Текст книги "Я увожу к отверженным селениям. Том 1. Трудная дорога"

Автор книги: Григорий Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

– Вы правы. Но есть маленькая оговорка. В «Бесах» Досто евский высмеивает Тургенева, Грановского, прямо нападает на Нечаева, который организовал кружок «Народная расправа»

и убил одного студента за то, что он попытался покинуть этот кружок. В книгах, изданных после резолюции, Нечаев числит ся революционером домарксистского толка... с ошибками, вы вихами, уклонами, но все же революционером. На мой взгляд, Нечаев – заурядный убийца. Убить провокатора – это одно.

Но убить человека, который добровольно вступил в общество и добровольно уходит из него, потому что не согласен с прог раммой и целью этого общества, это просто убийство из мести.

Не захотел исповедовать мою религию – умирай! Любое поли тическое течение, признает оно Бога или нет, – своеобразная религия. Каждое из них переполнено добрыми целями. Цель обещают выполнить в будущем, а злые дела творят в настоя щем. Примеров тому – тьма! Торквемада сжег на костре более десяти тысяч человек, сжег ради блага тех, кого он сжигал.

– Блага? – недоверчиво протянула Елена Артемьевна.

– Вы не ослышались: именно блага. Торквемада считал примерно так: если он сожжет грешника, то тело казненного будет корчиться в муках полчаса, от силы – час. А если помилует, то грешник обречен на вечные муки, и Торквемада

93

решил, что из жаркой любви к людям можно и даже следует убивать этих людей.

– Вы отвлеклись, Варвара Ивановна. По-вашему, Достоев ский был прав, высмеивая Тургенева и Грановского?

– Глубоко неправ, Елена Артемьевна. Грановский – пре подаватель Московского университета. О нем я могу сказать только со слов его современников. А Тургенева я очень люблю.

Люблю всего Тургенева, от притч и стихотворений в прозе до «Вешних вод» и «Дыма». Но ведь и Герцен ругал Тургенева, и бранил весьма нелестно. Однако Герцен-писатель одно, а Герцен-критик или читатель – другое. Толстой поругивал Шек спира – и тоже весьма сердито. Что же теперь, обвинить Гер цена и Толстого во всех смертных грехах? Но вся соль не в Достоевском. Дело в том, кто бранил Достоевского и разре шено ли кому бы то ни было сказать хотя бы единое слово против этого человека. А я – говорила, и, как видите, здесь, – устало закончила Варвара Ивановна.

– Для нашего спора важно не ваше временное пребы вание в этих стенах, а сам факт предательства.

– Вот тут-то вы и не правы, Елена Артемьевна. На меня донес не человек, а духовное убожество.

– А почему же вы разоткровенничались с этим духовным убожеством?

– Моя знакомая проболталась ему. Впрочем, все равно бы узнали: «от их всевидящего ока, от их всеслышащих ушей»

ускользнуть трудно.

– Однако не сами же эти «всевидящие» очи подсматри вают за нами. Очевидно, через кого-либо, кто вхож в наши дома? И, кстати, кем работало это убожество?

– Ректором, Елена Артемьевна.

– Вот видите...

– Ничего я не вижу: из него такой же ректор, как из меня индийский факир.

– И все же держат его?

– Держат за доносы. Умные люди не подходят к кехму на пушечный выстрел, а моя знакомая...

– Слишком доверчивая?

– Она святой человек. Наивна, простодушна, доверчива.

94

Но чтобы из-за нескольких подлецов осуждать всю интелли генцию... Простите меня, Елена Артемьевна, это нелепость.

– Я не сужу всех интеллигентов. Я просто говорю, что много некрасивых поступков совершают они, а точнее – мы с вами. Жертвы мы или палачи, сами ли мы виноваты, или кто другой повел нас на этот путь, вина прежде всего лежит на нас. Мы говорили о Достоевском, и мне вспомнился вопрос Ивана Карамазова: можно ли убить ребенка, беспомощного, плачущего, ласкового?

– Эк, вы куда хватили! Убить ребенка! Мыслимо ли то дело?! Балбес он, твой Карамазов, хоть и Иван, – с негодова нием воскликнула Аня.

– Анечка, я понимаю ваше возмущение и вполне разде ляю его. Но вы не дослушали меня до конца. Иван не хотел убить ребенка из любопытства или денег ради. Такой ценой он желал купить счастье всему человечеству...

– Какое такое счастье, на крови-то детской? – недоуме вала Аня.

– Иван, видите ли, в мыслях предположил так: дали бы согласие все люди принести в жертву одного ребенка, а в благодарность за это на земле не будет ни войн, ни болезней, ни слез.

– Да кто ж таку благодарность-то даст за дитё неразум ное? Бог? Одни говорят, есть он, другие – нет его. Кого и слушать не знаешь... Сумлеваюсь я... И тем и другим веры не даю. А хочь и есть Бог, на кой ему в жертву ребенка прино сить? Не щенок он, человек поди. Темно говорите, Елена Ар темьевна... Не понять нам.

– Не о ребенке шла речь, а вообще...

– Вообще? – удивилась Аня. – Как понимать-то вас? О

ребенке аль о ком другом вы речь вели?

– Простите меня, Анечка, что я так непонятно разъяс нила. Иван в мыслях, я опять повторяю, в мыслях предполо жил: если бы всех людей поставили перед таким выбором: или вы будете страдать вечно, или, если хотите, убейте ребен ка, и вы будете счастливы. Кому под силу такую плату упла тить? Иван таким вопросом не задавался. Я поясню тебе на примере. Y тебя есть дети...

– Да разве ж только у меня? – перебила Аня.

95

– Ты права. Y одних матерей дети болеют, другие на войне гибнут, третьи сами умирают, четвертые – в утробе матери. Но страдают не только дети. Взрослые гибнут в лаге рях, тюрьмах, больницах, умирают от голода, холода, вшей, снарядов и пуль. Умирают и в мирное время. А сколько нес частий испытывают люди? Муж жену разлюбил, а того жена бросила. А сколько уродов и калек?.. И всего этого не будет, все беды кончатся, если люди согласятся принести в жертву ребенка. Ты бы дала свое согласие на это?

– Да что ж я, зверюга аль волчица какая? – вскипела Аня.

– А если бы твой сын умирал? Согласилась бы ты на смерть чужого ребенка, чтоб сына спасти?

– Страшно, – тоскливо призналась Аня. Она долго мол чала, думала о чем-то своём. – Да ведь как знать... Сердце матери, что воск, а уж твердо – и железо ему в подметки не сгодится... Кабы обо мне речь шла, чтоб помереть значит, а не убить чужого ребенка, – померла бы... А то ведь вы какую трудную задачу даете. Своего-то дитенка, известно, жальче, чем чужого... Родной он...

– Ты прямо ответь, Аня: да или нет?

– Вы, Елена Артемьевна, к сердцу с ножом как тот сле дователь пристали, не могу сказать я.

– Разрешите, я за вас отвечу, – попросила Варвара Ива новна.

Аня радостно кивнула головой и облегченно вздохнула.

– Вы очень прямолинейны, Елена Артемьевна, а это не всегда хорошо. Ане ответить трудно, она – мать. Мне – проще.

Семья погибла, близких нет... Достоевский поставил неразре шимый вопрос, и не потому, что ом неразрешим с помощью формальной логики: кто сделает людей счастливыми, точнее, кому это под силу...

– Пожалуй, никому, Варвара Ивановна.

– Верно, Елена Артемьевна. Никому. А где найти ребенка, и как получить согласие всего мира? Однако нормальная ло гика предусматривает три случая, а в жизни их – миллион.

Давайте посмотрим на вопрос Карамазова с точки зрения формальной логики и с точки зрения жизни или высшей логики. Начнем с последнего вопроса: как получить согласие

96

всего человечества на убийство ребенка? Вы скажете: люди убивали и убивают детей в дни голода, мора и бесконечных войн. Сегодня они умирают на глазах отцов и матерей, и серд це родное, готовое за единый вздох ребенка отдать жизнь свою, бессильно ему помочь. Я это пережила дважды... знаю...

И эти матери и отцы разве не согласятся купить жизнь ребен ку своему ценою крови неведомого им малыша? Пожалуй, согласятся. Скверно? Очень скверно. Эгоистично? Куда уж дальше... Но таково человечество, не нам с вами переделы вать его. А если согласятся эти родные, то согласятся и те, кому слишком неуютно живется в нашем мире. А бессовест ные? Они согласны за один день удовольствия пожертвовать чем угодно. А бездумные мотыльки? «Ловите миг удачи, пусть неудачник горько плачет» – вот их символ веры. Равно душные? Они скажут: Марфа согласилась, а мне-то что, боль ше всех надо, как люди, так и я. А за ними потянутся лицеме ры, потянутся с показной слезой и причитаниями: «Мы пони маем всю подлость и негуманность такой жертвы... Но благо родные цели... Счастье человечества... Я – против, я со слезой, будьте все свидетелями, со слезой подписываюсь под согла сием». И завитушку этакую в росчерке сделает, чтобы свой благородный протест лучше выразить. А фанатики всех ма стей? Те и задумываться не станут: во имя идей своих они земле Схмертный приговор подпишут, не только ребенку.

– А как же быть с теми, у кого совесть не напоказ, а и в самом деле осталась. Или таких нет?

– Есть, Елена Артемьевна... Их много, но они слабы... Одни из жизни уйдут добровольно, чтоб не участвовать в этом не потребстве, других – уберут, поскольку они общему счастью мешают, а третьи – промолчат.

– Продадут свою совесть?

– И да и нет. Их спросят: что выгодней (заметьте, не лучше, а выгодней) – счастье миллионов, или смерть одного ребенка? Тот, кто будет говорить так, по формальной логике прав, а по высшей – нет. Миллионы детей погибают сейчас – это так. Однако никто, за исключением убийц, не одобрил их гибель, никто не сослался на суровое время, необходимость и прочее. Честные люди принимают их гибель как печальный, но неизбежный факт. А здесь прямо надо ответить: согласен

97

ты или не согласен с убийством. Дети и раньше гибли без твоего согласия, а этот ребенок погибнет только после твоего одобрения, и ты, вольно или невольно, помогаешь убить его.

Но допустим, человечество перешагнет через эту гору и выска жет свое добровольное согласие на убийство. И тут возникает главный вопрос, а будет ли счастливо оно и нужно ли ему такое счастье? Я думаю, что не будет.

– Почему? – спросила Елена Артемьевна.

– Каждый человек запятнан кровью. Y ребенка есть отец и мать, а иначе эта жертва не будет полной. И мать, и отец добровольно отдали своего ребенка ради счастливого будуще го всего человечества. Не будем говорить о чувствах матери и отца – они понятны... А другие отцы и матери? Когда прой дет всеобщее ликование и восторг, а всякая радость бывает недолгой, они, живя в счастье и довольстве, разве не содрог

нутся? Если бы только содрогнулись... Но их дети... Они вы растут и жить будут без огорчений... Полюбят ли они своих детей? И разве в сердцах самых бессовестных, а к тому време ни они получат от жизни всё, не заговорит совесть? Если в семье не любят детей, такая семья распадается или превра щается в мертвую формальность. И эти дети будущего ста нут тупыми бездушными тварями. Зачем любить? К чему стре миться к близости? Я все равно хуже братоубийцы. И мне остается только одно: наслаждаться благами земными. А су меют ли они ими наслаждаться? Болезней – нет, горя – нет, ранних смертей – нет. Зато и тепла человеческого, и чувства простого – тоже нет... Какое же это счастье? От такого счастья, а люди сумеют разглядеть его изнанку, они откажут ся. Вот почему вопрос Карамазова неразрешим: согласится человечество на жертву – оно потеряет свое лицо, а не согла ситься оно сейчас не сможет. Никакие доводы рассудка не принудят людей не совершать этого ритуального убийства. Лю ди несчастливы сию минуту, а что будет через двадцать-трид цать лет – это для них почти безразлично. И если эта проб лема во всей полноте встанет перед нами, мы окажемся или на положении буриданова осла, или сгоряча мы разрешим этот вопрос, а когда спохватимся, будет поздно. Но если каж дый поймет все последствия этой жертвы, а понять он должен, то люди встанут, как тот осел между двумя телегами сена, и

98

умрут с голоду, так и не решив, из какой же телеги щипать сено. С родом людским случится нечто вроде нервного пара лича. Я рада, что такой вопрос не стоит всерьез перед нами.

– Такой вопрос стоял, если не перед всем человечеством, то перед нашей интеллигенцией. И мы дали согласие на убий ство ребенка.

– Как прикажете вас понимать, Елена Артемьевна? – с плохо скрытым раздражением спросила Варвара Ивановна. Ее изувеченная щека вздрагивала вдвое быстрее обычного.

– Вспомните Бунина, Репина и их коллег. Почему они покинули Родину? Нас должен был насторожить их шаг... Нам объяснили, что все они заблуждались, не поняли целей рево люции, или ими двигали алчность и страсть к наживе, или звериная ненависть к народу... Мы поверили в это, или сдела ли вид, что поверили. Некоторые поплакали втихомолку, кое-кто показал кукиш в кармане, а многие оплевали их имена и постарались вычеркнуть их из памяти. Правда, наши руково дители, спохватившись, поняли, что без них прожить трудно...

Тогда обвинили печально знаменитый пролеткульт, а вкупе и влюбе с ним – Российскую Ассоциацию Пролетарских Пи сателей. Это они обругали Пушкина и Лермонтова, Репина и Шаляпина. Кой-кого из ошельмованных восстановили в правах, поставили им памятники, открыли музеи, а некоторые до сих нор ходят в пасынках. Последнего поэта деревни, Есенина, усерд но оплевывали. Правда, в Малой серии поэта издаются сти хи Есенина. Но если его стихи могут прочитать тысячи, то ругань в его адрес – миллионы. Заговорят и о нем, когда нельзя уже будет умалчивать. А я не согласна с пословицей: лучше поздно, чем никогда. Впрочем, оставлю лирику и лите ратуру вам... Но разве не мы трусливо молчали в

тридцать

седьмом, когда арестовывали партийных деятелей, военачаль ников и ученых? Что касается первых и вторых, то здесь все понятно... Распри, карьеризм, вождизм, личная ненависть, лож но понятая государственная необходимость, уверенность в собственной мудрости и непогрешимости – всего не назо вешь... Да я и не хочу вмешиваться в их склоки... Но ученые...

Такие, как даже президент Академии сельскохозяйственных наук Вавилов... Оии-то в чем были виноваты? Не признаете вы такую науку как генетика, смеетесь над ней, ну и смейтесь

99

наздоровье. Однако ложную науку опровергают истинной на укой, а не колючей проволокой лагерей. За Вавилова не всту пился далее его брат, он акадехмик, имеет влияние в научных кругах... Вот когда свершился грех братоубийства: «Каин, где твой брат Авель?» «Разве я сторож брату моему?» – так говорил первый братоубийца Каин. Исав продал первородство за миску чечевичной похлебки, Иуда – Христа за тридцать сребренников... Но если бы речь шла только об одном брате...

Так что ж принудило нас к молчанию? Страх? Да, был страх.

Я в те годы лсила в Москве и всё хорошо помню. Если ночью возле дома останавливалась машина, то жильцы до утра не спали. Калсдый ждал, не по мою ли душу пришли?.. Некото рые думали и так: перемелется – мука будет. Я останусь и уж тогда скажу свое слово.

А

кому оно нужно, его заветное слово, сказанное не вовремя? Убитым? Узникам? Их родным?

Простые люди были обмануты, поверили чудовищным обви нениям... О них можно сказать одно: «Прости их, Господи, ибо не ведают, что творят». Ну а те, кто понимал весь ужас про исходящего, те-то почему молчали? Может, кто из них и верил, что жертвы необходимы для всеобщего счастья? Но это страш ней всего. Они хотели на крови невинной построить всеобщее благоденствие. И добровольно, заметьте, добровольно, благо словили преступление. Вы скажете, что и раньше убивали ученых, жгли на кострах, вешали и ссылали... Все это так... Но ученые не рукоплескали при виде их трупов, не писали доно сов... Мы же, зная или догадываясь о правде, с пеной у рта кричим о врагах народа. Вот когда мы убивали ребенка, или, если хотите, согласились с убийством...

– Я не потерплю, чтобы здесь в камере разводили анти советскую агитацию! – раздался чей-то высокий громкий голос.

Елена Артемьевна вздрогнула, лицо ее вытянулось, губы побледнели. Она с заметным усилием повернула голову и вни мательно посмотрела в глаза своей неожиданной противнице.

Перед ней стояла женщина неопределенных лет, длинноносая, рябая, бледная. В ее широко открытых неподвижных глазах светилась непримиримая ненависть. Мясистые пальцы корот ких рук судорожно сжимались в кулаки.

– Я не нуждаюсь в вашем разрешении! – гневно отре зала Елена Артемьевна.

100

– Я так и доложу корпусному. Дежурная! Подойдите к шестьдесят третьей! – неистовствовала рябая, громко бара баня кулаком в дверь.

– Перестань стукать сей же момент, – раздался за две рью голос дежурной по коридору.

– Откройте!

– Я тебе повизжу! – пригрозила дежурная, приоткрывая кормушку.

– Моя фамилия Безыконникова! Зовут Аврора!

– Аврора! – недоверчиво протянула дежурная.

– При рождении меня поп Ориной назвал, а в двадцать перво я себя переименовала на Аврору. И в паспорте напи сано Аврора, – с гордостью пояснила Безыконникова.

– Ты мне не болтай лишнее, – перебила дежурная Авро ру, – говори, зачем стучала.

– В камере враги народа ведут контрреволюционную про паганду. Я как бывшая сотрудница органов...

– Заткнись, – посоветовала дежурная.

– Вызовите немедленно начальника корпуса, – потре бовала Безыконникова.

– Я тебе вызову! Ключа захотела? – грозно спросила дежурная.

– Я доложу на вас! Вражеские элементы!..

– А ты кто такая? Безыкон-нико-ва! Враг народа – вот кто ты... Я тоже с понятием. Мильон людей потравили, немцам все тайны выдали, оттого и перли они нахрапом. Y меня брат голову сложил, а ты тут права качаешь. Задушу как кошонка...

Y-y-y, фашисты! Мать вашу... – выругалась дежурная.

– Я не виновата перед партией и народом! Меня оклеве тали!.. Не позовете корпусного – на проверке доложу... И

объявлю голодовку! – голос Безыконниковой сорвался на визг.

– Подохнешь – ложки подешевеют. Голодай хоть до смер ти. А за хулиганство в карцер отправлю, – твердо пообещала дежурная.

– Женщины! Есть же среди вас хоть кто-нибудь... не враг народа. Такие, как и я, что по ошибке сидят, – выкрикнула Безыконникова.

– Сама ты первый враг!

101

– Сволота!

– Пошто людей баламутишь?!

– Уберите ее из камеры!

– Житья от этой дуры нет! – дружно зашумели заклю ченные.

– Ты мне, Безыконникова, агитацию тут не разводи! Ре зерв позову! Сама знаешь, как от резерва достанется! – при грозила дежурная и сердито захлопнула кормушку.

– Молись Богу, что дежурная такая добрая. Другая бы кор пусника покликала, – рассудительно заметила Аня.

– Я не верю в вашего Бога! – взвизгнула Безыконникова, – я безбожница! Я убивала таких, как вы! Вы все продажные шкуры!

– Но-но! Ты потише!

– Помолчи, сукота!

– В парашу ее головой!

– Сами страну продали!

– Знаем мы вас! – заговорили женщины, тесным коль цом окружая Безыконникову.

– Я честная! – завопила Безыконникова. – На одном пайке всю войну просидела! А вы троцкисты! Бухаринцы!

Враги-н-и!

– Это я-то враг?! – закричала Аня. – У меня один брат калека, другой в земле гниет... Мужик незнамо вернется с фронта, незнамо нет... Кто враг? Сказывай!

– За волосы ее, паскуду!

– Бей ее, бабоньки!

– Идиётка!

Голоса женщин, сгрудившихся вокруг Безыконниковой, на растали.

– Прекратить хулиганство! – возмущенно закричала де журная по коридору, просунув голову в открытую кормушку.

– Всю камеру на карцерный режим переведу!

Женщины, еще разгоряченные перебранкой, неохотно рас саживались по своим местам, бросая на Безыконникову взгля ды, полные гнева и презрения.

– Что смотрите, как змеюги?! Без соли сожрать готовы!

Не получится! Со мной еще разберутся... Освободят меня...

102

Я таким, как вы, головы отрывать буду! – не унималась Безыконникова.

– Я тебе поотрываю! – с угрозой бросила дежурная. – Ты думаешь, мы газет не читаем? Сколько вы, враги народа, потравили людей в тридцать седьмом?! Опять же – мильёны.

Сами по радиву признавались, что голод устроили. А у меня от голоду в тридцать третьем сестра родная померла. А теперь честными стали... «Освободят меня...» Ты у меня в карцере до самого этапа просидишь! В штрафные лагеря пойдешь! Ду шегубка!

– Вы не имеете права с заключенными разговаривать! Я

доложу об этом начальнику тюрьмы! – пригрозила Безыкон никова.

– Ах ты лахудра! Какая вера тебе будет?! Наплачешься у меня в трюме!

Дежурная с шумом захлопнула кормушку.

...О чем они говорят?... Убить ребенка... Какого ребенка?..

За что?.. Ругаются... Неужели в камере все враги?.. А Елена Артемьевна?.. Она положила меня рядом с собой... Пальто свое постелила... Ей тоже холодно спать... Писать жалобу?..

Кому?!.. Опять переведут в следственную... Там Нюська или другая какая воровка в законе... Аня говорит, чтоб я не жа ловалась...Сколько мне лет будет, когда освободят... Почти двадцать семь... Скоро семнадцать... Какой странный день рождения: семнадцать лег семнадцатого августа... Два раза по семнадцать... Какая злая Безыконникова... Подвинуться не хотела... Говорила: «Пусть у параши спит, врагам народа там место». А сама-то кто?.. На Елену Артемьевну жалуется... Пра вильно Аня сказала: «Такие как Аврора и нас сюда заперли»...

А может прокурор и судья такие же, как Безыконникова?.. А

что как написать самому Сталину? Так и так, дорогой Иосиф Виссарионович, я вашего бюста не разбивала, а сделал это директор завода Киреев... Приезжайте сами и разберитесь...

Не приедет... Дел много у него... А хоть бы и приехал, Киреев и прокурор его обманут...

– Чего молчишь, Рита? – спросила Аня.

– Я так... Задумалась...

– От задумок худо бывает... Не след бы тебе жаловаться, Рита.

103

– Я хочу, Аня, Сталину письмо написать, – призналась Рита.

– Да нешто досуг ему наши письма читать?.. Вернут на зад, как Мишуткино письмо вернули... А то еще и накажут тебя. Скажите хоть вы ей, Елена Артемьевна, чтоб она не писала. Рита вас лучше послушает.

– Не дело ты задумала, Рига. Кассацию писать надо. А

Сталину письмо – нет. Даже если ты в него веришь.

– А вы не верите в него? – отчужденно спросила Рита.

– Не верю, – твердо ответила Елена Артемьевна.

Женщины, только что защищавшие Елену Артемьевну, сурово посмотрели на нее. Одна из них, не утерпев, бросила зло и резко:

– Права, знать, была Безыконникова, если уж ты в него не веришь – цена тебе копейка.

– Я так и знала, – горько усмехнулась Елена Артемьевна.

– Только договаривайте до конца, Ирина Филипповна. Если Безыконникова права, что я враг, значит, и вы враги.

– Я глаза тебе выцарапаю за такие слова.

– Чего это она нас поносит?!

– Сама враг, так пущай не лает, – зашумели успокоив шиеся было женщины.

– Бейте ее! – завизжала Аврора и как настоящий крей сер стремительно рванулась к Елене Артемьевне.

Рита вскочила на ноги. Она стояла перед Авророй, хруп кая и прозрачная.

– Отойди! Зашибу! – сквозь зубы прошипела Безыкон никова.

– Не маши руками! – рядом с Ритой встала Аня. Лицо Ани, решительное и сердитое, не предвещало ничего доброго.

– Спелись! – зловеще усмехнулась Безыконникова.

– Рыбак рыбака видит издалека, – пошутил кто-то из женщин.

– Ты меня с этой падалью не путай! – взвилась Аврора.

– Не спорьте, – миролюбиво попросила Елена Артемьев на. – И все-таки Безыконникова права: или вы враги народа, или вас осудили неправильно.

– Знамо, неправильно! – подхватила Аня.

104

– А если неправильно, то почему же вы защищаете Ста лина?

– Сравнили! То на местах такое творят, а наверху – не знают.

– Не знают, Аня?.. Пусть не знают о тебе, обо мне... А то что за два килограмма колосков судят, кто виноват? Местные власти придумали такой закон? Или наверху его утверждали?

– спокойно спрашивала Елена Артемьевна.

– Может и наверху кто есть с червоточиной... А чтоб он сам врагом был – ни в жизнь не поверю.

– Я не говорю, что враг. Все правители стараются как молено лучше своим людям сделать. И не потому, что они добрые, а выгодно им. Народ живет хорошо – и властителю спокойно... Русский человек издавна привык размышлять так: «Барин – подлец, его и убить молено, а царь – помазанник Божий. Министры правды о народной беде не говорят ему...

А узнал бы он, всем им по шапке дал бы...» А того и не пони мают, что министры – единая опора у царя. Уберет он их – и рухнет его царство.

– Так кто лее по-вашему виноват, Елена Артемьевна? – спросила притихшая Аня.

– О том, что в стране делается, прекрасно знают навер ху. А иначе глупость получается. Школы, больницы и детсады – Сталии выстроил и те, кто его окружают, а лагеря и тюрь мы, голод и разруху – враги... Нет, по-моему не так. Взялся хозяйничать в доме – отвечай за все, и за хорошее, и за пло хое. Вырастил яблоню – спасибо тебе, срубил вишневый сад – отвечай.

Все молчали. Аврора попыталась что-то сказать, но в это время дверь открылась и все услышали приказ дежурной по коридору:

– Становись па проверку!

Женщины торопливо выстраивались по трое. Дежурная по камере отрапортовала: «В шестьдесят третьей камере семьде сят два человека. Больных и отсутствующих нет, гражданин начальник корпуса».

– Семьдесят два и все ни за что, – привычно пошутила корпусная.

105

Заключенные, привыкшие к ее ежедневной шутке, хмолча-ли. Начальник корпуса, внимательно пересчитав женщин, по дошла к окну, несколько раз ударила деревянным молотком по железным прутьям решетки и направилась к дверям.

– Y меня к вам жалоба, гражданин начальник корпуса!

– выступила вперед Безыконникова.

– Чего еще? – недовольно спросила корпусная. Она, как видно, торопилась окончить проверку и непредвиденная за держка была ей совсем некстати.

– Вот эти две заключенных, гражданин начальник кор пуса, – Аврора пальцем указала на Варвару Ивановну и Еле ну Артемьевну, – ведут в камере антисоветскую пропаганду.

А вот эта молодая троцкистка, – Безыконникова ткнула в сторону Риты, – пыталась избить меня, когда я выступила против их враждебной агитации.

– Почему дежурной по коридору не доложили? – стро го спросила корпусная.

– Я докладывала. Дежурная вместо принятия мер всту пила в разговоры с заключенными, – злорадно пояснила Без ыконникова.

– Разберусь, – хмуро пообещала корпусная. Ей не хоте лось ни в чем разбираться. Окажись права эта длинноносая кикимора, корпусную первую не погладят по голове: «Как воспитываешь своих сотрудников? Где бдительность?» И пой дут, и пойдут...

– Я прошу, чтоб вы дали мне бумагу. Я изложу все пись менно на имя начальника тюрьмы, – потребовала Аврора.

– Завтра получишь, – сквозь зубы процедила корпусная.

– Нет, сегодня! – настаивала Безыконникова.

– Ты меня не учи! – взорвалась корпусная.

– Товарищ начальник корпуса! Разрешите доложить! – официально обратилась дежурная по коридору к корпусной.

– Говорите! – разрешила корпусная. Голос ее потеплел.

– Заключенная Безыконникова вела антисоветскую пропа ганду и подбивала других заключенных на скандал, – отра портовала дежурная по коридору.

– Почему не вызвали резерв?

– Виновата, товарищ начальник корпуса, ошиблась, – покаялась дежурная.

106

– Кто из заключенных может подтвердить, что Безыконникова пыталась устроить скандал? Молчите? Скрываете свою подругу? Я доложу начальнику тюрьмы и зачинщиков посадят в карцер, – раздраженно предупредила корпусная.

– А-а-а... Замолчали?! Враги недобитые! Боитесь настоя щей патриотки? Её сажайте в карцер! Ее! Ее! Ее! – палец Авроры с мстительным торжеством указывал на Риту, Аню, Варвару Ивановну, Елену Артемьевну.

– Я могу обсказать, как было, – прозвучал в наступившей тишине спокойный голос Ани.

– Говори! – приказала корпусная.

Аня неожиданно закашлялась. На одутловатом лице кор пусной мелькнула угроза.

– Кончай кашлять! – потребовала корпусная.

– Это Аврора, – начала Аня...

– Какая Аврора? Кличка такая? – удивленно спросила корпусная. На ее поблекших жирных губах скользнула чуть заметная улыбка.

– Не! Не кличка, а Безыконникова. Кличка только у со бак бывает. А Аврора сама пожелала Авророй называться вме сто Орины, – обстоятельно поясняла Аня.

– Не тяни резину! – заторопила Аню корпусная.

– Я ж как есть не тяну... Это Безыконникова хулиганит в камере, ну еще и сама агитирует.

– Как? – насторожилась корпусная.

– Я патриотка, кричит, и грозится головы посшибать всем нам. Нас врагами обзывает, продажными шкурами, а сама говорит, что ее оклеветали. Кто ж тебя оклеветал, мил чело век? Власть советская? Врет Безыконникова на дежурную по коридору. Не разговаривала она с нами!

– Дежурная хорошая! Дай Бог, чтоб каждая такая была!

– Не обижает!

– Уберите Безыконникову из камеры!

– Житья от нее нет!

– На скандал всю камеру сводит!

– Грозится!

– Не Аврора она – жена Гитлера!

Услышав последние слова, Безыконникова рванулась к обидчице. Но на ее пути встала корпусная.

107

– Я – жена Гитлера?! – разъяренно выкрикивала Безыконникова. – Докажите!!!

– А пошто доказывать? На лбу у тебя написано, что ты жена Адольфа, – подхватил кто-то из женщин. Под сводами камеры грохнул взрыв смеха. Смеялась даже корпусная.

– На свидание ее с супругом в Берлин надобно послать...

– Сдох он, муж-то ее, бабоньки!

– Вдова она горемычная! – выкрики неслись со всех сторон.

– Хватит! А ты, Безыконникова, какое имеешь право врать на дежурную? – грозно спросила корпусная.

– Вы верите этим троцкистам? А мне нет?! Я и на вас буду сигнализировать начальнику тюрьмы!

– Ты мне честную не строй! Знаю я вас че-е-стных! В каж дой камере чуть не сто человек – и все ни за что. Оформите на нее рапорт, товарищ дежурная. Я тебе не семь, а двадцать суток дам!

– Вы все враги! Всех вас расстрелять мало!

– Угрожаете, осужденная Безыконникова? Будьте свиде тельницей, товарищ дежурная, что заключенная Безыкоииико-ва угрожала мне при исполнении служебных обязанностей.

– Так точно, товарищ начальник корпуса! – вытянулась по стойке смирно дежурная.

– Отбой! Все по местам! – Объявила дежурная по ко ридору.

– Ты не спишь, Рита? – шепотом спросила Елена Ар темьевна.

– Не хочется... А правда, что вы доктор?

– Я доктор биологических наук, Рита, и только.

– А людей вы умеете лечить?

– Не умею, Риточка.

– Жаль, – грустно протянула Рита.

– Мне и самой жаль... Если б я успела лечить людей...

– задумчиво прошептала Елена Артемьевна.

– Был бы хороший доктор, он, может, и тетю Машу выле чил бы, – тоскливо вздохнула Рита.

– Смерть никакого доктора не боится, – голос Елены Артемьевны прозвучал глухо и покорно.

– Варвара Ивановна русский язык преподавала в школе?

108

– В институте... Почему ты, Рита, кассацию не хочешь писать? Завтра последний день.

– Все равно не буду.

– Зря вы девочку с толку сбиваете, Елена Артемьевна.

Так ей по-божески за Сталина разбитого десять дали, а пожа луется – и пятнадцать мало будет, – вмешалась в разговор Аня.

– Рита! Послушай меня как маму.

– Y меня не было мамы.

– Умерла?

– В день моего рождения, – глухо ответила Рита.

– А кто из родных у тебя остался? – со вздохом спро сила Аня.

– Никого. Брата и папу на войне убили, тетя померла.

За нее меня и сюда посадили, помочь я ей хотела. А жалобу я писать не стану.

– Поспим малость, – предложила Аня и устало закрыла глаза.

– Спи, Рита. Ночи весной короткие. Скоро утро, – про шептала Елена Артемьевна.