Текст книги "Бездарный учитель (СИ)"

Автор книги: Григорий Шаргородский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава 8

Утро выдалось прямо по литературной классике – разоравшийся петух усугубил похмелье, а проснулся я на сеновале. На этом сходство с классическим сюжетом заканчивалось, потому что под боком оказалась не симпатичная селянка, а заливисто храпевшей Никита. С другого боку тоже довольно громко сопел Митрич. Даже хорошо, что не пошли в дом. В практически походных условиях три спящих рядышком мужика – это почти нормально. Холодно, правда, но это не повод прижиматься к товарищу. Так что пора вставать. Да и за стенкой кто-то пустым ведром звенел, и возникла уверенность, что сейчас Никиту станут запрягать на домашние работы. Как бы и нам с Митричем в оглобли не попасть.

Как в воду глядел – на сеновал заглянула Никитина теща:

– Алексей Степанович, Антон Дмитриевич, ладно, этот охламон, но вы же серьезные люди.

Упрека в ее голосе было столько, что даже не порадовало причисление к серьезным людям.

– Никита, вставай давай. Погонишь Лысуху на пастбище. Ей сегодня намного лучше.

Это заявление вдруг оживило вчерашние воспоминания. Никита тоже вспомнил и, резко проснувшись, ошарашенно уставился на меня:

– Это получается…

– Скорее всего, – понятливо кивнул я.

– А если теща увидит? – испуганно икнул Никита.

Похоже, до него только сейчас дошел масштаб возможных проблем, включавших в перспективе повторное освящение дома и на всякий случай проведенный над Белым обряд экзорцизма. И я ему помочь не смогу, потому буду догорать на костре где-то у церкви.

Вот что за дрянь с похмела в голову лезет?

– Успокойся. Савватий же дух. Если не захочет, никто его не увидит.

– Точно?

Вместо меня ответил домовой, сбросив пук сена на голову новому хозяину, точнее подопечному. Звание хозяина у домового еще нужно заслужить. По своему опыту знаю.

Белого таки запрягли, но перед этим накормили завтраком, который начался с рассола и кваса. Сразу стало легче жить. Мои товарищи ели быстро, потому что у каждого хватало дел. Я же не спешил, и совершенно напрасно. Едва успел закончить, как с улицы послышался требовательный сигнал машины. Мы с Мицкевичем вчера обсуждали наши дела, но я не думал, что он окажется таким раздражающе деятельным. Или же директору не терпится побыстрее обтяпать дело с мореным дубом? Это предположение подтвердил деревянный ящик на заднем сиденье гелика, в котором недовольно ворочался черный петух.

И все же я недооценил сноровистость директора леспромхоза. Уже через час к валу Злого-Доброго бора подъезжала целая колонна. Впереди внедорожник директора, а за ним два трактора, прицепы которых были набиты людьми и инструментами. Передний вел Никита. В объезд на вал пока не поехали. Три десятка рабочих, семеро из которых были женщинами, сразу принялись копать землю и ладить деревянные ступени с перилами для подъема. Часть материала привезли с собой, а остальное тракторы доставят второй ходкой.

Я быстро поднялся к вагончику и успокоил всполошившегося домового, заодно передал ему привет от коллеги. Созидательный вихрь затянул меня, и я с радостью влился в процесс облагораживания будущего жилого пространства. Сразу понял, что директор решил выдать мне изрядный бонус. О чистке колодца, постройке брезентового навеса со стационарным столом и лавками и летнем душе с пластиковым баком мы не договаривались. Но каждый раз, когда я с удивление разглядывал новшества, Николай Николаевич бросал на меня многозначительные взгляды. Так что после того, как на закате рабочие уехали домой, оставив после себя все вышеперечисленное, а еще очищенный и подготовленный для укладки бревен фундамент и место для завтрашнего переноса вагончика, я пошел договариваться с домовым.

– Ну что, Колыванушка, попробуем уговорить лешего?

– Петуха не жалко? – скорее с подколкой, чем сочувственно спросил Колыван.

– Жалко до слез, но что уж тут поделаешь. Да и, как мне пояснили, не живут эти парни до старости. Максимум на следующий год уйдет в суп.

У нас наверху отблески ушедшего за болото солнца еще давали немного света, а вот за валом, в лесу уже темень, так что усиленный Добрыней Колыван двинулся на переговоры.

На небе проклевывались звезды, и удивительная мелодия переговоров двух духов делала окружающий мир нереально сказочным. Интересно, придет ли время, когда я буду воспринимать все это спокойно и буднично.

– Ты чаво, уснул, что ли? – послышался рядом голос Колывана, заставив меня вздрогнуть.

– Нет, задумался. Как там дела?

– Неплохи дела, – начал отчитываться домовой. – Поговорил лешак с кикиморой. С тебя еще один желудь. Его подружка, тварь болотная, тоже кочевряжилась. Думала только показать, где дерева лежат, а доставайте, мол, сами. Но уж больно ей петушка захотелось.

Этот нюанс я оговорил с Колываном особо. Лезть по примеру бедолаги серба в воду дураков нет. Пуганые сельчане вообще к болоту подходить не станут. Вот и попросил домового разъяснить коллегам, что такое трос с крюком и как им пользоваться. Учитывая, что эту информацию леший, с разумом сильно отличным от человеческого, передаст такой же «умной» кикиморе, в положительный результат верилось с трудом, но попробовать стоит.

Если честно, сам офигеваю от своих поступков. Этот мир манил меня все сильнее, причем лез я в него с каким-то нездоровым энтузиазмом.

Кстати.

– Колыван, а кто такие живущие в тени?

– Ну, так все, кого вы люди, нелюдями считаете. Только прозываемся по-разному. Кто-то кличет себя ходящими в ночи, кто-то детьми Дивии, а те, кому приходится прятаться от взгляда людского, чтобы не угодить на костер, сами себя называют живущими в тени. Хозяин не любил так говорить, но и не отрицал верность сих слов. Ты лучше не о колдунах с ведьмами думай, а учи слова заветные.

Я с сомнением посмотрел на Колывана, поглядывавшего на меня с эдакой надменной снисходительностью. Было ощущение, что он меня разводит. Да и к чему вся эта спешка? Вряд ли придется заниматься умасливанием кикиморы прямо завтра.

Ох, как же я ошибался! Едва взошло солнышко, как Николай Николаевич прикатил вместе с рабочими. Теперь колонну дополнил лесовоз с обработанными бревнами. Не успели поздороваться, как директор тут же спросил, как прошли переговоры с духами. Пришлось признаваться.

Опять же, я понадеялся, что на подготовку уйдет как минимум пара дней, и снова ошибся. Уже к обеду тракторы приволокли из села кучу странного железа. Мне пришлось оторваться от увлекательнейшего наблюдения за тем, как кран сноровисто укладывает бревна будущего сруба, и отправляться в место, где чистую воду нашего озерца начинала густо пятнать тина раскинувшегося дальше болота. Неподалеку как раз был выезд с нижней дороги на вал, так что проехали без проблем.

Теперь мне выпало наблюдать за не таким эстетическим, как укладка сруба, но все равно интересным зрелищем. Как пояснил Николай Николаевич, так и не всплывший серб привез с собой техническое решение извлечения тяжелых бревен из воды и сейчас его воплощали, так сказать, в металле. Вообще-то я понимаю напористость Мицкевича. Ему сейчас нужно принимать решение, как подстраивать предприятие, на котором трудится почти пять сотен рабочих и от которого зависит жизнь всего села, под новые реалии. Из-за всех этих мистических перемен у него осталось только три варианта, один из которых как бы не вариант вовсе – директору хватило впечатлений, чтобы не нарываться на конфликт с лешим. Покупной дуб выйдет дороговато, но придется идти на эти жертвы, если не выгорит затея с кикиморой. Так что директор очень хотел, чтобы она выгорела, поэтому торопился как мог.

Сварщики и плотники закончили работу как раз к нужному времени. Дети Дивии, как называл себя и своих бестелесных коллег Колыван, не любили солнца, а я ни за какие коврижки не попрусь на болото ночью. Так что, когда дневное светило склонилось к закату, мы с Никитой взошли на деревянный настил, накрывавший почти стимпанковскую конструкцию из шести больших железных баков. Получился эдакий плот – неказистый, не слишком обширный, но обладающий серьезной плавучестью, что лично меня очень радовало.

Увы, но матросить будем только мы вдвоем. Еще вчера я заметил, что сосновцы начали воспринимать Белого если не как чужака, то как кого-то, кто скорее со мной, чем с ними. Да и сам Никита явно испытывал похожие чувства. Для остававшихся на берегу мастеров сама мысль отправиться на рандеву с кикиморой была до предела дикой. А вот Никита вел себя поспокойнее. После всех пережитых им приключений он явно ощущал некую причастность к тайне, хотя, уверен, сейчас испытывал те же страхи, что и я. А я, честно говоря, боялся до дрожи в коленках, поэтому хорошо понимал бившегося в ящике петуха. Эти сутки он провел в быстро сооруженном сетчатом вольере, а теперь снова оказался в том же узилище, в котором приехал в совсем недобрый для него бор. Да еще и связали его по ногам и крыльям. Селяне в этом плане народ опытный и сразу избавили меня от необходимости ловить птицу посреди болота на такой хрупкой конструкции. Покосившись на ящик, я лишь покачал головой, совершенно не понимая, как смогу убить бедолагу.

Пока я сокрушался, Никита завел лодочный мотор, и наш плот отчалил от берега. Ходовые качества у него, конечно, сильно ниже среднего, но плыть нам не так уж далеко. По крайней мере я на это надеюсь. Когда заплыли в заросшее тиной пространство метров на сто, я попросил Белого остановиться, а затем растерянно осмотрелся.

– Ну и где эта кикимора?

Ни Никита, ни петух ответить не смогли. Хотя, возможно, насчет петуха я поторопился, потому что через минуту он забеспокоился еще больше, начав биться в ящике совсем уж отчаянно. А затем вокруг плота начали подниматься какие-то пузыри и, лопаясь, выдавать жуткий запах. Солнце уже ушло за горизонт, и вокруг постепенно смеркалось, так что окруживший нас не самый благоухающий туман вкупе с начавшим раскачиваться плотом навевал очень нехорошие мысли.

– Леха, может, уже пора? – подал голос сильно побледневший Никита.

Да я и сам понял, что все происходящее неспроста и кикимора явно проявляет нетерпение. Оставалось надеяться, что жаждет она все же петушиной крови, а не людской. Быстро открыв ящик, я вытащил отдута бившегося в истерике петуха, взял в другую руку топорик и… замер. Раньше думал, что смогу сделать то, что никогда не делал, – это ведь просто до безобразия, особенно орудуя не ножом, а топориком. В конце концов, взрослый мужик, а тут прямо в ступор впал. Учитывая все больше раскачивавшийся плот и послышавшийся хлюпающе-стрекочущий звук, промедление ни к чему хорошему не приведет.

Хорошо, что это понимал и Никита. Охотник просто обязан уметь в критической ситуации выходить из шока быстрее городского учителя, вот он и вышел. Почти слитными рывками выдернул из моих рук обе ноши, присел на корточки и тюкнул топориком по деревянному настилу плота, точнее по лежавшей там шее. После этого вернул мне бьющуюся в агонии безголовую птицу.

– Леха, етить тебя коромыслом! Колдуй давай!

Ну я и начал колдовать, точнее, выкрикивать заветные слова, а еще точнее – пытался это сделать. Когда птица улетела в воду под совершенно перепутанные и наверняка неправильно произнесенные слова неизвестного мне языка, обстановка быстро успокоилась. Кажется, Колыван все-таки тролил меня, и эти заклинания на фиг никому не нужны. Впрочем, сейчас узнаем точно. Если кикимора просто свалит, значит, я все же напортачил или изначально затея была провальной. Света было еще достаточно, и мы отчетливо увидели, как что-то рассекает воду, уходя дальше в покрытое ряской болото. Похожий след оставляет плывущая под самой поверхностью большая рыба.

– Давай за ней! – заорал я с азартом, напрочь смывшим панику.

Никита тоже приободрился, завел мотор и пустил наш неуклюжий плот по водному следу. Лодочный мотор пока справлялся, потому что плот разгонял тонкий слой тины и на лопасти ничего не наматывалось, да и плыть пришлось не так уж далеко – метров пятьдесят максимум. Водный след внезапно превратился в воронку. Ну что же, надеюсь, я правильно понял кикимору или кто там сейчас играется с нами. Показывая, что не дурнее меня, Никита тут же начал стягивать тросик с закрепленного посреди плота барабана лебедки и, выбрав солидную слабину, закинул закрепленный на конце массивный крюк прямо в воронку. Уверен, у меня получилось бы куда хуже.

Трос тут же натянулся и начал разматывать барабан с пугающей скоростью, но, к счастью, хватило и трети всей длинны. Затем все замерло, и навалилась тишина, разбавленная лишь кваканьем лягушек вдали.

– Тянем? – спросил все еще бледный Никита.

Похоже, до него, как и до меня, только сейчас дошло, какую глупость мы совершили, доверившись даже не Колывану, а совсем уж непонятной и непредсказуемой парочке духов. Уверенные понукание Николая Николаевича подействовали на нас как какие-то цыганские заморочки, лишая критического мышления. Впрочем, не стоит отбрасывать нашу собственную лихую дурость и любопытство. Вот сейчас мы и уставились друг на друга с ошалелым пониманием не только того, во что вляпались, но и совершенно не веря своему везению.

– Ага, – хрипло ответил я.

Белый ослабил трос и с моей помощью завел его между двумя самыми большими баками на условном носу нашего горе-судна. Затем запустил двигатель лебедки. Сначала дело пошло туго, но хоть не впустую. Плот просел на усиленный нос, и между досок палубы проступила болотная вода, но, когда я снова ощутил подступающую панику, что-то внизу поддалось и самые крупные баки снова показались над водой. Еще через пару минут работы лебедки между баками из ставшей почти черной воды вылез край какой-то коряги. Вот будет умора, если это действительно просто коряга, а никакой не мореный дуб.

Осторожно и очень медленно Никита начал разворачивать плот к берегу, и мы даже сумели стронуться с места. Впрочем, на случай неудачи у нас имелся запасной план. Кстати, им мы и воспользовались, когда до берега осталось метров сорок. Даже не пришлось присоединять к тросу дополнительную стометровую бухту капроновой лини, которых у нас было две. Когда поняли, что поднятое нами дерево уперлось в дно, превратившись в якорь, Никита запустели лебедку в другу сторону, что позволило нам добраться до вожделенного берега. Затем мы с помощью мастеров быстро пришвартовали плот к вбитым в землю костылям и еще быстрее загрузились в прицеп стоявшего на берегу трактора. Ночь наваливалась с пугающей скоростью, и страшно было всем, включая Николая Николаевича. Куда только подевался его завороживший всех участников процесса напор.

Выдохнуть смогли, только когда добрались до стройки. Точнее, я успокоился, как только ощутил присутствие Добрыни. А остальные полностью отошли, лишь когда был разожжен костер в специально оборудованном для нас рабочими кострище с удобными бревнами для сидения вокруг.

Вот теперь можно и выдохнуть, а еще накатить, что мы и сделали. Все рабочие уже убрались домой подобру-поздорову. Хорошо, что, кроме кранового ЗИЛа, они оставили еще и термосы с ужином.

Наевшись и выпив еще по одной, мы начали делиться впечатлениями. Причем казалось, что у троицы рабочих их было куда больше, чем у нас с Никитой. Мы-то как раз помалкивали, бросая снисходительные взгляды на тех, кто домового в глаза не видел, не мыкался под мороком лешего и не ощущал всем телом, как беснуется в глубинах болотных кикимора. Нет, я, конечно же, поведаю все Николаю Николаевичу, причем в самых ярких красках, когда начнем делить будущую прибыль, но сейчас еще непонятно, что приволок наш плотик – тысячелетний мореный дуб или корягу какую.

В эту ночь уснуть ни у кого не получилось. Сначала отходили от ярких впечатлений, а затем мучились догадками, что же получили от кикиморы в обмен на черного петуха. Я все-таки улучил момент и сделал втык Колывану за подставу, но тот упирался и нипочем не хотел признавать, что его заветные слова простая бессмыслица. А еще он так и не смог объяснить, чем же ценен черный петух для кикиморы. Похоже, хоть в этом не врал.

Едва забрезжил рассвет, мы, подгоняемые любопытством и нетерпением, поехали к брошенному плоту. К счастью, кикимора не стала забирать обратно свое подношение. Через полчаса мучений и небольшой томик матов да других цветастых выражений удалось вытащить на берег здоровенное, почти в три обхвата бревно. Плотник взялся за бензопилу и сделал небольшой впил. Результат заставил всех восторженно выдохнуть. Моя радостно-удовлетворенная улыбка переродилась в хищную, и, взяв директора под локоток, я отвел его в сторонку:

– Николай Николаевич¸ давайте-ка расскажу вам, какие чудеса отваги и сноровки проявили мы с Никитой, доставая это сокровище из болота. И если вам кажется, что вы что-то там видели с берега, поверьте, это большое заблуждение.

– Сколько? – правильно прочитал мой посыл директор.

Я говорил, что не люблю торговаться? Так вот, это касается только покупок на базаре, а не оплаты эпического подвига. Спорили долго, до хрипоты, но сошлись на цифре в один процент, причем не от стоимости древесины, а конечной цены мебели. Я сразу оговорил, что награду мы разделим с Никитой поровну. Пускай теперь Белый попробует отказаться от заслуженного вознаграждения.

Часть вторая

Глава 1

Женька никогда не любил свое имя, как бы его не переиначивали. Особенно не нравилось полное. Евгений – так над нормальным пацаном можно только издеваться. С внешностью было еще хуже. Нет, к своей рыжести мальчик давно привык, но беда в том, что непривычная масть стала главной причиной его семейных проблем. Историю своего рождения мальчику поведали еще в семь лет, когда он пришел учиться в первый класс. Ведь все произошло в этой самой школе. Причем неприятную историю ребенку пришлось выслушать множество раз – и от учеников, и от персонала.

Случившийся одиннадцать лет назад скандал до сих пор не забылся именно из-за Женьки. Маму свою он не винил, за него это делали все кому не лень, каждый раз разжигая в груди мальчика огонь ярости. А так как он был ярко выраженным холериком, сдерживать свой гнев было очень трудно. Необычное слово Женька узнал от психолога, пытавшегося докопаться до причин странного поведения мальчика, но об этом позже.

Суть семейной трагедии была даже не в том, что старшеклассница спуталась с молодым учителем физкультуры, самое главное случилось после выхода молодой мамы из роддома. Так и не решивший до конца, что делать с внезапно образовавшейся и пока не оформленной семьей, незадачливый папаша, увидев ребенка, просто взял и сбежал из города. А все потому, что мама младенца была русой. Отец же являлся жгучим брюнетом. Выводы делайте сами. Для себя Женька давно решил, что его отец мразь, кем был он ни был. Мать же была и всегда будет для него единственным любимым человеком. Самой умной, самой красивой, и плевать, что там говорят всякие уроды. Даже если это дед и бабушка, с которыми им приходилось жить.

Дома было ненамного лучше, чем в школе. Мать чем дальше, тем больше уходила в себя, и лишь для сына ее глаза оживали и на губах появлялась улыбка. Именно неугасающая любовь удерживала импульсивного мальчика в здравом рассудке. Любовь и мечты. Ведь он не такой, как все, а значит, особенный, как те дети, которых собирал в своей школе профессор Ксавьер. Может, его странная масть – это признак наличия особой мутации? Может, и он сумеет повелевать огнем⁈

Из-за нелегкой жизни мальчик взрослел рано и слишком уж быстро выцветали его мечты. В десять лет он еще мечтал, но уже не верил. А в очередной день рождения случилось ЭТО. Женька пристально смотрел на огни одиннадцати свечек и загадал желание. Для себя он решил, что если не исполнится, то больше не будет маяться дурью и постарается стать таким же, как и все пацаны из его класса. Набрав в грудь побольше воздуха, мальчик лихо задул свечи и закрыл глаза. Открыть их пришлось от удивленных криков родных. Погашенные свечи снова загорелись, причем каким-то странным голубоватым пламенем. Все почему-то всполошились и начали выдергивать свечки и бросать в спешно принесенное ведро с водой, потому что просто задуть никак не получалось. Сам же виновник торжества застыл истуканом и, казалось, даже не дышал. А когда начал это делать, то сразу принялся делиться своей радостью с родными.

Взрослые не поверили, и тогда случилось еще одно событие – увы, не чудо, а кошмар. Ребенка заподозрили в каком-то опасном трюке, да еще и подкрепленном совсем уж завиральными бреднями. Мама пыталась вступиться за Женьку, но дед с бабкой были непреклонны. Трясущегося от ярости и обиды ребенка заперли в комнате, но уже через пять минут снова открыли дверь, точнее выбили ее. Комната полыхала, и только наличие в доме огнетушителя уберегло семью от большой беды. Дед работал начальником склада бытового комбината и знал, что с пожарами шутки плохи, так что свой дом обезопасил по максимуму. Женьку вытащили из комнаты в бессознательном состоянии.

Конечно, в версию с паранормальными способностями никто не поверил, зато старшее поколение семьи Касаткиных легко приняло диагноз детского психиатра – пиромания. Как ни странно, Женька даже не обиделся, ведь, если урезать неприятный диагноз, получится прозвище его любимого киногероя – Пиро. Пиро не был добрым, но в людскую доброту Женька давно не верил. Зато он начал верить в себя. Нудная психиаторша твердила, что произошедшее – это всего лишь его фантазии, а комнату мальчик поджег сам с помощью какой-то химии. Плевать, что за прошедший месяц так и не удалось зажечь даже бумажку, но все равно верил, ведь иначе его жизнь попросту не имеет смысла.

Возвращение в школу после месяца вынужденного больничного прошло неожиданно буднично. Оно и неудивительно, ведь слухи о пожаре не вышли из круга семьи, да школьникам было о чем поговорить, кроме проблем странного мальчика. Например, о том, как учитель истории Алексей Степанович побил Порося. Об этом, едва Женька уселся за парту, рассказала трескучая, как сорока, Римма. Затем в класс вбежал вечно опаздывавший Борька и плюхнулся на стул рядом с Женькой:

– Жека, а ты знаешь, что нашего Макара батя Поросяти поймал и держит в подвале на цепи⁈

– Врешь ты все! – тут возмутилась Ритка, которая всегда восторгалась учителем истории. – Алексей Степанович просто уехал, пока Кабан не перебесится. Я слышала, он сейчас раскапывает какой-то курган в археологической экспедиции.

Два последних слова для большей весомости девочка произнесла почти по слогам. Борька в ответ лишь фыркнул. Не любил он учителя истории, потому что тот постоянно докапывался до него и ставил якобы незаслуженно низкие оценки. Женька же вообще к взрослым мужчинам относился настороженно, правда к Алексею Степановичу немного лучше, чем к другим. Историк никогда не повышал голос, не обзывался, как порой делали другие учителя. И вообще относился к ученикам как к равным, несмотря на все, что они порой вытворяли. Впрочем, беды взрослого дяди мальчика волновали мало – своих хватило.

Урок математики прошел ожидаемо скучно. Не хватало у Женьки терпения для решения сложных задач. Постоянно психовал, от чего не получалось сосредоточиться. Глупым он не был, но все портил неусидчивый характер. Хорошо, что сегодня Анастасия Павловна к доске не позвала, лишь оставила после урока, чтобы дать отдельное задание. Мальчику нужно было наверстать упущенное.

Задержавшись в классе, Женька выбежал из школы и сразу пошел к турникам, где обычно собирались пацаны его класса. Не желая делать большой крюк по беговой дорожке, он обогнул спортзал и тут же напрягся, увидев, что в закутке между спортзалом и главным корпусом курили четверо старшаков. Это был Порося с подпевалами. Сразу вспомнилась история с учителем, который якобы побил этого здоровяка. Желая рассмотреть синяки или другие следы преступления, Женька слишком долго задержал взгляд на старшаке, за что тут же и поплатился:

– Че палишься, мелкий ублюдок? – отбросив бычок, оскалился Порося.

Женьку всего затрясло от злости и обиды, но он все же втянул голову в плечи и ускорил шаг, но замер, когда в спину прилетело продолжение:

– Нужно заглянуть к твоей мамашке. Она хоть и потасканная, но еще ничего. Заделаем с ней еще одного тупого ублюдка.

Женька развернулся и, сжав кулаки, просипел:

– Заткнись, свинтус.

– Ты че вякнул? – тут же взъярился бешеный Карабанов и рванул вперед.

Прямо с разбега он ударил Женьку ногой в живот, повалив на землю. Затем дважды добавил по ребрам и пнул сверху в голову подошвой кроссовка. Удар был не очень сильным, но встреча другой стороны головы с тротуарной плиткой отозвался болью и гулом. Удивительно, но страха не было, лишь обжигающая ярость. Противник Женьки тоже завелся до умопомрачения. Аж глаза от бешенства побелели:

– Гля, пацаны, сейчас пробью пенальти его тупой башкой.

Здоровяк действительно начал пятиться как футболист перед исполнением штрафного удара. Дружки бузотера удивленно замерли, явно понимая, что сейчас произойдет что-то совсем плохое. Женька, несмотря на шум в голове, тоже это осознал и все равно не почувствовал страха. Он приподнялся на дрожащих руках и с ненавистью посмотрел на своего мучителя. Затем закричал, вложив в этот крик всю накопившуюся за долгое время ярость. А через секунду заорал Порося, точнее завизжал, полностью оправдывая свое прозвище.

Перед тем как потерять сознания, Женька увидел горящего, как факел, старшеклассника. Враг пылал так, словно его облили бензином.

После полного раскрытия перспектив нашего с леспромхозом сотрудничества дело со строительством пошло не то чтобы быстрее, но как-то солиднее. Размах стал другой. За следующую неделю строители сумели не только подвести под крышу основной дом, но и соорудить вышку для усилителя связи. Причем получилось она довольно оригинальной. Деревянная конструкция прижималась и словно обнимала один из дубов, верхней площадкой возвышаясь над его кроной. Еще больше напуганный болотными рассказами инженер боялся использовать дерево как опору для вышки, но Колыван уверил меня, что наши дубки они только наши и леший к ним касательства не имеет. И все же к дереву отнеслись очень бережно. Никаких гвоздей, лишь тросовые крепления с подкладками.

Подъем на такую верхотуру по вертикальной лестнице еще тот квест и вполне может заменить занятие физкультурой. Зато какой вид! И болота, и окрестные леса были как на ладони. Хотелось раскинуть руки и заорать от переизбытка чувства, но внизу работали люди и не хотелось их пугать.

Копошившиеся подо мной рабочие были похожи на муравьев, созидавших на давно заброшенном месте новый то ли хутор, то ли маленькое поселение, которое я решил назвать Добрым бором. Причем хозяйство получается крепенькое такое. Вон уже построили сарай из досок рядом с домом. В такой же пристройке уже пыхтит старый генератор, работающий на газе из хитрой дровяной пиролизной печи. Это чудо Мицкевич выудил из закромов леспромхоза, а дров для него он мог обеспечить неограниченное количество. Позже я планировал установить солнечные панели, но пока пускай старичок потрудится. Мелькнула мысль, что если соорудить такие же быстро собираемые павильончики поближе к воде, то может получиться летний лагерь для отдыха городских детишек. Любой учитель, которому к весне вездесущие ученики потрепали нервы, ждет каникул как манны небесной, но к осени начинает скучать. Мне хватило нескольких дней.

Эх, мог бы получиться неплохой отдых для ребятишек. Даже воспитателей много не нужно. Добрыня и Колыван присмотрели бы за сорванцами лучше любого коллектива профессионалов. Но кто же мне теперь доверит детей? Особенно если узнают об этих самих бестелесных присмотрщиках.

В последние дни, даже попадая в зону связи, я был так занят собственными проблемами, что и не думал звонить Зизе. А сейчас, вспомнив об учениках и уже бывшем месте работы, решил все же поинтересоваться, что там и как. На такой верхотуре связь ловила и без подмоги, но я все же сначала подключил усилитель к заведенному наверх кабелю.

– Ало, Зинаида Захаровна. Это Алексей.

– А то я не поняла, – скорее уставшим, чем раздраженным голосом ответила моя, теперь бывшая, начальница. – Ты куда пропал? Небось уже и страну успел покинуть?

– Обидно такое слышать от вас, Зинаида Захаровна. Я там, где и обещал. Капища, увы, не нашел, зато место просто волшебное. Так что решил тут поселиться.

– Удивил, – все еще как-то вяло отреагировала директриса. – Хотя я уже устала удивляться.

– А что так? – встревожился я.

– Да у нас мистика какая-то творится.

Эта самая мистика для меня стала едва ли непрофильным занятием, так что я тут же сделал стойку и спросил:

– А поподробнее можно?

– Почему же нельзя? Тем более в какой-то степени тебя это тоже касается. Помнишь Женю Касаткина из пятого «Б»? Странно-рыжего такого.

– Помню, конечно, – ответил я, действительно вспомнив шебутного паренька, который на классический рыжих, как те же мои деревенские недоброжелатели, походил мало. Лицо у мальчика было бледное и вообще без веснушек, зато ресницы, брови и вечно всклокоченная грива почти красные. Голубые с оранжевым ободком глаза делали внешность мальчика очень необычной.

– Ну и что там с ним приключился? Он вроде приболел.

– Уже выздоровел и тут же попал Поросю под горячую руку.

– Карабанову? Что ему понадобилось от пятиклашки?

– Не знаю, но в последнее время он цеплялся ко всем подряд. Вот и побил мальчика, но главное не это, хоть Женьку и жалко. Хуже всего то, что в момент избиения Карабанов загорелся.

– Как? – удивился я такому лихому повороту событий.

– В том-то и дело, что непонятно как. Вот и говорю, мистика какая-то.

После разговора думал и колебался я минут пять, а затем начал собираться. У Белого, которому я выложил все в полном объеме сразу после того, как влетел в его двор на мотоцикле, размышление заняло и вовсе секунд тридцать:

– Поехали.

– Куда поехали? Ты вообще понял, о чем я говорю?

Я даже немного разозлился. Ведь он далеко не дурак и явно осознает риски, но все равно согласен вписаться в чужие разборки только потому, что под угрозой жизнь ребенка. Чужого ребенка! Ладно у меня свои резоны и понимание того, что никто другой не справится, особенно в перспективе. А он просто считает, что так правильно.

– Не дурнее тебя, – тоже возмутился Белый. – Пацана надо спасать, и никто, кроме нас, с этим не справится.

Во как вывернул мои же мысли и впихнул туда себя.

– А о Леньке с Людмилой ты подумал? – зашел я с крапленой карты, да и вообще чувствовал себя дико, отговаривая друга, хотя сам же и втравил его в это дело, поделившись планами.

– Как раз о них я и думаю больше всего. Отец учил, что мир слишком сложная штука, чтобы каждый раз решать, как себя вести. Нужно просто раз и навсегда определиться с принципами и жить по ним. Если можешь помочь, помогай. И тогда, окажись мои близкие в беде, а меня рядом не будет, подсобит кто-то другой. О, кстати, ведь так и получилось! Ленька заблудился, и тут откуда ни возьмись добрый молодец прискакал! – с притворным озарением воскликнул мой друг. – Считай это законом вселенского равновесия или высшей справедливостью. Я в это верю, как и в то, что если сейчас отвернусь, то не только предам свои принципы, но и оставлю близких без помощи в будущем.