Текст книги "Я увожу к отверженным селениям. Том 1. Трудная дорога"

Автор книги: Григорий Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

Рита тоскливо глядела в сторону запретной зоны. Прозрач ная слезинка, сверкнув в лучах заходящего солнца, нежно и робко скользнула по лицу и подарила себя, соленую и теп лую, пересохшим от жажды губам.

...Асю убили за запретной зоной... Вот такой же, как эта.

Она знала и побежала туда. А я? Я бы смогла так сделать...

Сколько людей хороших, лучших, чем я, умерло... Зачем мы живем? Что такое жизнь? Наказание? А за что? Мама родила меня и умерла... Когда что-нибудь дарят – радуются... Разве жизнь – подарок? Если б не было Кима, его отца, прокурора, судьи, надзирателей, Падлы, Авроры... А куда они денутся?

Жили и будут жить. Почему они такие? Кто их научил? Су дят, убивают. Асю – тоже. Тетю Машу, папу. Павлика. Хоть бы еще раз увидеть Асю... А вдруг ее не застрелили?.. Поло жат в больницу и вылечат... Кто? Они? Засудят и Падлу от дадут.

169

– Чего на забор засмотрелась? – окликнул Риту над зиратель, по-своему истолковав пристальный взгляд девушки.

Рита покорно отвернулась и низко опустила голову.

В бараке, куда их привели, не было ни души.

– Размещайтесь на нижних нарах. Куда смотришь, сле пая карга. Не здесь, с левой стороны, подальше, в уголочке, там не занято. Чтоб ни единого слова, пока зеки с работы не придут. Зашебутится кто – тут разговор короткий. Это вам не пересылка. Завтра на работу. Не залеживайтесь, – напутствовала надзирательница, перед тем как покинуть барак.

– Куда же нас на работу погонят? – печально вздохнула Аня.

– Вечером узнаем, – думая о чем-то другом, машиналь но ответила Елена Артемьевна. – Интересно, сколько кило метров отсюда до пересылки?

– Двести пятнадцать.

– А ты откуда знаешь, Аня? – удивилась Рита.

– Когда нас высаживали из вагона, столбик приметила с цифрами.

– А где высадили Варвару Ивановну, ты можешь ска зать?

– Не упомню, Елена Артемьевна. Ее ведь ночыо забрали из вагона. Кто его знает, сколько мы за ночь проехали. Дорога шибко плохая. Три дня сюда тащились. Помните небось, ва гон-то наш с рельсов сходил столько, что я и счет потеряла.

Это я к тому говорю, что не подсчитаешь теперь, далеко ли Варвару Ивановну оставили.

– Прасковью Дмитриевну дальше повезли... Там, наверно, еще хуже...

– Скучно ей там без вас... И вам, чай, не весело...

– Я не одна, Аня... Ты у меня есть, Рита. Молчит она, тоскует. Давай поговорим, Риточка. Хочешь, я тебе о геночках и хромосомочках расскажу. Не нравится, ну и Бог с ними. Ты сказку «Снежная королева» читала? – улыбнулась Елена Ар темьевна.

– Большая она, для сказок-то. Семнадцать скоро стукнет.

Не вгоняйте ее в краску, – вступилась за Риту Аня.

– Y тебя когда, Рита, день рождения?

– Завтра, – смущенно ответила Рита.

170

– Что ж ты молчала, – всполошилась Аня. – Я бы что ни на есть придумала. Шить я мастерица. Пироги пекла – хвалили меня... Не сошьешь туг... И не подарим тебе ниче гошеньки.

– Жаль, что в пятницу день рождения твой.

– Завтра пятница, Елена Артемьевна? – испуганно спро сила Рита.

– Чего забоялась? Аж с лица побелела, – встревожилась Аня.

– Тетя Маша говорила, что в пятницу рождаются не к добру. Я родилась в пятницу. Завтра, семнадцатого августа, мне будет семнадцать лет. И... пятница.

– Что тебе сказать, Рита? – Лицо Елены Артемьевны морщинистое, изможденное, а глаза ласковые и добрые. Как у тети Маши, подумала Рита.

– А ведь лучше и вовсе не говорить...

– Молчать, молчать... До каких пор, Аня? Сказать тебе, девочка, что числа и дни недели – это просто совпадение?

Что ж, права буду я, только перед кем? Наша жизнь – кош марный сон, и совпадений в ней, самых вздорных и ужасных, непочатый край... Не верь, Рита, что в жизни одно плохое.

Дождешься и ты, когда, не знаю, что забудешь о лагере и обо мне. Полюбит тебя сказочный принц. Скорее всего просто хороший парень. А что еще человеку нужно? Толстой гово рил: три аршина земли. Не всем. Герда любила маленького Кая, она пошла за ним в страну вечного холода и мрака к Снежной королеве. На ее пути встали разбойники и тундра, слезы ее растопили застывшее сердце Кая, она вывела его из ледяного плена. Где же наша Герда? Кто уведет нас?

– То в сказке бывает. Никто нас не вызволит, – поникла Аня.

– Мы здесь умрем, как Ася...

– Бог с гобой, Рита. Не вечно же все это будет. Придет утро, пасмурное, дождливое, но утро.

– Глядишь, и солнышко выглянет... А вот Ася... – Аня отвернулась и смущенно вытерла глаза.

– Какую девушку искалечили... Сколько бы она людям добра сделала. В долгу мы перед ней. Жизни мало такой долг отдать. Убили бы меня старуху, кому я нужна?

171

– Вы еще людей учить станете.

– Чему учить? Кого? Лучше б была я простой неграмот ной бабой, жила б в деревне, внучат нянчила. Y меня Борень ка, от младшего сына. Такой забавный мальчишка. Увидит меня – бежит, ласкается, целует, смеется. Докторскую одно му папенькиному сынку написала для Бореньки. Все книги продала, любит он сладкое. Разве б стала душу пачкать подлой диссертацией? Плевалась, когда писала... Великий Мичурин, великий Лысенко... стыдно вспоминать... Хорошо хоть имени моего не будет под этой пачкотней. Бореньке пальтишко купи ла теплое.

– Не вы бы, Елена Артемьевна, так другая б написала ему.

– Отсюда все преступления начинаются, Рита. Не я, так другой... Так лучше я гадость сделаю, чтоб другой не успел опередить меня. Я тоже так поступила. Работать мне запре тили. Генетиков всех поганой метлой вымели, как изволил высказаться один правоверный поклонник Лысенко. Сама я проживу, много ль мне надо одной, не каждый же день досы та наедаться. У Бореньки глазки печгшьные, личико бледное, война... Долго не решалась. Потом села и за месяц четыреста страниц хаму тому написала.

– И вы покривили душой? – удрученно спросила Рита.

– Запачкалась я, покривила. Не дай Бог, чтоб Боренька об этом узнал... Тяжело. Одно утешает, что такую писанину стряпают и сами, те, кто чуть поумнее моего осла, пудами штампуют. От моей писанины пользы нет, да и вреда тоже.

Съедят ее мыши в архиве. Другое плохо, осел-то теперь не простой, а ученый, со званием. Не один молодой талант погу бит. Все равно бы он доктором стал и без меня. На меньшее его родные не согласны. Ученый совет сюда в полном составе сошлют, если звания ему не присвоят. Разумные люди такой бред всерьез читать не будут. Похвалят осла, накричится он вдоволь и успокоится. Варваре Ивановне не смогла это рассказать, вам открыла, первым.

– Что ж он, прохвост этакий, за вас не вступился, когда заарестовали вас? – возмутилась Аня.

– Не такой он человек, чтоб другому в беде на помощь прийти... В академики метит... Светило! Мертвецы, когда гни ют, тоже светятся...

172

– С работы вертаются, – встрепенулась Аня.

В настежь открытые двери входили женщины, истомлен ные, с распухшими лицами, грязные. Когда дверь закрылась, они понуро разбрелись по нарам. Не снимая одежды, жен щины ложились на голые доски. Никто из них не попытался заговорить с новенькими. Так продолжалось минут двадцать.

...Наверно, их уже накормили. Дали бы и нам баланды...

До чего они устали, и молчат... Рита исподтишка разглядывала соседку по нарам. Из-под короткого платья неопределенного цвета выглядывали распухшие искусанные ноги. Седые вскло ченные волосы, давно забывшие гребенку, беспорядочно тор чали во все стороны. Длинные белесые брови нависли над глубоко запавшими глазами. Густая сеть мелких морщин из бороздила искорябагшое ногтями лицо. Лоб, подбородок и ще ки покрыли мелкие ранки с застывшими каплями сукро вицы и гноя.

– Новенькие? – заговорила соседка. – Откуда?

– Сегодня пригнали из пересылки, – охотно вступила в разговор Рита.

– Срока большие? – после долгой паузы продолжала рас спрашивать женщина.

– У меня десять лет, у Елены Артемьевны – двадцать пять, у Ани...

– Все едино какие срока, – безнадежно махнула рукой соседка, – как имя-то твое?

– Рита.

– Не упомню я в православных святцах такой святой.

– Это мне папа такое имя дал, по маме.

– А меня матушкой Ефросиньей прозывают... Дивишься?

Муж мой иерей, батюшка значит. А я, как жена его, матушка.

– За что же вас сюда-то? – участливо спросила Аня.

– За слово Божье!

– Теперь религия разрешена. Священников не преследу ют, – возразила Елена Артемьевна.

– Христопродавцам всё дозволяют. Они в двадцатых го дах от сана отреклись. В тридцатых выступили перед народом, что религия обман, опиум, а в сороковых, когда туго стало, позвали их власти, и побежали они, аки овцы шелудивые. Те перь разрешено молиться, а за кого? За гонителей церкви пра173

вославной. Молитесь за врагов ваших, сказал Господь. Пусть и молятся за власть имущих, как за врагов. Нет власти аще не от Бога. Так. Но апостол учил, что если власть восстала против Бога, то христиашш истинный не послужит в храме власти той. Плоды рук своих отдай власти нечестивой, а душу для Господа сбереги. Вот как мой батюшка учил. За то, что от сана не отрекся, облыжно не оговорил себя в плутнях, как того власти востребовали, десять лет на Колыме был. Вер нулся – за Сталина молиться не пожелал, и заслали его не весть куда. И меня сюда. Зашумели... Суп принесли... Авось

Господь смилосердствуется и водички малость дадут, – тяже ло кряхтя, Ефросинья с трудом поднялась с нар. Вернувшись на место, она бережно, боясь пролить хотя бы каплю, хлебала большой деревянной ложкой мутную баланду. Когда в трех литровой банке осталось совсем на донышке, а случилось это очень скоро, она протянула баланду Рите.

– Поешь, девонька, не смотри, что тут мало. Поварешка-то поллитровая, плеснут ее в посудину, только донышко по кроют.

– Я не хочу, – отказалась Рита, глотая голодную слюну.

– Ешь! Банка-то, правда, из-под краски, снаружи красили забор в зеленый цвет, а посудину нам бросили, как псам смер дящим. Хорошо хоть такая есть.

– Нас трое, – наотрез отказалась Рита. – Ешьте уж сами, оголодали вы.

– И то, поем... грязи-то сколько. Помыться негде... Пни ныне корчевали, болота кругом... Лес валить легче, не пошлют, – сокрушалась Ефросинья.

После ужина в барак вошел надзиратель.

– Кострожеги! Ко мне! – закричал он.

Женщины понуро поплелись к выходу.

– Одна, две, три, – отсчитывал надзиратель, – семь, восемь, девять, проходи, что засмотрелась? Четырнадцать, пят надцать, шестнадцать. Точно, как в аптеке. Пошли! – послы шался лязг засова и тихое позвякивание ключей.

– Намаялись – и костры жечь, – вздохнула Ефросинья.

– Какие костры? – удивилась Рита.

– Света электрического нет, вот и жгут всю ночь, чтоб часовым видно было. Боятся, как бы не убегли мы. Куда по174

бежишь-то? Вокруг – лес нехоженный, болота. Заблудишься, звери порвут. В нашем селе, где мы с батюшкой жили, леса дремучие, но до этих им далеко.

– А где дрова берут? – спросила Аня.

– Конвой велит каждой, кто на лесоповале работает, по полешку в зону тащить. Всю ночь огонь полыхает. Утром ног не поволокут кострожеги.

– Их не освободят завтра от работы? – спросила Елена Артемьевна.

– Должны бы вроде, – вслух предположила Аня.

– Какое там... – безнадежно махнула рукой Ефросинья, – по очереди из каждого барака берут.

– И часто очередь приходит? – голос Елены Артемьевны дрогнул и она с силой закусила нижнюю губу.

– Кому как. Начальство с вечера назначает. Невзлюбят кого – через день посылают. Меня за три месяца раз двадцать посылали. А баптисток – трое их в нашем бараке – вторую неделю без смены шлют. Конвой строгий тут, вологодский.

Нам одна женщина в вагоне рассказывала, когда еще нас сюда этапом везли, не знаю правда, не знаю нет, что перед тем, как вести на работу, конвой говорит: «Вологодский кон вой шутить не любит: бежать будешь – стрелять будем, пуля не догонит – пса спущу, пес не догонит, сам разуюсь, но догоню», – матушка Ефросинья невесело улыбнулась.

– Врали они, поди, – с надеждой спросила Аня.

– Завтра сами всего насмотритесь. Устала я. Ни свет ни заря поднимут, – Ефросинья судорожно зевнула, свернулась калачиком, положила голову на руки и закрыла глаза.

– Ты спишь? – услышала Рита голос Елены Артемьевны.

– Не замайте ее, пускай отдохнет, – прошептала Аня.

Рита погрузилась в глубокий сон. Ей приснилась школа.

Риту вызвала к доске учительница, нарисовала букву «Г» и спросила: «Какое самое дорогое для человека слово начина ется на букву «Г»?

– Груши, – наивно ответила Рита. Класс грохнул смехом.

Учительница покраснела, гневно сверкнула глазами и голос ее задрожал от обиды.

– Ты очень плохая ученица, Воробьева. Самое дорогое для советских людей – Грузия. Кем гордится Грузия?

175

То ли Рита не расслышала хорошенько вопроса, то ли она плохо поняла разницу между словами кем и чем, а может, не подумала перед тем, как ответить.

– Чаем! – смело выпалила Рита.

– Гением гордится Грузия, – учительница негодующе за шипела. – Вот почему слово Грузия начинается с буквы «Г».

Это первая буква и в слове... ну-ну, Воробьева...

– Говнюк, – крикнул мальчишеский голос.

– Гений, – ничуть не удивившись, поправила учитель ница. – Какое слово начинается на букву «В»?

– Вылетай, Воробьева! – закричал конопатый мальчу ган и показал Рите язык.

– На букву «В»! – оглушительно завопил весь класс, и Рита проснулась.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

– На букву «В» вылетай без последнего! – выкрикивал сочный бас. Женщины торопливо соскакивали с нар и бежали к выходу.

– Поспеши, дочка, – услышала Рита голос Ефросиньи. – Не останься последней, прибьют в дверях. – Рита, Аня и Елена Артемьевна устремились к выходу. Вслед за ними ковыляла Ефросинья. Y дверей образовалась пробка. Невнятные голоса, слабые стоны, проклятья и ругань слились в неразборчивый тревожный гул.

– Вылетай без последнего! Вылетай без последнего! – предупреждал надзиратель. Ефросинья затерялась в толпе. Ри та выскочила из барака. Очутившись на улице, она прижалась к Елене Артемьевне.

– Y меня нет посуды, – растерянно проговорила Рита, когда они уже были у кухни.

– Y меня тоже, – с трудом переводя дыхание, призна лась Аня.

– И у меня... надзиратели в карцер не принесли, – заму-ченно улыбнулась Елена Артемьевна. По ее бледному лицу скатывались мелкие бусинки пота.

176

– Затеряли посуду? – участливо спросила высокая жен щина, стоявшая позади Риты.

– Не отдали нам на пересылке, – сокрушенно вздохнула Аня.

– А здесь не дадут? – с надеждой спросила Рита.

– Ты поглянь, во что льют суп, – посоветовала соседка по очереди.

Женщины подавали повару ржавые консервные банки, миски с зеленым налетом и лишь очень немногие – старые солдатские котелки. Одна протянула глубокую крышку от котелка. Повар равнодушно зачерпнул полную поварешку и плеснул в подставленную посуду. Горячая баланда, обжигая руки, стекала на пол.

– Отходи, отходи, отходи, – монотонно бубнил повар.

Y следующего окошка выдавали дневную порцию хлеба.

Каптер схмотрел в список, спрашивал фамилию и протягивал пайку с довеском, приколотым сосновой щепкой. Пайки были побольше и поменьше. Рита заметила, что ложек почти ни у кого не было. Баланду пили через край, гущу вылавливали корочкой хлеба или руками. Тем, кто поел, в третьем окошке выдавали по черпаку воды. Ее лили в грязную посуду. А раз датчица, как и повар, заученно твердила два слова: – Отходи, следующий, отходи, следующий.

– Попроси посуду у тех, кто поел, – надоумила Риту ка кая-то женщина.

– Стыдно просить, – пробормотала Рита.

– На целый день угонят... Душно в тайге. Не поешь, с ног свалишься.

– Попросим, Рита. Она права. Глянь-ка, банка большая, как у Ефросиньи, на всех трех хватит, – воскликнула Аня, – дай, тетенька, банку, новенькие мы, вернем, – упрашивала Аня. Хозяйка банки подозрительно посмотрела на Аню и по крепче прижала банку к груди.

– Не дам, – прошамкала она пустым беззубым ртом.

– Дай, милая, я никуда не задеваю.

– Возьми мою! – услышала Рита голос Ефросиньи. – На четырех бери, вместе поедим.

– Банка-то зеленая внутри, – заметила Аня.

177

– Я ж вчера тебе говорила, что из-под краски, поживей беги, не успеем поесть.

Вскоре все четверо пили из банки по очереди.

– Вы не рассиживайтесь, а то воды набрать не успеете, – предупредила Ефросинья.

Но расторопная Аня успела получить воду, пахнущую бо лотом и гнилью.

– Строиться по пяти! – закричали надзиратели.

– Хоть бы нынче поменьше молились идолу окаянному, – прошептала Ефросинья.

– Какому идолу? – не поняла Рита.

Ефросинья не успела ответить.

– Что стоишь как дохлая? Команду не слышала? – заорал надзиратель и с размаху ударил Ефросинью по голове. Женщи ны бежали к воротам, на ходу позванивая ржавыми мисками, жестяными банками, неуклюжими котелками. Они с опаской оглядывались на надзирателей и почти каждая стремилась попасть в середку.

– Не становись, девушка, с краю, – услышала Рита чей-то голос.

Ритина пятерка стояла почти во главе длинной колонны.

Кряжистый скуластый лейтенант лет сорока нетерпеливо мах нул рукой. Когда он заговорил, колонна замерла.

– Ноне вы пойдете работать на дорогу, – заметно окая, начал лейтенант. По всему строю женщин, от головы до хвоста колонны, пронесся облегченный вздох. Лейтенант помолчал, набрал полную грудь воздуха и продолжил напутственное сло во. – Не все. Только две бригады. А остальные – корчевать пни. Нормы, значить, вы должны выполнить и перевыполнить на сто двадцать три процента. – Слово «процента» лейтенант растянул и сделал ударение на «о». Оно прозвучало как про-6-цента. – Кто, значить, того, норму перевыполнит, на сто грам мов хлеба больше. Вечером добавочный черпак воды. Лошадям чижило воду вам возить. Они тоже имеют право на отдых.

Лошадь – скотина полезная. А вы?.. Кто вы есть? Вы – враги народа, саботажники, недобитые буржуи, пособники мировых капиталистов, убийцы и еще, значить, хуже. Советска власть учила вас, воспитывала, а вы ей нож в спину. Тут, в лагере, советска власть – мы. И мы вас всех, как есть, перевоспи178

таем. Не выполните норму, на карцерный паек посажу. Рабо тать так, чтоб дым из всех дырок шел, дыхательных и прочих.

Мы вас научим Родину любить pi вождя. И чтоб никаких анти советских разговоров. Узнаем – заплачете. На кого пожалует ся конвой, что не захотел, значить, выполнить требования конвоя на работе, живым в зону вернется – не прощу. Рабо тать, работать и еще раз работать, – последние слова лейте нант произнес торжественно и громко, явно кому-то подражая.

Брови его сурово нахмурились, он придирчиво и спесиво по смотрел на женщин и махнул рукой надзирателям.

– Разбиться на бригады! – приказали надзиратели.

– А нас куда? – спросила Аня.

– Вчера ничего не сказали, – недоумевала Елена Ар темьевна.

– Воробьева! – закричал надзиратель.

– Я, – негромко отозвалась Рита.

– Становись в первую бригаду, за ворота.

– Я хотела... – робко заикнулась Рита.

– Знаем, что ты хотела. За зону марш! – прикрикнул надзиратель, увидя, что Рита стоит в нерешительности.

– До свидания, Аня, – торопливо прошептала Рита.

– Вечером увидимся, – успела сказать Аня.

За зоной конвоиры окружили заключенных со всех сто рон. После того как людей пересчитали еще раз, начальник конвоя, старший сержант в офицерском кителе, приказал: – Разобрать инструмент!

Лагерные надзиратели, не глядя, совали в руки лопаты, ломы, кирки. Рите досталась странная лопата с деревянным заступом.

– Как ей копать? – тихо спросила Рита, но никто ей не ответил.

Когда женщины вернулись в строй, начальник конвоя заговорил, сопровождая каждую фразу выразительным взма хом увесистого кулака.

– Слушай правило конвоя! Шаг влево, шаг вправо, шаг вперед, шаг назад от указанного конвоем пути конвой считает попыткой к побегу и применяет огнестрельное оружие без пре дупреждения. Разговоры во время пути, невыполнение любых требований конвоя приравнивается к побегу. Выстрелов вверх

179

и окриков со стороны конвоя не будет. Предупреждаю: кон вой стреляет не по ногам, а в голову и в спину. Следуйте за конвоем!

– Долго еще идти? – шепотом спросила Рита Ефросинью.

Вместо ответа Ефросинья дернула Риту за рукав, глазами показала на конвоиров и приложила палец к губам.

– Шире шаг! Шире шаг! – время от времени покрики вали конвоиры.

...Сколько мы прошли? Километр? Два? Больше... Комары...

Тучи целые... Ася называла их мошкара и еще гнус... Лезут в глаза...

– Бегом! – приказал начальник конвоя.

Растянувшись на узкой дороге, колонна побежала. Впере ди легким спортивным шагом бежал старший сержант. По бокам, тяжело отдуваясь, трусили солдаты.

– Шире шаг! – на ходу прикрикивал начальник конвоя, молодцевато вскидывая ноги.

Пот заливал глаза, катился по серым щекам, капли его смачивали бескровные губы. Соленая влага растекалась по телу, поила таежную землю, ждущую обильных дождей. Со седка Риты справа уронила плохо привязанный котелок, но поднять его не посмела. Дорога все круче поднималась вверх.

Каждый шаг давался с трудом. Сквозь давно прохудившиеся ботинки – правую подошву Рита еще на пересылке подвязала тряпками – набились острые мелкие камешки. Боль злобно кусала непривыкшие к ходьбе ноги, жгла грудь, тоненькими иглами впивалась в пересохшее горло, подкрадывалась к серд цу, властно сжимала тело.

...Только бы не упасть... Упаду... Добегу... Упаду... С ужа сом думала Рита.

– Скорей! Скорей! Скорей! – злобно погоняли конвоиры.

Подъем наконец кончился. Пробежав еще метров двести по ровной дороге, старший сержант замедлил шаг, а минут через пять скомандовал:

– Колонна, стой!

Женщины, жадно ловя ртом воздух, стояли не шелохнув шись. Начальник конвоя чиркнул спичкой, прикурил потухшую папиросу, небрежно пустил из носа струйку дыма и выплюнул окурок под ноги.

180

– Вот мы с вами и зарядку провели. Утренняя гимнасти ка! – начальник конвоя весело заржал. – Устали? С меня пример берите! Спортом занимайтесь! Закаляйтесь! Для вас же стараюсь. Первые две пятерки, ко мне! Оставить инструмент на месте! Разбить запретную зону!

Рита осталась в строю. Колонна заключенных стояла возле железной дороги. Метрах в пятидесяти от дороги по правую руку начиналась тайга, по левую, вблизи от насыпи, куда им велели подняться, стояли одинокие сосны и ели. Сквозь них виднелась лента грунтовой дороги, а дальше шумела все та же тайга, угрюмая и непокорная. По обе стороны насыпи женщи ны вбивали низенькие колышки и, привязав к ним тонкую бечеву, натягивали ее. Дорога шла резко под уклон. Казалось, что там, куда едва доставал глаз, она обрывается в пропасть.

Рита смотрела и не могла понять, каким же чудом поезда побеждают отвесный крутой подъем.

– Смотришь, девонька? – спросила желтолицая седая жен щина в заплатанных ватных брюках. Рита кивнула головой, не в силах вымолвить ни слова. – Дивишься, небось, как паровоз по эдакой крутизне ходит? Не на такое еще здесь насмотришься.

Паровозы, они железные, а машинисты – малосрочники, ге ройствуют, вагоны часто с рельс сходят. Вот мы дорогу и подиимать будем.

Поднять дорогу?.. Как ее поднимешь?! Шутит, наверно...

Не похоже... Глаза у нее больные, слезятся... – раздумывала Рита. Когда вбили колышки и натянули бечеву, начальник конвоя предупредил:

– Веревка – запретная зона. Один шаг за нее – пуля в затрллок. Работайте! Ты, – старший сержант ткнул пальцем в сторону Риты, – отдай штопку ей, – он указал на желто лицую женщину в ватных брюках.

– Какую штопку? – не поняла Рита.

– Ту, что в руках держишь, дура деревенская. Этой дере вянной лопатой путя подштопывают. Возьми железную лопату у матушки, – начальник конвоя кивнул в сторону Ефросиньи, – а ее сегодня на вагу посадим, пусть живот поднатужит, ногами подрыгает. Ты спускайся вниз, носилки грузить. Долго гривая попадья у меня попотеет. Молись, матушка! Трудись! – Заметив, что Рита хочет что-то сказать, начальник конвоя

181

снял с плеча автомат и выразительно похлопал рукой по прикладу.

– Видишь, чем пахнет? Марш на работу! – ничего не понимая, Рита сошла с насыпи. Вместе с ней спустились еще трое, они встали возле большой кучи гравия. Вереница женщин с деревянными носилками в руках потянулась к ним.

– Полней накладывай! – приказал конвоир Рите.

– Они не донесут, – хрипло возразила Рита.

– Чтоб я последнее слово от тебя слышал! За запретку прогуляешься! – пригрозил конвоир.

До обеда Рита работала молча. Женщины иногда роняли короткие фразы вполголоса, обращаясь друг к другу. Но Ри та не знала никого из них, да и ее пока не знал никто. Иногда она глядела вверх на насыпь. Заключенные принесли бревно, сунули его по;д шпалу – ямку они заготовили раньше, – шестеро из них легли телами на самодельный рычаг. Корот кий отрезок железной дороги немного поднялся вверх. Рычаг, его почему-то называли вагой, клонился вниз.

– Раскачивайте вагу! – кричал конвоир.

– Животом налегай, матушка! Животом! Ножками дры гай! – весело хохотал начальник конвоя.

Под приподнятые шпалы женщины бросали лопаты песка и гравия. Четверо заключенных – среди них Рита узнала желтолицую – поспешно трамбовали гравий штопками.

– Штопайте лучше! – кричал начальник охраны.

– Чо зыркаешь, контра?! – пробурчал молодой конвоир, пиная Риту носком сапога. – Работай!

Солнце поднялось высоко. Тучи мелкого гнуса, как тонкая кисея, скрывали лица заключенных. Гнус жалил лицо, лез в глаза, кусал открытые руки, заползал под одежду, набивался в нос и в уши. Стоило на минуту открыть рот, и Рита с омер зением сплевывала черную от гнуса слюну. Конвоиры натянули на лица волосяные сетки накомарников и, несмотря на жару, приказали развести костры. Конвоиры подбрасывали в огонь зеленые сырые ветки. Густой дым поднимался над чадящими кострами, отгоняя таежный гнус и комаров.

– В гробу я видел такую службу, – выругался молодой конвоир, тот самый, что ударил Риту. Лопата уже дважды

182

выскальзывала из ее ослабевших рук. Рита пыталась выпря миться, отдохнуть, хотя бы минуту, смахнуть с лица крыла тую нечисть, но всякий раз, стоило ей только разогнуться, конвоир злобно кричал:

– Шевелись, контра! – и Рита шевелилась, сама не соз навая, что она делает.

– Кончай работать! Обед! – объявил начальник конвоя.

Рита, пошатываясь, подошла к подводе. Тощая лошадь недо вольно фыркала, ожесточенно хлестала себя хвостом по кру пу, яростно мотала головой, отгоняя сотни тысяч маленьких кровопийц, жадно облепивших усталое тело животного. На подводе стояла сосновая бочка с баландой. Рита, вспомнив, что у нее нет посуды, беспомощно оглянулась кругом.

– Тряпки нет какой? – спросила Ефросинья, подходя к Рите.

– Зачем она?

– Посуду накрыть, когда суп плеснут, а то мошкара туда нападает, – пояснила Ефросинья. – Пошарь в одежонке, авось найдешь.

– Нету у меня, – виновато сказала Рита.

– С гнусом поедим, бери на двоих.

Едва только повар плеснул в банку баланду, десятки кро шечных крылатых тел упали в мутную жидкость, покрыв ее тонким слоехМ умирающего и мертвого гнуса.

– Ешь! Не отловишь их, новые налетят, – ворчала Ефросинья, передавая ложку Рите. Рита с отвращением глота ла теплую бурду. Жижу выпили быстро. На дне объемистой банки лежала нечищенная гнилая картошка.

– Чего ищешь? – усмехнулась Ефросинья. – Картоху одну в котел ложат. Лопатой ее гребут с земли и в соленой воде варят.

– Немытую? – вздрогнув, спросила Рита.

– Кто мыть-то ее станет? Чем? Вода надзирателям на баню идет. С грязи-то она слаще, – вмешалась в разговор желто лицая женщина.

– Как вас зовут? – спросила Рита. – Я утром с вами говорила...

– В одной пятерке шли. Ты меня не рассмотрела. Катей

183

в девках звали, как помру, не знаю, с каким именем в гроб лягу.

– Вы еще не старые, – запротестовала Рита.

– По годам – молодая, – согласилась Катя, – двадцать семь мне, аль не похоже? Когда арестовали, девятнадцать стукнуло.

– За что же вас? – не утерпела Рита.

– За председателя нашего. Он как бугай колхозный, до баб охочий, не деревенский... Райком его к нам прислал. Ты не гляди, что я сейчас такая. Я девка справная была, коса ниже колен. Как пойду плясать, все парни мои. Завлекала я их. Теперь желтая, седая, беззубая... Уездили меня за восемь год ков. Ух, попал бы мне тот гадюка в руки! Сколько он девок опохабил... Надсмеется – и дальше. Ко мне полез. Я его живо отвадила черенком лопаты промеж очей. Озлобился он. Я в ту пору дояркой была на ферме, хворь на телят напала... Я три но чи из коровника не выходила, доглядывала за ними. Жалко их...

Как малые дети носами тычутся, смотрят на тебя, только не скажут, «помоги», мол. Ветеринар клятущий с председа телем в город укатил, и мне побежать некуда... В одночасье пятеро телков померли. Председатель бумагу на меня в суд написал: такая, мол, я и сякая, изничтожительница колхозного добра. Судили меня как отравительницу скотины. Не дьявол я, чтоб скот морить, дышит он... живой... теплый... Бабоньки, кто видел, как убивалась я возле скотины, хотели на суде слово сказать. Не пустили их... Глянь-ка, старшой что-то псам своим говорит. И собашник пришел. Не иначе, как погонят нас в другое место.

– Не каркай! – сурово оборвала Ефросинья. – Нынче нам благодать Божья: гнуса мало, работа не ахти какая тя желая.

– Ты погоди, матушка, до вечера далеко, – возразила Екатерина. – Идут к нам, людей поднимают. Пошли, коль велят, – позвала Катя.

– Поведут куда-то, – вздохнула Ефросинья.

– Может, в зону поведут? – предположила Рита.

– Какое в зону... – безнадежно махнула рукой Ефро синья, – знать, накликала Катька беду на нашу голову.

184

Женщинам приказали выстроиться. Старший сержант сло во в слово, как и утром, повторил правило конвоя. Колонна заключенных двинулась по направлению лагпункта. Куда их ведут, почему сняли с работы – заключенные не догадывались, а конвоиры молчали. Позади шел собаковод, придерживая на поводке поджарую собаку. Ее длинные острые уши торчали вверх. Примерно на полпути к лагпункту колонна свернула в узкую лесную просеку. Кое-где попадались еще невыкорче-ванные пни. Женщины, ломая строй, обходили их. Рита хотела спросить Катю, она шла рядом с ней, куда их ведут, но Катя, заметив, что Рита порывается заговорить, так посмотрела на нее, что у Риты пропала всякая охота разговаривать. Шли шагом. Начальник конвоя почему-то не увлекался спортив ным бегом. Конвоиры лишь изредка ругались сквозь зубы.

Колонна вышла на большую поляну, сплошь усеянную боль шими пнями. Совсем недавно на этой поляне хозяйкой была тайга, а сегодня ее великаны-дети лежали поверженные на земле. Люди уже успели обрубить и сжечь мохнатые лапы их колючих ветвей. Капли душистой смолы просачивались сквозь незасохшую кору, как сукровица, что иногда вытекает из глу боких ран убитого человека. Под присмотром конвоиров раз били запретную зону, разобрали колуны, топоры и пилы – их привезли на телеге перед самым приходом заключенных – и выстроились в ряд, ожидая команду начальника конвоя.

– Пять человек ко мне! Приготовить костры! – приказал старший сержант, отбиваясь от наседавшего гнуса. Никто не тронулся с места. – Ждете, когда сам отберу людей? Не хо тите по-хорошему помочь советским солдатам?! Гитлеру слу жили, а нам нет?