаешь чужие слова. Ты должна говорить, как испорченная патефонная пластинка, одно и то же, одно и то же. Представляй все время похороны бра та. Думай, как он лежал в гробу, как его опускали в могилу.

Когда вокруг никого нет – отвлекись, вспомни что-нибудь приятное: отца, мать, мальчишку, подруг... Если все время ду мать об одном, по-настоящему сойдешь с ума. Перед санитара ми не старайся, а врачам повторяй эти слова и думай, что у тебя и в самом деле очень большое горе. Не плачь, не смотри врачам в глаза, долго ты так не выдержишь, от силы – месяц.

Потом что-нибудь придумаем вместе. Повтори еще раз. – Лю бовь Антоновна внимательно слушала Лиду и, не отрывая глаз, следила за мимикой ее лица.

...Для лагерных врачей и такая сумасшедшая – пода рок...

– Смотри не проговорись начальству, а то и меня из боль ницы выгонят. Обещаешь?

– Как маме родной. Вы не сердитесь, что я вас ругала?

– робко спросила Лида.

– Некогда мне с тобой разговаривать. Начальник лагпунк та ждет.

– Куда вы пойдете с ним?

– Полковник заболел, зовут осмотреть его. Я его попро шу, чтоб он тебя сегодня в больницу направил.

– Попросите, доктор, мне боязно тут.

– Ты мне и самой нужна. Без тебя не примут меня в боль ницу. Не вздумай проболтаться, обеим нам хуже будет. Мне

попадет за то, что тебя учила, тебе – за то, что слушала. Веди себя хорошо.

– Спасибо вам, доктор.

– Сядь, Лида, отдохни, – посоветовала Любовь Антонов на, подходя к дверям. – Гражданин начальник лагпункта!..

– Идем, доктор! Не перед кем эту комедию играть. Ухожу я на днях с работы, хоть под конец человеком побуду.

...Он играет? Как будто серьезно... Перевоспитался капи тан... Светопреставление, – думала Любовь Антоновна, нето ропливо подходя к капитану.

– Позаботьтесь о Лиде, – попросила она.

346

Капитан кивнул головой. Войдя на вахту, он сказал, обра щаясь к надзирателям:

– Заключенную Васильеву до моего прихода оставьте в комнате повара. Переводить в барак запрещаю. К ней в ком нату не впускать никого.

– А Люську, товарищ капитан?

– Повара – в карцер. Обед приготовит кухонная работ ница Леонова.

– За что ее, товарищ капитан?

– Разговорчики! – рявкнул капитан. Внимательно огля дев присмиревших надзирателей, они вытянулись по стойке смирно, капитан счел нужным пояснить, – Леонова вкусней приготовит обед, поэтому я и назначил ее поваром. – Один из надзирателей улыбнулся, второй – откровенно фыркнул.

– Шутите, товарищ капитан. Разрешите узнать, за что ж повара в карцер? – осмелился спросить третий надзиратель, бросив осуждающий взгляд в сторону смеющихся товарищей.

– За пересоленную баланду, – совершенно серьезно пояс нил капитан. – Я утром взял пробу, горько от соли, есть нель зя. Не завтрак, а бурда. Повара до утра в карцер, утром – на общие работы. Письменный приказ получите по возвраще нии. Я научу ее как пересаливать! – мстительно пообещал ка питан, покидая вахту. – Казарма близко, доктор, двести мет ров. Мне вам тайно надо сказать, – почти не разжимая губ заговорил капитан, не глядя на Любовь Антоновну. Он вни мательно осмотрелся кругом, нет ли кого поблизости, и, убе дившись, что их никто не подслушивает, шепотом спросил: – Вам говорила Лизутка о Кузьме?

– О каком... Кузьме? – переспросила Любовь Антоновна, невольно убавляя шаг.

– Идите по-прежнему... заметят... об охотнике...

– Я не знаю ни одного охотника.

– Говорила! Вы с лица побледнели. Дойдет до кого – всем нам крышка.

– Я вас... не понимаю... – запинаясь, ответила Любовь Ан тоновна. Сердце билось гулко и часто, как полчаса назад, ко гда она бежала к запретной зоне.

– Не понимаете и очень хорошо. Вы ничего не слышали и не проболтаетесь.

347

– О чем?

– О том, что ничего не знаете. Y нас другой разговор бу дет. Гвоздевский помирает. Пока приедут врачи, он окачурит-ся. Вы оглядите его и по селектору скажите, что у него язва и это самое, как она...

– прободение...

– оно... Покажется вам что другое – помолчите. Врачи не святые, ошибаются. Вскроют его, всякое могут найти. А

так похоронят от прободения потихоньку и – сгорел на ра боте.

– Я не давала ложных заключений. Ошибиться, как и вся кий врач, могу, но преднамеренно установить неправильный диагноз... увольте, капитан.

– Сгубите меня, Лизутку... себя и еще кой-кого. Я вам разговор с Лизуткой устрою. Мне вы веры не дадите. Если вы промолчите, Гвоздевского вскрывать не станут. Анжелике его в радость, что сдох он... Орлов сейчас икру мечет, а как умрет полковник – успокоится.

...В высшей степени странно... Здесь что-то не чисто... Ка питан сам догадался или Лиза проговорилась о Кузьме?.. Что ж е с Гвоздевским?.. Капитан явно не заинтересован в его вы здоровлении... Y него одна цель – благополучный диагноз...