Текст книги "Я увожу к отверженным селениям. Том 1. Трудная дорога"

Автор книги: Григорий Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

– Ты права, Катя... Но может и я хоть чуть-чуть тоже права. Женщина могла умереть – не капитан... Пойми меня как человек, что я по совести, просто по совести, обязана по мочь больному.

– Правду говорят, что вы полковника из управления вы лечили?

– Не вылечила я, а... правда, вылечила, спасла его.

– Тоже, значит, пожалели?

– Ох, как трудно объяснить тебе, Катя... Я между двух ножей... Каждый – острый, как скальпель, – и прямо в сердце бьет. Гуманность, ну, человеколюбие, что ль... долг врача...

закон...

– А они-то много законы соблюдают?

– Это не те законы, Катя. Мы с тобой говорим о разных вещах... Меня учили спасать всех. Даже злейших врагов. Закон прощения, братства, любви, бескорыстия...

– Полковник, поди, тоже те законы изучал? Аль у него в одно ухо вошло, а в другое вышло?

– Не знает он их. Для него весь мир – черное и белое...

Враги и единомышленники. Не друзья, а единомышленники, думают одинаково – соратники, иначе думают – смертельные враги. Полковник не щадит таких... Противно говорить о нем.

Кто он? Топор в умелых руках. Не нужен будет – выбросят на свалку, обвинят в зверстве или ушлют на пенсию. Ненави деть топор так же глупо, как, скажем, ненавидеть Рекса.

– Я до лагеря очень любила собак... а теперь... Разумом я понимаю, что они не виноваты, но... вчера бы я убила Рекса.

Знаю, что его научили, что из него мог бы выйти верный пес, добрый, услужливый, а вот не могу смириться с ним, – приз налась Елена Артемьевна.

– Все мы такие... разумом понимаем, а сердцем – нет.

236

– Вы восемь лет в лагерях, Любовь Антоновна. Здешние порядки знаете лучше меня.

– Да, я – лагерный старожил, – с горечью подтвердила Любовь Антоновна.

– Часто вам доводилось видеть такое, как вчера?..

– Не редко... Это один из методов запугивания: принесут в зону изуродованного беглеца и показывают всем заключен ным. Смотрите, и вас то лее ждет при побеге.

– Я слыхала от Кати, что на каждого убитого оформляют акт. Аню собака погрызла, в глаза ей стреляли... Как же они акт составят?

– С Аней легче всего им справиться. Акт подпишет лекпом, а он, вы сами знаете, подпишет, что велят. Подмахнут охотники и собашник. Y Ани был топор. Напишут, что она напала на собашника, попыталась убить его, и в целях само защиты он выстрелил. Одновременно стреляли охотники.

– А разорванное горло? Аня вся искусана...

– Собаку не удержал, а с собаки много не спросишь.

Только акт никто читать не станет. Подошыот, сунут в папку и забудут. Лет через сто будущему историку, может, и попа дется на глаза этот акт, если он сохранится, но...

– Идут... – перебила Катя.

В открытые двери хлынул свежий воздух. В камеру вошел начальник лагпункта.

– Выходите, доктор, – мрачно приказал капитан.

Любовь Антоновна сделала вид, что не расслышала его приказа.

– Доктор! На выход! – сердито повторил капитан, не глядя на Любовь Антоновну.

– Y нас есть фамилии, гражданин начальник. Кто вам нужен? – с нескрываемым отвращением спросила Елена Ар темьевна.

– Не вы, доктор нужна. Ивлева.

– Я не выйду! – отрезала Любовь Антоновна.

– Я приказываю вам!

– Не возвышайте голос, гражданин начальник. Тут боль ные, – со злобой оборвала капитана Любовь Антоновна.

– Мне наплевать! – рявкнул начальник лагпункта и осек ся... – Я вас... прошу... доктор, – с усилием выдавил капитан.

237

Лицо его побледнело, глаза блудливо шарили по стене, дро жащие пальцы, короткие и толстые, коснулись узкого лба и побежали выше, немилосердно теребя жиденькую шевелюру.

– Гражданин начальник, я никого из вас ни о чем не просила. Сейчас прошу: оставьте меня в карцере. Y меня на руках больная девушка, не тревожьте ее, – Любовь Антонов на говорила тихо, вполголоса, не отрывая глаз от лица капи тана.

– Они, – капитан махнул рукой в сторону Кати и Елены Артемьевны, – отнесут Воробьеву в барак. А вы, доктор, пой дете со мной.

– Воробьевой необходим абсолютный покой. Денисова и Болдина – ослабли, они могут уронить Риту по дороге.

– Косолапов поможет, – пообещал капитан.

– Я не подпущу этого выродка к Рите. Мне рассказывали о нем...

– Молчать не научились? Ладно, доктор. Сами отнесете Воробьеву – и со мной на вахту.

– Утром нам зачитали ваш приказ, гражданин начальник.

Каждой из нас – семь суток карцера. Сегодня – первые сутки, – сухо напомнила Любовь Антоновна.

– Я отменил его. Воробьеву отнесут Денисова и Болдина.

Помогут надзиратели, те, которым вы доверяете. Вы присмот рите, когда ее переносить будут. На вахте валяется старый тюфяк. Я дам команду, чтоб его отдали Воробьевой. Навсегда!

Пусть спит!

– Вам нужна моя помощь, гражданин начальник?

– Да как вам сказать, доктор...

– Как есть, так и скажите. Прямо, и не виляйте.

– Нужна! – твердо отчеканил капитан.

– Оставьте нас одних, гражданин начальник. Дайте мне пять минут подумать. Я попрошу вас не подслушивать. Иначе...

– в голосе Любови Антоновны прозвучала угроза.

– Хорошо, доктор. – Капитан исподлобья оглядел жен щин и, ссутулившись, словно он нес на плечах невидимый груз, вышел из камеры.

– Что будем делать, Катя? Решай!

– Идите, доктор, – после долгого молчания заговорила Катя. – Загубят они нас всех, и вас...

238

– Я не выйду из лагеря живой...

– И Елену Артемьевну...

– Y нас с Любовью Антоновной одинаковая участь, – вздохнула Елена Артемьевна.

– А мне слаще вашего? Ну, выйду я отсюда живой, а радость-то какая? Ни девка – ни баба... Старик и то замуж взять побрезгует. Сирота я... Сродственников у меня не оста лось. Потому и не убегла я с Аней.

– Y всех никакой надежды впереди...

– Что правда то правда, доктор. Я другого боюсь. Началь ник наобещает, а слово держать не любит он. Ох, как не любит.

– Не пойду, Катя.

– Ступайте, доктор. Может, облегчение какое выйдет.

– Не верю.

– Я тоже не верю. Только хужему не бывать.

– А лучше будет? – с горькой усмешкой спросила Любовь Антоновна.

– Не знаю, – неуверенно ответила Катя.

– Идите! Пожалейте Риту, – тоскливо попросила Елена Артемьевна.

– А ты, Катя?

– Я свое слово сказала. Ступайте.

– Пойду. YiViepeTb бы за воротами... Неужели обманет еще раз?!

Когда в камеру вошел капитан с двумя надзирателями, Любовь Антоновна сказала:

– Я готова, гражданин начальник. Но прежде всего отне сем Риту в барак.

– Не беспокойтесь, доктор. Надзиратели отнесут.

– Мы сами! – твердо отрезала Любовь Антоновна.

Капитан пожал плечами, скривил губы и недовольно про ворчал:

– Баба с возу – кабы л е легче.

Начальник лагпункта выполнил свое обещание. На нарах лежал ватный тюфяк. В темном углу почти пустого барака – заключенных еще не пригнали с работы – на нижних нарах одиноко лежала Ефросинья. Риту положили рядом с ней.

– Пошли, доктор, – нетерпеливо позвал капитан.

239

– Иду, – отозвалась Любовь Антоновна и вслед за капи таном вышла из барака.

Ефросинья стонала и что-то выкрикивала в бреду. Рита лежала неподвижно. Катя глубоко задумалась. Елена Артемь евна, уткнув лицо в колени, дышала порывисто и шумно.

РАЗГОВОР С КАПИТАНОМ

– Капитан! Объясните мне, куда вы меня ведете?

– К себе домой, доктор.

– Зачем?

– Длинная история...

– Расскажите покороче.

– Ладно, доктор. Вчера вечером принесли с побега Яро слав леву...

– Видела... Какое надругательство! Ее разорвала собака и ей ж е мертвой стреляли в глаза.

– Как вы догадались, доктор?

– Очень просто. Раны в глаза смертельны. Мертвого соба ка не тронет. Значит, ее сперва разорвал пес, а потом расстре ляли труп.

– А что же делать с беглецами? Если бы она ушла, суди ли б часового. Не миновать бы ему лагерей...

– Но стрелять в мертвую женщину?!

– Она ударила топором собаку. Кабанин любит Рекса. Он берет след через десять часов. Ни один беглец не ушел от него.

Рекс хороший пес.

– Собака и человек... Кто дороже? Конечно, пес.

– Мы отвечаем за вас... Головой отвечаем. Свободой. Ярославлева побежала по болоту. Если бы она утонула, из болота ее не достанешь. Машин нет, а руками и думать нечего. Как бы мы акт о поимке беглеца составили? Без мертвого тела словам не поверят. Вещественные доказательства нужны. А

вещественные доказательства утонули бы. Кабанин за это осерчал. Ярославлева Рекса чуть не изрубила. Она и дружка Кабанина, что на вышке в ту ночь стоял, могла под суд под240

вести. Да и ему самому тоже выговор бы дали за плохую ра боту. Упустил беглеца – отвечай. Потому и стрелял он в Ярославлеву. Понимать надо, доктор.

– Мы с вами на разных языках разговариваем. Я вашего языка никогда не пойму, а вы – моего. Скорей с дикарем мож но договориться, чем с вами...

– Доктор! – капитан схватил Любовь Антоновну за плечо.

– Поосторожней! Я – не железный! Все понимаю!

– Отпустите, капитан! Я дальше не пойду, – Любовь Ан тоновна присела на торчащий из земли невысокий пенек.

– Встаньте, доктор!

– Бить будете? Руками? Ногами?! Вы мне надоели, ка питан!

– Вы даже не узнали, для чего я вас к себе веду. Я, может, помириться с вами желаю.

– Оставьте меня в покое.

– Лизутка вас хочет видеть.

– Зато я не хочу ни на кого из вас смотреть. Она здорова?

В моей помощи не нуждается? Ну и великолепно.

– Вы – культурный человек, а понять не можете, что у меня, может, душа болит после вчерашнего.

– У вас есть душа? Не подозревала я.

– Вы думаете, что вы только одни чувствовать можете?

Я – такой же человек. Почище вас! – закричал капитан, по рывисто расстегивая шинель. Любовь Антоновна улыбнулась краешком губ, подняла с земли сухую ветку и легко разломила ее.

– Чему вы смеетесь, доктор? Вы знаете, что я могу сде лать?

– Ничего вы не можете, капитан. Отведите меня в зону или кончайте здесь... ах, да, убивать разрешается только при попытке к побегу... Я повернусь спиной – и стреляйте... в за тылок... Раньше герои требовали, чтоб им стреляли в лицо.

Мы лишены и этого последнего утешения. Что ж, я не жалею.

Никто не узнает и не расскажет, как умирали мы... Смотреть в лицо смерти... Романтично... благородно... Но у меня не тот возраст... К романтике не тянет. Хватит болтовни. Впрочем, я стара, мне простительно. Вы – мерзавец! Мелкий жулик!

241

Хам! Этого достаточно, чтоб меня пристрелить? Если мало, я плюну вам в лицо. Стреляйте, капитан! – Любовь Антоновна отбросила сломанную ветку, тщательно вытерла о платье руки, встала, повернулась спиной к капитану и спокойно пошла в сторону лагерной зоны. Капитан преградил ей дорогу.

– Я вовсе не хочу вас убивать, – торопливо заговорил он, вытирая со лба пот.

– Чего ж вы хотите? – безучастно спросила Любовь Ан тоновна. Капитан сжал пальцы так, что они захрустели, рас серженно фыркнул (так фырчит кошка, увидев, что мышь юрк нула в свою нору) и заговорил: – Сядьте, доктор!

– Я постою.

– Не стану вас неволить. Скажу вам правду. Меня посла ла к вам Лизутка.

– Она здорова?

– Спасибо, доктор, здорова. Вчера выпил я с устатку...

– Вы не были похожи на пьяного.

– Меня сразу не заметишь. Я ее, подлую, по семь стаканов пыо за раз. А с виду – ни в одном глазе... Такое, бывает, на творю, что и сам не рад. Удержу мне нет. Вы под горячую руку попались... То все бы сошло... Я бы вас сегодня из карцера выпустил, на том и помирились бы... Лизутка узнала. Пока я сидел вчера вечером у дружка охотника, лейтенант, он, бала болка такая, пришел домой ко мне и рассказал Лизе, что я вас ударил. Трепаться он умеет. Не язык, а помело поганое. Как в кино расписал. Про Ярое лав леву, что глаза у нее пулями выбили, про Воробьеву (чокнутая она, доктор) и про то, как я вас ударил и в карцер посадил. Кулак у меня тяжелый... я однажды по пьянке зашиб одного. Крепкая вы, жилистая...

скоро очнулись... Лизутка как узнала про вас – и в слезы: «Обидел ты доктора, – кричит, – она мне жизнь спасла, а ты ее кулаком употчевал в благодарность. Раз ты доктора моего не уважаешь, значит и я тебе не нужна. Ищи себе дру гую!» Я прикрикнул на нее, а она с кулаками на меня. Щеку поцарапала. Ваш брат это умеет. Я думал – перебесится она и в норму войдет. Какое там!.. Вещи собрала и уезжать надума ла к матери. «С первым же поездом уеду от тебя, бандит!»

По-всякому ругалась, почище вас, доктор. Как с ней сладишь?

242

Отлупить маленько? Оно бы, конечно, не вредно, даже очень полезно, да не потерпит Лизутка кулаков моих: сразу уйдет и не сыщешь. Крепкий характер у нее. Настырная она... Я ми-рОхМ решил покончить. Говорю ей: что было, то сплыло, старое не вернешь и не переделаешь. Ты скажи лучше, чего ты ж е лаешь? «Хочу, – говорит Лизутка, – чтобы ты доктора привел ко мне и чтоб прощения попросил у доктора. Простит она, а я как баба пойму, по-настоящему прощает, от сердца или из-под палки. По-настоящему – значит, и я прощу, а если ты с собашником своим запугал доктора, – Лизутка Кабанина очень не любит, – завтра же уеду к матери». Три часа с ней бился. Ни в какую на уговоры не идет. Пойми, Лизутка – говорю, – меня с работы выгнать могут. Если уголовникам потачку дают, на это сквозь пальцы начальство смотрит, а за политических голову снимут. А она свое гнет: «Начихать мне на твою службу! Руки-ноги есть – в любом месте прокор мимся». Я тут, извините, доктор, напомнил ей, что политичес кие народ травили, скот уничтожали. Они миллионы людей извели, – говорю, – страну обездолили, из-за них войну чуть не проиграли. Что же их, кофеем сладким поить за это, курятиной кормить? Перины им на нары постлать? Лиза мне в ответ: «Сама книжки читала, знаю, как враги народа звер ствовали, в школе о них рассказывали, грамотная я, восемь классов кончила. Правильно, что их так наказали. Только доктор, что меня лечила, – не враг она. Оговорил ее враг, чтоб ему из глубинки не вылазить, или на суду ошиблись».

Я ее попугал немного. Знаешь, – спрашиваю, – что бывает тем, кто за врагов вступается? Y меня в зоне полно таких за ступников. Лизутка совсем обозлилась: «Веди меня в зону хоть сейчас, а доктор все равно не враг. Я тебе глаза за нее выцара паю». Я ей намекнул, что тайга велика, если пропадет она, ска жем, нынешней ночыо, не сыщут ее и с Рексом. Она в меня кастрюлей швырнула – и к дверям. Еле изловил ее. Быстро ногая она, сильная, не то, что лагерные доходяги. Долго спо рили мы с ней, а что будешь делать... Рука на нее не подшшет-ся, хоть тайга и велика и следов сыскать трудно. Пошел я за вами... Я вам все рассказал, доктор. Наизнанку вывернулся...

Помогите, доктор, будьте человеком! – капитан стоял перед Любовью Антоновной растерянный и жалкий. Он несколько

243

раз умолкал, очевидно ожидая, что Любовь Антоновна его о чем-нибудь спросит или возразит, но она не сказала ни слова.

Какой странный человек... – раздумывала Любовь Анто новна, внимательно слушая исповедь капитана. – Можно ли назвать его человеком? Пожалуй, нет... А впрочем, все непо нятно... Для него разговор со мной – большое унижение. Он и в мыслях не допускал раньше, что будет о чем-то просить меня... Слишком мы не равны в его понимании... Что ему отве тить? Согласиться с ним? Пойти успокоить Елизавету? Долж на ли я это делать? Как врач – нет. Елизавета – здорова, и мне нет дела до их семейных неурядиц. А как человек? Человек помогает только человеку, тому, кто им никогда не был, нель зя помочь... А Лизавета? Почему она живет с ним? Хорошая женщина с выродком жить не согласится... Любовь? Не похо же, чтоб она его любила. Когда любят – все прощают. Она считает его правым? Капитан мучает врагов и воздает им долж ное... Похоже, что так... Что ж ему ответить?.. Если я расскажу в зоне, что мирила капитана с женой, ни Катя, никто другая не поймет и не простит меня... А если откажусь? – убьет...

Не здесь, но убьет. Впрочем, и здесь пристрелить можно... Мы – за зоной, оформят как побег или нападение... К этому я всегда готова. Я! Я! А Рита? Он понял, что она мне дорога...

Бедная девочка... Y него хватит подлости вернуть меня в зону, а завтра погонят Риту на работу и ее убыот... Она в таком состоянии, что навряд ли выполнит любое правило конвоя...

Меня заставят смотреть... Капитан побеспокоится, чтоб я пошла на работу вместе с Ритой... Какая она худенькая... Легкая, как пушок... Свернулась калачиком у нас на коленях и всхлипы вает... Она доверчивая, любит всех... Не отошла от Ани, когда собашник... Выродок! Животное! Ребенка ногой в лицо... Не надо думать о ней... Не надо! Я заплачу... Перед капитаном?

Только не перед ним! Слезы не для псов! Поставить ему усло вие? чтобы всех троих... Риту, Елену Артемьевну и Катю отпра вил в больницу?.. Меня не обязательно, – умру и здесь...

Обманет мерзавец! Напрасно унижусь... Вдруг еще года два протяну и узнают все, как я капитана с женой мирила... Как со мной люди разговаривать будут? В позапрошлом году воровки били меня по щекам... плевались... лицом в мусор ткнули...

вынесла я... Это было совсем другое... А после этого такие же,

244

как и я люди презирать меня станут... Катя первая не простит...

Как она о собаке кричала вчера... Больно!.. Обидно... Стерплю!

Но вдруг напрасно?.. «Не любит он держать слово, ох, как не любит...» Катя умница. Она поняла капитана: лживый, жесто кий, скользкий трус. Лизавету свою он любит и боится ее...

Иначе не пришел бы ко мне: «Наизнанку вывернулся». Гнилая у вас изнанка, капитан... червивая... Сказать ему о лейтенанте?

Они друг друга не любят... Попробую... Первая не заговорю...

Он ждет... Пусть подождет! Y меня время есть...

– Отвечайте, доктор! Я перед вами нутро свое выложил, а вы ни слова, – заговорил капитан после долгого молча ния.

– Уйдите с дороги, капитан, вы мне мешаете.

– Вы мне не верите, что я вчера был выпимши?

– Мне это безразлично...

– А хоть бы и трезвый... Лейтенант и про кольцо Лизе рас сказал, она меня и за него шпыняла: «Жену твою лечат, а ты кольцо берешь». Мне оно что ль нужно? Ей же дуре подарить хотел... Вы меня вором при всех назвали... Опозорили...

– И вы застеснялись?

– Не то слово, доктор. Стесняться некого – свои кру гом.

– В чем же дело?

– Свои-то они свои, а каждый норовит выслужиться, под ножку дать... Вчера они в рот воды набрали, а потом стукнут куда следует. По селектору побоятся доносить, а с первым поездом письмо пошлют.

– Кто?

– Надзиратель или тот же лейтенант. Вы не знаете эту публику, с ними ухо востро держи. Слопают и не подавятся...

Пойдемте, доктор. Извиняюсь же я перед вами и при Лизутке извинюсь.

– Мне мало пользы от ваших извинений, капитан.

– Что в силах моих будет, сделаю для вас.

– Обманете, капитан...

– Чтоб мне...

– Не клянитесь, это вам не к лицу. Я поставлю вам два условия: первое – отправьте в больницу...

245

– Вас? С первым же этапом, доктор! – поспешно заверил капитан.

– Не перебивайте! В больницу следует отправить Воро бьеву.

– С этой проще простого: как чокнутую ее спишу.

– Ефросинию Милантьевну...

– Матушку попадыо? На кой она мне нужна? Пускай по мирает в больнице...

– Денисову...

– С Денисовой потрудней, доктор, старуха она, больная, но слабее ее на лесоповале работают, как бы промашки не вышло...

– Y нее истощение, слабость и почки...

– Не знаю, как в больнице с почками... Посчитают ли их за болезнь... Вот если бы она кровью харкала, а еще бы лучше руку нечаянно себе отрубила, тогда б, глядишь, ее и в больницу приняли бы.

– Вы отправьте Денисову в больницу, а положат ее или нет – не ваша забота. Лекпом напишет направление. С него и спросят.

– Наверху тоже не дураки сидят. Разберутся, что к чему.

Они знают, что без начальника командировки лекпом не пис кнет.

– Денисова больна. Ее примут в больницу. Я слышала, что в центральной лагерной больнице врачами работают за ключенные.

– Не политические они... Там те из врачей, кто за аборт незаконный в лагерь попал, за неправильное лечение или еще в чем-нибудь провинился.

– Да или нет?

– Отправлю Денисову. Нагоняй мне дадут за вас, доктор, – хмуро упрекнул капитан.

– И Болдину...

– Телятницу эту?! Оиа-то чем вам угодила?! Зверюга. Ско тину бессловесную травила.

– А если она не виновата?

– Виновата!

– Вы уверены?

246

– А как же иначе! Ну, пускай на вас подлецы донос на писали... Вы – доктор, они завидовали вам, перегрызлись меж собой и вас сожрали. А Болдина? Кому она нужна?! На воле коровам хвосты крутила. Не иначе, как на деньги поль стилась. Сунули ей деньжат изрядно и отравила колхозный скот. Я хоть в городе до армии жил, а понимаю, что к чему.

Мясо, помню, по карточкам давали до тридцать четвертого года, и на базаре не купишь его. А почему? Такие, как Болдина, уничтожали скот под корень.

Попытаться убедить его? Напрасно... Он уверен в своей правоте. Когда-нибудь скажут всю правду о нас, а пока... пока глухая стена.

– Не будем спорить: виновата она или нет. Вы уверены в том, что если попал к вам человек, значит он преступник.

Так, капитан?

– Ну, так...

– Не все ли равно вам, какого преступника в больницу направить?

– Чего вы за эту телятницу горой стоите? – С искренним недоумением спросил капитан. – Будь бы она ученая какая, тогда ясно: свой своему поневоле – брат. Голову с вами сло мать можно...

– Почему вы возражаете против Болдиной? Она кашляет кровыо, а с кровохарканьем принимают в больницу.

– Тихоня она... а дерзкая. Ухмничает больно много! На чальник конвоя по пьянке признался, что обязательно изведет ее на днях... Я ее в больницу направлю?.. А с начальником конвоя жить мне... Накатает письмишко куда следует, а я рас хлебывай... И лимит у меня, доктор...

– Какой лимит?

– Обыкновенный! До нового года я могу направить в боль ницу только пять заключенных. Вы у меня подчистую весь лимит забираете.

– А если заболеют больше?

– В зоне пусть лечатся! В нашем лагере больница одна, а таких командировок, как моя, – сотни... Не уместятся в ней все больные. Вы, доктор, не первый день тут, должны знать.

– Но вы отправите в больницу четверых...

247

– Как же четверых? Попадью – раз, – начал считать капитан, загибая пальцы, – Болдину – два, Воробьеву – три, Денисову – четыре и вас – пять.

– Меня оставьте в зоне, капитан!..

– Чтоб мне снова из-за вас от Лизутки терпеть? Или и вы с ними, или – никого! – решительно запротестовал капи тан. – Только вот Болдину к чему вам? Оставьте мне одну на лимит! Начальство знает, что задаром в больницу никого не везут...

– После того, что вы мне сказали о Болдиной... ни за что, капитан!

– Пошутил я... Не тронет ее никто.

– Знаю я ваши шутки!

– Хорошо, доктор! Всех пятерых направлю. Пускай Лизутка на жаловании посидит... будет знать, почем доброта об ходится.

– Значит, договорились... – облегченно вздохнула Любовь Антоновна. – Предупреждаю, капитан, не сдержите своего сло ва – вам придется расправиться со мной... Лейтенант вас не любит...

– Угадали, доктор. Острый глаз у вас. На ножах я с лей тенантом, – признался капитан.

– Он расскажет вашей жене правду, если со мной что случится, и кто вас тогда помирит с Елизаветой?.. Уйдет жена, сослуживцы исподтишка осмеют вас. Они от скуки здесь сплет ничают не меньше женщин.

– Знаю я своих барбосов! Им на зуб не попадайся! От лейтенанта я в скорости избавлюсь! Поплачет он у меня! Вы, доктор, с Лизуткой так поговорите, чтоб поняла она, что я не приневоливал вас...

– Вы сдержите свое слово, а я свое сдерясу. И второе условие: оставьте нас с Елизаветой на полчасика одних. Сами покурите у дома... Мы как женщины лучше поймем друг друга.

– Вы ничего ей не скажете обо мне?

– Не беспокойтесь, капитан! Я человек порядочный.

– Пусть будет по-вашему. Пошли, доктор!

248

Л И З А

Шагах в двадцати от дома капитан остановился и преду предил:

– Не вздумайте подвести, доктор!

Любовь Антоновна, крепко сжав губы, обошла массивную фигуру капитана – так путник обходит каменную глыбу, ле жащую на дороге, – и, не оборачиваясь, бросила: – Без угроз!

Капитан икнул, судорожно облизал тонкие сухие губы, растерянно промычал что-то себе под нос, Любовь Антоновна не разобрала его слов, и покорно поплелся вслед за доктором.

Из дома выскочила Елизавета, простоволосая, в незастегнутой кофточке, со следами слез на побледневшем, по-русски краси вом лице.

– Доктор! – радостно закричала Лиза, крепко обнимая Любовь Антоновну.

– Успокойся, Лиза... Отпусти... – смущенно просила Лю бовь Антоновна, с трудом освобождаясь из объятий взволно ванной женщины. – Я тебе велела лежать! Почему не слу шаешься? Немедленно в постель и без разговоров!

– Я только ради вас поднялась. Не серчайте!.. Приму вас, погостите – и лягу, – виновато оправдывалась Елизавета. Она смотрела на доктора, широко распахнув голубые смеющиеся глаза, и, не утерпев, еще раз обняла Любовь Антоновну и креп ко поцеловала.

– Хватит лизаться... В дом пойдем, – настойчиво позвал капитан.

Женщины, молодая и старая, ничего не ответив капитану и даже не взглянув на него, прошли в комнату, только не в ту, где прошлый раз лежала Лиза, а в соседнюю, где Любовь Ан тоновна разговаривала с капитаном. Посредине стола, накры того льняной скатертью, стоял пузатый самовар. Весело напе вая незамысловатую песенку, он радушно звал к себе. Рядом с ним – большое блюдо со свежепросоленными грибами. А

ближе к краю – разукрашенная фарфоровая тарелка, доверху наполненная золотисто-желтыми ягодами моченой облепихи. От сочных горячих пельменей, они с удобством разлеглись в глу249

боком эмалированном блюде, шел дразнящий аромат. По со седству с крупно порезанными ломтями мяса, сверху их посы пали пахучей черемшой, диким сибирским чесноком, приюти лись соленые огурцы. Печенье и конфеты в празднично наряд ных обертках красовались в вазе. А из-за сверкающего само вара выглядывало горлышко длинной бутылки.

– Садитесь, доктор! Садитесь, – гостеприимно приглашала Елизавета, подвигая Любови Антоновне старинный венский стул с гнутыми ножками.

– Это мое приданое – отец подарил... Вы извиняйте, до ктор, за скудное угощение. Y меня там картошка в мундире...

Застеснялась ее на стол подавать... Я люблю картошку с рус ским маслом. – На блюдце, оно стояло напротив хозяйки, желтела горка свежего топленого масла.

– Оно у меня духовитое... крупинками.

– Давай картошку, Лизутка! Я проголодался, – попросил капитан, косясь на заветную бутылку.

– Как доктор скажет... Я вашего имени отчества не знаю...

не спросила тогда, вы уж простите меня.

– До имени ли тебе было? Зови Любовь Антоновна... Я

люблю картошку в мундире, только зачем она... стол и так ломится.

– Сию минуту, доктор. – Лиза исчезла и через минуту вновь появилась в комнате, держа в руках чугунок с рас сыпчатой картошкой.

– Не обожгитесь, Любовь Антоновна! С огня она... Мы с вами выпьем по стаканчику... А ты не пяль глаза – не налью.

Тебе не вино пить, а... сказала бы, да доктор тут.

– Нужно мне твое вино, – отмахнулся капитан, глотая обильную слюну.

– Не ворочай нос... Не захотела старуха жениться – мо лодой парень в мужья ей не годится, а сама ходит и облизы вается. Кедрач ей люб, да не разгрызет старухин зуб. Слыхал такую побасенку?

– И слушать не хочу.

– Ладно уж, ради такого праздника налью тебе... и себе маленько...

– Тебе нельзя, Лиза, пить, – запротестовала Любовь Ан тоновна, – ты воздержись месяца два... мне тоже вредно.

250

– Со мной выпить брезгуете? – криво усмехнулся капи тан. – Выпыо один, больше достанется.

– Выпейте, Любовь Антоновна! Хоть капельку! Я вино на праздник берегла... Для вас достала, – Лиза, умоляюще взгля нула на Любовь Антоновну.

– Наливай, Лиза... пригублю...

– Как сто пудов с души свалилось... Один глоточек выпили – и то спасибо... Угощайтесь! Грибков моих попробуйте, сама солила. Пельмешек... Мясо берите! Побольше накладывайте!

За столом наступило молчание. Минут через тридцать, ког да обед уже подходил к концу, капитан встал из-за стола.

– Не вяжется у вас разговор... Наверно, я мешаю. Побол тайте одни... я покурить выйду, – проговорил капитан, доста вая из кармана пачку папирос, – Беломор-канал курю. Когда я в мужской зоне работал, один вор к политическим из-за этих папирос попал...

– Будет врать-то, – перебила Лиза.

– Ты хоть к доктору уважение поимей! – упрекнул капи тан, сердито взглянув на жену.

– Доктору без интереса твои рассказы.

– А может и интересно... Рассказать?

– Рассказывайте, – равнодушно согласилась Любовь Анто новна.

– Погуще говори, а то разведешь кисель пожиже, до утра не выхлебаешь.

– Можно и в двух словах, – согласился капитан, – Сенечка Хрипатый, это кличка у вора такая была, три года имел за квартирную кражу. Раз напился в зоне пьяный, ходит и орет песню:

Труден Беломор-канала путь, Товарищ Сталин, дайте отдохнуть.

Стукач один доложил о нем, да и надзиратели слышали.

Влепили Сенечке десять лет – и к политическим.

– Туда вору и дорога... Ты не прикуривай! Дымищем своим дом прокоптил – не продохнуть никак.

– Пойду я...

– Иди-иди! – обрадованно согласилась Лиза. – Я посте регу доктора, – с улыбкой закончила она, выпроваживая мужа

251

за дверь. – Чем я вас угощу, Любовь Антоновна... омулем копченым, байкальским...

– Я сыта, Лиза.

– С собой возьмете! Я его из дома привезла. Вы отродясь не пробовали такого.

– Я омулей не ела, – призналась Любовь Антоновна.

– Их и не сыщешь в России, только здесь водятся. До чего вкусная рыба. Хоть мороженый, хоть соленый, хоть коп ченый, омуль он и есть омуль. Я его в погребе сохранила.

Возьмите, Любовь Антоновна!

– Что мне с ним делать? Лучше к столу гостям подайте.

– Буду я пьяниц омулем кормить! Ешьте вы! Только тем, кто с вами сидит, – не давайте...

– Не нужен мне ваш омуль! – резко ответила Любовь Антоновна.

– Бог с вами, доктор! Не обижайтесь! Я и в мыслях ниче го плохого не имела... – оправдывалась Лиза. – Что я вам такое сказала не по душе?

– Вы сказали, чтоб я не делилась ни с кем. Мне одной ваш омуль не нужен.

– Понимаю, Любовь Антоновна! Все понимаю! Вы боитесь, что они в зоне вас бить станут, если не поделитесь... Я Мишке скажу, он их так пугнет, что они на стену со страху полезут.

Рожу ему раскорябаю за вас!

– Ничего ты не поняла, Лиза! Я обязана поделиться! В

зоне люди такие же, как и я!

– И совсем не такие! – горячо запротестовала Лиза. – Они враги, а вы...

– Я – тоже враг.

– Не наговаривайте на себя! Вы спасли меня!.. Обиды не поимели на Мишку... простили...

– И что же?

– Разве враги такие? Они семьи сиротят, людей голодом морят...

– Ты этому веришь?

– А как же! Стала бы я с Мишкой жить, если бы он не врагов охранял. Когда вы в тот раз были, я ваш разговор с ним про пальцы отрубленные подслушала, закипело у меня все внутри, а потом думаю: зверство, конечно, так человека

252

мучить, а ему измываться над другими можно? Вору прощу, убийце, он одного человека сгубил, а врага – по век жизни не помилую.

– Ты видела сама, как тот человек с отрубленными пальца ми издевался над другими?

– Разве можно все увидеть? Знаю я.

– Откуда? Из книг?

– И книги читала. Я ведь маленько грамотная. Книги про шпионов заграничных и про врагов народа страсть как любила читать. Мишку моего за книгу силком не засадишь, а я к чте нию охочая была.