Текст книги "Бездарный учитель (СИ)"

Автор книги: Григорий Шаргородский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Глава 10

Алина с трудом открыла глаза и, не двигая ставшей очень тяжелой головой, осмотрелась. Рядом с кроватью сидела тетя Вера в белоснежном халате и запредельной печалью в глазах. Алина устало прикрыла веки и расслабилась. Все хорошо. Тут она в безопасности, тут ее не обидят. Странные мысли для того, кто очнулся в больнице и чувствует себя как никогда плохо.

Когда девочка проснулась здесь в первый раз три месяца назад, то сильно испугалась, как любой нормальный ребенок. Незнакомое место, незнакомые люди и, главное, страшная пустота внутри. Словно что-то вынули из нее. Пропало теплое ощущение в том месте, которое учительница биологии называла солнечным сплетением. Вместо дарившего тепло и силу солнышка появилась какая-то сосущая дыра. Тогда она много плакала, и не только потому, что испугалась изменений внутри себя, просто боялась, что мама теперь не будет ее любить так, как раньше. Точнее, так, как начала любить совсем недавно.

Раньше Алина жила как придорожный одуванчик. Это она не сама придумала, а услышала от бабушки Киры, живущей с ними на одной лестничной площадке. Порой, когда мама не успевала забрать ее из школы и Алина приходила сама, они вдвоем сидели на лавочке и разговаривали. Бабушка Кира нравилась Алине, но было тяжело слушать то, как она ругает маму. Может, и правда, что мать уделяла дочери слишком мало внимания, но ведь только потому, что старалась, чтобы им жилось хорошо. Мама так и говорила – не нужно хныкать и жаловаться, ведь ей приходится самой кормить и одевать ребенка. Отец бросил их, и мама не перестает ругать его нехорошими словами. И вообще, она занята и не имеет времени на всякие пустяки. Но это же не значит, что мама не любит свою дочку? Ведь так?

Алина очень любила маму, прощала ей порой вырывавшиеся обидные слова и раздраженные тычки. Больше всего девочка страдала, когда мама плакала. В тот особенный день с этих слез все и началось. Мама вернулась домой поздно и была очень расстроена. Она встречалась с очередным дядей, которого хотела сделать хорошим папой для дочки, но что-то случилось, и они поругались. Мама сидела за любимым столиком с большим зеркалом и горько вздыхала, при этом не забывая ругаться сквозь слезы:

– Старая я для него, сволочь! Морщины у меня! Чтоб бы сдох, тварь!

Остальное Алина разобрать не смогла, потому что слова матери перешли в рыдания. Девочка не выдержала. Рискуя нарваться на ругань и боясь, что ее грубо оттолкнут, подошла ближе и погладила маму по плечу. Та резко вскинулась и зло посмотрела на девочку.

– Что, и ты считаешь мне старой уродкой?

– Нет, мамочка, ты самая-самая красивая, – чувствуя, как ее душат слезы, сказала девочка.

Затем, поддавшись какому-то наитию, она потянулась ладошками к испачканному размазанной косметикой лицу матери и погладила по щекам. Ладони налились странной теплотой, а чуть ниже груди словно разгорелось маленькое солнышко. Оно было ласковым и совсем не жгло. Правда, тут же восторг от чего-то непонятного, но прекрасного начал угасать. В голове зашумело и очень захотелось спать.

Мать, раздраженная странным поведением дочери и тем, что ее лицо запылало то ли от стыда, то ли от злости, оттолкнула Алину и снова уставилась в зеркало, поэтому не заметила, как девочка, держась за стенку и еле передвигая ноги, поплелась в свою комнату, где и уснула.

А утром их жизнь сделала резкий поворот. Какой бы бестолковой и взбалмошной ни была Зоя Белугина, но она сумела сложить два и два, когда увидела в зеркале свое лицо почти без ненавистных морщин. С этой минуты все изменилось. Зоя окружила дочь вниманием и заботой.

Секрет смены маминого настроения стал понятен, когда она привела домой свою знакомую и попросила Алину погладить тетю так же, как гладила ее. Девочке не хотелось снова испытывать странную слабость, но она любила маму и не могла ей отказать. Через два дня пришла еще одна знакомая, затем третья и всех пришлось гладить по лицу. А затем мама привела бледную и кашлявшую женщину, попросив дочь погладить ее по груди. Алину охватил какой-то непонятный страх, но и тут она не смогла отказать. Прикасаться к бледной и липкой от пота коже было неприятно, но девочка пересилила себя. Теперь солнышко внутри начало жечься почти до боли, а затем вдруг погасло, вместе с сознанием.

Вот так она в первый раз и попала в больничную палату, познакомившись с Верой Ильиничной – очень доброй и заботливой женщиной-доктором. Хорошо, что пугающая пустота в груди быстро прошла и все вернулось в норму. Мама забрала дочь из больницы и была очень заботливой. Почти месяц никого не приводила. Затем снова пошли взрослые тети, которых нужно было гладить по лицу, ну а еще через два месяца бледная, но решительно настроенная мать отвезла Алину в большую, богато обставленную квартиру, где их ждала старая и очень властная женщина.

Алина начала дрожать, едва переступила порог этой квартиры, а когда ее взгляд натолкнулся на бездонные черные глаза этой женщины, девочка едва не потеряла сознание. Было в них что-то неправильное, что-то черное и отталкивающее.

– Мама, давай уйдем, мне плохо.

– Ну что ты, доченька, – засуетилась мать. – Это очень уважаемая и хорошая тетя. Просто погладь ее по лицу, как ты делаешь обычно. Чуть-чуть погладь, и мы станем жить еще лучше.

Зачем нужно жить лучше, девочка не понимала. У них и так было все – новое платье для мамы, новый телевизор и игрушки для Алины. Вкусная еда.

Девочка хотела сказать об этом матери, но та силой потащила ее к страшной женщине и сама приложила маленькие ладошки к морщинистому лицу. В этот раз все случилось еще быстрее. Обжигающая боль и чернота.

Во второй раз она очнулась в больнице под шипящую ругань всегда доброй и мягкой Веры Ильиничны. Но, как только их взгляды встретились, врач резко замолчала. Ее глаза налились нежностью и сочувствием:

– Ты как, маленькая?

– Холодно, – прохрипела девочка и снова уснула.

В тот раз она пролежала в больнице две недели, хоть и выздоровела уже через восемь дней. Просто тетя Вера не хотела отдавать ее маме, как бы та ни ругалась. Даже в палату пустила, лишь когда явился строгий дядя в милицейской форме. У мамы было новое ожерелье из красивых красных камушков. Она улыбалась и говорила ласковые слова, но Алина внезапно ощутила фальшь в поведении самого родного человека. Почувствовала, что ее любовь стала холодной и какой-то ненастоящей. В глазах не было теплоты, как у тети Веры. Алина по-прежнему очень любила маму, но ей становилось больно и грустно от того, что не чувствовала того же в ответ.

Вера Ильинична продержала бы девочку в своем отделении еще неделю, но главврач детской больницы приказал выписывать под угрозой увольнения. То, что их спокойная жизнь закончилась окончательно, Алина поняла, как только увидела возле больницы две черные машины. В марках она не разбиралась, но это явно дорогие автомобили. Рядом с машинами стояли угрюмые мужчины в костюмах. Не злые, а какие-то холодные и равнодушные глаза пугали. Мать была дерганой и нервной, хотя и пыталась выдавить из себя ласковые слова, но Алина чувствовала, что ей тоже очень страшно. Их усадили на заднее сиденье второй машины и отвезли к большому трехэтажному дворцу. Почти как в сказке. Мать по-прежнему нашептывала на ухо дочери какие-то глупости о том, что теперь они будут жить очень хорошо в богатом доме. Будет много вкусной еды и дорогих вещей, но девочка видела, что она тоже боится.

Как только они вошли в дом, один мужчина в костюме увел мать куда-то по лестнице наверх, а второй, взяв Алину за руку, молча повел дальше по первому этажу. Девочке было очень страшно, она всегда была послушной, но сейчас хотелось вырываться и царапаться, но тот, с кем она шла непонятно куда, внушал такой ужас, что девочка едва переставляла ставшие ватными ноги. Она чувствовала, что этот огромный дядя с жуткими шрамами на лысой голове, каменным лицом и мертвыми глазами спокоен лишь до времени. Как уснувший от сытости бешеный пес, но стоит хоть как-то растревожить его, спрятанное внутри безумие тут же вырвется наружу. Алина и сама не знала, почему ей так казалось, но была полностью уверена, что не ошибается. Поэтому шла за непонятным дядей как собачонка на поводке.

Наконец-то они дошагали до очередных дверей, и, как только вошли в комнату, в нос девочки ударил очень сильный запах лекарств. Но даже он не мог перебить гнилостный аромат, исходивший от стоявшей у окна кровати. Там лежал худой и бледный старик. Алина одновременно осознала и то, что человек на кровати умирает, и то, что подходить к нему нельзя. Но кто бы ее спрашивал! Мужчина с мертвыми глазами поволок девочку силой, а когда она почти впала в истерику и начала брыкаться, просто взял за шиворот и понес как котенка. Затем просто положил ребенка сверху на тело старика. Алина выставила вперед руки, и они как раз попали на прикрытую пижамой впалую грудь. Девочка ощутила не привычное тепло, а словно ее ладошки приморозило. Она попыталась отстраниться, но не успела и, судорожно выдохнув, потеряла сознание. Хриплый вдох прозвучал уже из горла больного старика под аккомпанемент тревожно запищавших медицинских приборов.

В этот раз мы с Никитой собирались куда тщательнее. Задача предстояла непростая. И дело даже не в том, что нам придется вытаскивать девочку из пасти зверя куда более матерого, чем ныне обитающий в болоте Карабанов. В этот раз наш соперник – один из высших областных чиновников, и он прекрасно знает о способностях Алины Белугиной. Я сильно рисковал, причем не только собой и Никитой, но и уже оказавшимися на моем попечении детьми. Мало того, против меня еще и мать ребенка, что в правовом поле совсем уж ни в какие ворота не лезет. В общем, принимать единолично такое решение я посчитал неправильным. Так что собрал школьный совет, то есть всех живущих в Доброборе, включая Колывана. Плюс Никита, но с ним все оговорили заранее, так что мой друг просто помалкивал.

Первым после постановки вопроса высказался уже познакомившийся с поселковым ветеринаром и немного отожравшийся на курятине Филипп Филиппович. Странно, но мне было совсем не трудно так называть кота, да и остальным подобное обращение пришлось по вкусу. Только Колыван называл нового преподавателя Филькой, чем жутко бесил Баюна.

– Ты, Алексей Степаныч, упускаешь одну немаловажную вещь, – состроив важную морду, которой только очков не хватало, изрек сидевший прямо на столе кот.

Ему это позволялось, так как, сиди он стуле, несмотря на внушительные размеры, была бы видна только макушка.

– У тебя уже двое подопечных, и рисковать ими ты не имеешь права.

– Ты, Филька, не о детках печешься, а о своей шкуре, – не дал мне ответить вмешавшийся домовой.

Он стоял на стуле, упираясь руками в столешницу, так что был виден почти по грудь. К тому же, кажется, домовой чуток поиграл с размерами своего воплощения.

– Боишься потерять тепленькое местечко?

– А если и так? – почему-то не стал отпираться Баюн. – Здесь хорошо и спокойно не только мне, но и всем остальным. Я в ваших реалиях не особо разбираюсь, но наслышан, как тут разбираются с теми, кто перешел дорогу власти. Думаешь, мне не жалко девочку? Очень даже жалко, но Алексей Степаныч сам сказал, что там очень серьезный противник. Вы с продажным прокурорским еле бортами разошлись, а тут все куда серьезней.

О наших терках с прокуратурой я коту не рассказывал, но Баюн оказался не только хорошим рассказчиком, но и слушателем, к тому же умел задавать правильные вопросы, так что я не удивлен.

Спорить кот явно собирался долго, так что я задал ему прямой вопрос:

– У тебя только возражения или есть что предложить?

– А что я могу предложить⁈ – возмутился Баюн, – Ты же, как верно говорит Колыван, бездарен, а пистолетом и без моих советов умеешь пользоваться.

– Оружие я с собой не возьму.

– Совсем дурак, – проворчал кот и, демонстративно свернувшись, улегся калачиком на специальной салфетке-подстилке, после этого добавил, закрывая глаза: – Зачем только звал?

Действительно, зачем? Судя по лицам остальных собравшихся, особых предложений ни у кого не было, лишь опасения и недоумение. Особенно у детей. Но все же мне нужно понимать настроение нашей маленькой общины и получить если не поддержку, то хотя бы молчаливое согласие.

– Кто-то еще против? – спросил я, осматривая собравшихся за большим столом доброборцев.

Все промолчали. Я подавил печальный вздох и спросил больше для проформы:

– Может, у кого-то есть какие-нибудь предложения?

И тут же удивленно замер, глядя на Марину, поднявшую руку, как на уроке.

– Марина, ты хочешь что-то сказать по делу?

– Да, Алексей Степанович. Возьмите с собой Шалуна.

После заявления девочки воцарилась какая-то звенящая тишина. У всех, кроме меня, в глазах отражался один вопрос и совсем не тот, который задал я:

– И как он мне поможет?

Было видно, что даже со мной об умениях своих бестелесных друзей девочка говорить не очень-то хочет, не говоря уже о публичных откровениях. Ладно, зайдем с другой стороны, точнее выйдем. Когда кто-то обламывает твое любопытство, это неприятно, но, если при этом выдворяют вон, становится еще и обидно. Так что поступим по-другому.

– Хорошо, идем к тебе в комнату и поговорим, – с невинным видом заявил я и встал из-за стола.

Комната Марины, точнее моя, но временно предоставленная девочке, за короткое время превратилась в эдакий будуар принцессы. Похоже, я немного упустил из виду часть товарооборота между Добробором и Сосновкой. Прямо какая-то контрабанда получается. Интересно, на какие шиши? А еще стало понятно, что выселить хозяйку духов будет сложно. Но сделать это необходимо, и дело не в моем комфорте. Общежитие с комнатами минимум на двоих обитателей нам нужно не из экономии, а для нормальной социализации детей. И начнем мы прямо завтра, когда в этой самой комнате появится еще одна постоялица. Конечно, если я сумею вызволить Алину и не загнусь в процессе. И вот тут мы переходим к причине наших тайных переговоров.

Взяв стульчик от письменного стола, я присел и предложил Марине расположиться на кровати.

– Итак, чем твой Шалун может быть полезен мне в этом деле?

– Если вы его выпустите, то он навредит тем, кто захочет вам помешать, – не очень-то уверенно заявила девочка.

Я с улыбкой кивнул, радуясь ее желанию помочь, но тут требовалось кое-что уточнить:

– Вредить он будет только тем, кто захочет помешать мне, или вообще всем, включая меня?

– Вам он не навредит, – уверенно заявила девочка, но я подозреваю, что она имеет в виду мой защитный амулет, а не лояльность своего духа.

– А остальным? Марина, я еду в детскую больницу, поэтому не хочу, чтобы пострадали и без того несчастные дети.

Девочка задумалась. Похоже, в адекватности духа-проказника она совершенно не уверена.

– А чего тут думать? – чуть не заставив меня вздрогнуть, рядом появился Колыван. – Ты, Стяпаныч не на именины к родичам едешь, а леворверт с собой брать не хочешь. Возьми хоть малахольного этого. Он совсем бестолковый, но, ежели что, тарарам может устроить знатный, а ты под шумок с девчушкой и улизнешь. А еще прихвати красного. Вот тот посообразительнее будет, правда шибко злобен.

Меня тут же одолел приступ любопытства, а вот в глазах Марины отразилось недовольство:

– Злюку не дам.

– Ты, малявка, на меня не зыркай. Нет у тебя надо мной власти, – с непонятным для меня негативом заявил Колыван. – Ежели Ляксей Степаныч сгинет, всем плохо будет. Или надеешься, что после этого Добрыня тебе достанется? Может, и приручишь его, но без Стяпаныча вы, мелкота бестолковая, пропадете. Для него вы как детки родные, а другие посадят на цепь и заставят лаять да кусаться по господской воле.

Напором домового была ошарашена не только Марина, но и я. В голове завертелся целый рой вопросов. Девочка сердито сопела, но не спорила, а под конец пылкой речи Колывана достала из сумочки, с которой почти не расставалась, странную бутылочку из-под какого-то парфюма. Маленькая стеклянная емкость была немного деформирована, словно побывала в огне.

– Не жалко мне, – недовольно глядя на домового, сказала Марина. – Просто Злюка очень злой. Я видела, что он делает с людьми, а Алексей Степанович сам сказал, что не хочет вредить деткам.

– Тебе на тех деток плевать с высокой колокольни!

Так, это уже перебор. Что-то домовой совсем уж разошелся. И откуда столько злобы?

– Колыван, уймись! Помолчи немного, а ты, Марина, объясни, что это за дух такой особый?

Не очень хорошо работать с детьми полицейскими методами типа хороший-плохой, но при всей примитивности такой подход почти беспроигрышен.

Недовольно посмотрев на не менее угрюмого домового, Марина все же пояснила:

– Месяц назад я пошла погулять в город, но меня быстро нашли дяди милиционеры и отвели к себе, чтобы узнать, куда меня возвращать. Там добрая тетя в погонах чаю налила и конфеток дала.

Колыван нетерпеливо зарычал, но тут же заткнулся, увидев мой кулак. Я при этом не отрывал взгляда от девочки, всем своим видом выказывая терпеливую заинтересованность.

– У них тогда был сильный переполох. Привезли какого-то дядю. Говорили, что он маньяк. Милиционеры очень злились и сильно побили плохого дядю. До смерти. А потом от него отлепился Злюка. Он почуял меня и подлетел поближе, тут я его поймала и в бутылочку спрятала.

Японский городовой! Да когда же я привыкну к этой дичи⁈ Уж точно не раньше, чем поседею все всех местах, где хоть что-то растет. Она что, спеленала демона, который вселился в человека и сделал его маньяком? Да еще и притащила эту мерзость в мой дом⁈ А два духа, которых я считал своими друзьями, знали об этом и молчали! Мало того, Колыван предлагает взять этого долбаного джинна с собой в детскую больницу.

Судя по всему, мой полубезумный взгляд многое рассказал домовому, или же Добрыня поделился с напарником полученной прямо из моего мозга информацией.

– Не таращись на меня, Стяпаныч. Не так страшен черт, как его малюют. Да, там сидит злобная пиявка, но вреда от нее тебе и твоим подопечным никакого. Этот Злюка, как и кикимора, чернотой людской питается. Где он тут черноту-то найдет? Вот и сидит пока тихонько. Да и разумения у него куда как больше, чем у остальных холопов Маринки. Тем вообще без поводыря не обойтись. Совсем тупые. А Злюка, ежели правильно дать пинка, к нехорошему человеку присосется и чего хорошего для тебя с ним сделает. Думаешь, там добряки будут лекарку-малявку охранять и тебя, ежели что, за горло брать? Ну а сладиться все тихо, так привезешь обратно в бутылке. Она, – демонстративно мотнул головой в сторону марины домовой, – надежно запечатала. Сильной хозяйкой духов станет.

Колыван все же решил подсластить пилюлю, но продержался недолго и добавил, глядя на девочку:

– Не для всех духов. Добрыня завсегда сильнее тебя будет.

Я, все еще пребывая в душевном раздрае, перевел взгляд на Марину. Она по-прежнему сердито сопела, но по глазам видна усиленная работа мозга. Что приятно, к правильным выводам моя ученица пришла быстро и молча протянула мне оплавленную бутылочку. Затем посмотрела на Колывана. Без злости, но очень заинтересованно. Похоже, опыт общения с независимыми и обладающими интеллектом духами ей в новинку и, уверен, пойдет на пользу. Если, конечно, дров не наломает, но это – проблема будущего, и до нее, лично мне, нужно еще дожить.

В вагончик я вернулся, с опасением неся в руках обе бутылочки с духами, но уверенности, что возьму их с собой на дело, пока не было. С другой стороны, если вспомнить эвакуацию Лены и Женьки, то там мы с Никитой справились буквально чудом. На повторное везение рассчитывать глупо, и лишний козырь, даже такой стремный, не помешает.

Думая об этом, я покосился на сундук, в котором лежал почищенный и смазанный пистолет. Может, лучше прихватить более привычный аргумент? Точно нет. Если нарвемся на милицию, то вместо детской больницы конечной точкой нашей поездки может оказаться каталажка. А две пустые, замызганные бутылочки от парфюма насторожить могут только конченного параноика. Это если не знать, что внутри, а я знал и от того на душе было муторно.

– Колыван, – позвал я домового, чье присутствие ощущал через Добрыню.

– Здеся я, – охотно отозвался дух, выходя из теней.

– Ты уверен, что этот Злюка не принесет бед больше, чем пользы? Он ведь из человека сделал монстра!

– Нету такого духа, чтобы тьму в людских душах сотворил. Сами справляетесь. Говорил же, что Злюка просто пиявка. Может, чуток подталкивает зверя внутри человека, но не более. Это же не демон какой.

– А демоны бывают? – тут же насторожился я, хотя от свалившейся на мою голову информации было тяжко.

– Сам не видел, а вот хозяин говорил, что сталкивался, но подробностей не рассказывал.

Час от часу не легче, но сейчас не до глобальных проблем, хватало локальных. Кстати:

– А чего это ты на Марину набросился?

Домовой выдержал такую паузу, что я даже отвлекся от сборов и выразительно посмотрел на него.

– Боюсь я ее, вот и ярюсь от страха, – нехотя выдавил из себя Колыван. – Она ж меня чуть наизнанку не вывернула, пока Добрыня мялся и кумекал, как с ее силой совладать.

– Почему не рассказал? – нахмурившись, спросил я.

– Так справились же. К чему тебе лишние переживания?

– Заботливый, – протянул я, расплываясь в улыбке.

– Да иди ты, – проворчал домовой и растаял в тенях.

Да уж, действительно пора идти. Оно бы одеться как-то посолиднее, но до магазина одежды я так и не добрался. Зиза обещала собрать мои вещи на квартире и привезти с собой, но это будет еще не скоро.

Когда приехал Никита, я уже ждал его в беседке на нижней стоянке. Уезжать из Добробора дико не хотелось. С вала слышался рабочий шум вперемешку с задорным смехом, и лишь собравшиеся рядом со спуском ученики и Лена с тревогой смотрели мне вслед. Добрыня тоже был напряжен, но он о моих мотивах знал больше остальных, так что даже не пытался остановить.

Я пялился в окно и никак не мог совладать с недобрыми мыслями. В животе было холодно, словно сосульку проглотил, а от дурных предчувствий голова гудела. Если в зарождающейся школе Добробора я чувствовал себя хоть и не особо уверенно, но вполне привычно, то вот эти мероприятия по рискованному и напрочь незаконному перемещению детей точно не мой профиль. Потому и повелся на уговоры Колывана, надеясь на его профессиональную оценку возможностей более мелких сородичей, особенно обитателя оплавившегося сосуда. Так и не удосужился спросить у Марины, почему покорежило бутылочку. Уж не стараниями ли запечатанного внутри духа?

С Верой Ильиничной я созвонился вчера сразу после разговора с Зизой, и мы обо всем договорились. На первый взгляд операция по перемещению девочки должна была пройти без особых проблем, но я не сомневался, что, когда дойдет до дела, полезут осложнения. Так и вышло. В условленном месте нас действительно ждала машина скорой помощи, но хмурый водитель тут же заявил:

– Вера Ильинична просила позвонить ей, как только приедете.

Мне ничего не оставалось, как выполнить неожиданную просьбу.

– Алексей Степанович, у нас проблемы, – встревоженно заговорила врач, даже не дав мне поздороваться. – Извините меня, но я с утра не сдержалась. Алине стало лучше, а тут явились какие-то мордовороты и потребовали перевести ее в частную клинику. Я, конечно же, возмутилась и пригрозила милицией, но они лишь рассмеялись. Затем сказала им, что перевозка девочки может ухудшить ее состояние. В общем, Алину пока оставили в больнице, но под охраной. Боюсь, у нас ничего не получится. Там такой монстр сторожит, что мне страшно и за нее, и за вас.

Я ощутил, как всего пробрал озноб страха, но затем что-то изменилось, и самочувствие вернулось в норму. Мало того, возник какой-то нездоровый азарт. Подобные симптомы я заметил и во время бегства по грядкам под обстрелом, и когда шел по темным подвальным коридорам детского дома. Но тогда это было что-то невнятное и едва заметное, а сейчас торкнуло, как говорится, не по-детски. Похоже, я становлюсь адреналиновым наркоманом, и это ой как нехорошо.

– Вера Ильинична, мы все равно попробуем. План прежний. Когда наберу вас еще раз, постарайтесь устроить этажом ниже какой-нибудь переполох.

– Какой? – напряженно спросила растерянная женщина.

– Не знаю. Бывают же у вас экстренные ситуации?

– Мы не реанимация, но случается всякое.

– Вот такое всякое и сымитируйте, – попросил я, сдерживая нервный смешок.

– Х-хорошо, – явно испугавшись, промямлила врач, но тут же вспомнила, зачем во все это ввязалась, и решительно добавила: – Сделаю.

Я повернулся к удивленно смотревшему на меня Никите и быстро пояснил ситуацию. Белый удрученно нахмурился, но затем тряхнул головой и сказал:

– Работаем.

Дальше действовали по изначальному плану. Я переоделся в припасенную водителем скорой помощи робу врача и напялил сверху халат. Даже стетоскоп на шею повесил. Никита оделся как санитар. От мыслей, что мы с ним прямо шпионы какие-то, охватил такой задор, что я снова испугался.

«Бобик» мы оставили на месте встречи и до больницы ехали на скорой. Водитель завел машину на стоянку и после этого сразу ушел. По легенде, скорую мы якобы угоним, а затем просто бросим в городе, пересев в «бобик». Никита порывался пойти со мной, но я осадил его:

– Не дури, если что-то случится с машиной, мы оба влипнем и девочку не вытащим. Жди, я не собираюсь рисковать понапрасну. Ребенка жалко, но мне есть о ком заботиться и кроме нее. Что бы ни случилось, не отходи от машины. Ну, я пошел.

– Ни пуха… – пожелал друг, но быстро понял, что поминать кое-кого в данной ситуации точно не стоит и быстро исправился: – С богом.

Я в ответ лишь кивнул и быстро поднялся по пологому пандусу к служебному входу в больницу. Как и договаривались, в коридоре меня дожидалась инвалидная коляска. Взявшись за ручки, я покатил ее к лифту. Тут же вспомнились мультики, в которых на разных плечах героя сидят мистические антиподы и орут бедолаге в уши. Воображение разыгралось не на шутку, и я почти услышал их:

– Это благое дело, смело иди вперед! – вещали с правого плеча.

– Идиот! Тебе же сейчас голову оторвут, – злобно шипели с левого.

– Я точно рехнусь, – процедил я сквозь зубы.

Лифт быстро вознес меня на третий этаж, а вот там я немного потерялся в коридорах. Как ни удивительно, но «найтись» помогли соперники. После очередного поворота, я увидел у дальней двери возле выхода на лестницу здоровенного бугая в плохо сидевшем на нем костюме. К больничному персоналу этот персонаж точно не имел ни малейшего отношения.

Хорошо, что посреди коридора было большое ответвление, в которое я и свернул с деловым видом. Была мысль нацепить на лицо маску, но персонал ничего подобного не носил, и это могло меня выдать. Достав телефон, я набрал номер Веры Ильиничны. Она тут же сбросила вызов, чем немного напрягла меня, но уже через пару минут по коридору забегали санитарки, а я покатил коляску к цели. Все получилось как нельзя лучше. Как раз увидел, как здоровяк вышел через дверь, ведущую на лестничную площадку.

Увы, на этом хорошие новости закончились – когда я вошел в палату, то обнаружил там еще одного охранника, развалившегося на стульчике у окна. Не такого здорового, как прежний, но мне хватит. Постаравшись сделать морду кирпичом, я сразу направился к единственной занятой кровати. При этом постарался повернуться так, чтобы охранник не видел, как я достаю из кармана флакон с Шалуном и быстро свинчиваю с него пробочку. При этом делал вид, что поправляю что-то в коляске:

– Ну что, Алина, готова к процедурам?

Девочка напряженно застыла, хотя Вера Ильинична обещала подготовить ее.

– Эй, ты кто? – поднялся со стула охранник.

– А по мне не видно? – постарался я изобразить возмущенное удивление.

– А ну стоять, – угрюмо заявил охранник и шагнул ко мне.

Ну что же, если Шалун действительно окажется таким тупым, как говорил Колыван, то сейчас мне надают по шее и выкинут из палаты. И это в лучшем случае. К счастью, мелкий пакостник не подвел. На очередном шаге охранник словно ступил на лед и тут же, высоко подбросив ноги, брякнулся на спину. От звука удара головой о пол у меня даже зубы заныли, но черепушка охранника оказалась крепкой. Он сразу начал ворочаться, пытаясь встать. Я же повернулся к перепуганной всеми этими событиями девочке.

И что ей сказать? Не тащить же силой. По какому-то наитию я просто улыбнулся девочке и кивнул. Она что-то увидела в моих глазах и кивнула в ответ. Даже попыталась улыбнуться, но получилось плохо. Я быстро подхватил легкое тельце на руки и усадил в коляску. Затем быстро попятился к двери, благо, она находилась недалеко. Охранник пытался одновременно встать и достать пистолет из плечевой кобуры, но там что-то зацепилось. Да, Шалун у нас просто красавчик!

Выскочив в коридор, я тут же захлопнул за собой дверь, жалея, что не могу ее запереть. Впрочем, не потребовалось. Дверь толкнули с той стороны, но она не открылась. Затем был увесистый удар, возможно, пинок и приглушенная матерная тирада. Часть двери треснула. У властей руки так и не дошли до евроремонта, а советскую деревянную конструкцию с множество слоев краски сломать не так-то просто.

– Теперь ходу, газуй! – азартно заявил я и обрадованно услышал, как Алина хихикнула.

Фиг бы я далеко убежал с девочкой на руках, а вот с коляской получилось развить неплохую скорость. Прыти добавлял треск разрушаемой взбешенным охранником двери. Полет по коридору, два поворота, и вот мы у лифта. Тут нам тоже повезло, и кабина прибыла секунд за десять.

Внутри я сумел перевести дух, лелея надежду, что самое сложное позади. Остался короткий рывок по прямой до заднего выхода, а там Никита на машине. Если успеем вовремя пересесть в «бобик», фиг они нас поймают!

Увы, я забыл о законе сохранения энергии, которому подвластно все в этом мире. За запредельным везением всегда идет такая же по масштабу невезуха. Когда открылась дверь лифта, я успел удивиться каким-то неживым серым глазам на словно вырубленном из камня лице. Затем было размытое движение, и все – нокаут.

Я не боксер, а учитель истории, поэтому опытом подобного возвращения в реальный мир не обладаю. В общем, тяжко и крайне неприятно. Чуть порадовало то, что меня не связали, но, подняв взгляд, я понял, что в этом не было необходимости. Куда я денусь под пристальным взглядом этого монстра? А выглядел охранник чиновника крайне колоритно. Такое впечатление, что, как бы сказал Колыван, евойная бабушка с чудищем лесным согрешила. Не удивлюсь, если в данной особи как-то всплыли гены неандертальцев. Особенно пугали его бессмысленные, но в то же время звериные глаза. Словно безумная ярость билась сквозь толстую мутную стену, не в силах вырваться наружу. В общем, мысли о нынешнем бедственном положении тут же ушли на второй план от предчувствий перспектив куда похуже.