Текст книги "Его версия дома (СИ)"
Автор книги: Грейвс Хантер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц)
ГЛАВА 12. ТРЕЩИНА В ОТРАЖЕНИИ
Кертис
«Самая страшная тюрьма – это не та, куда тебя посадили. Это та, которую ты построил вокруг себя из собственных принципов. И самая страшная пытка – осознать, что ты стал своим же надзирателем. И начал наслаждаться видом со сторожевой башни.»
– Кертис Ричардсон
Вода била с неумолимой, стальной струёй. Ледяные иглы впивались в напряжённые мышцы спины, но не смывали. Они замораживали – снаружи. Внутри же всё горело. Горело ядом осознания.
Рука, впившаяся в кафель, побелела в суставах. Другая ползла по лицу. Не ладонью – костяшками пальцев. Они скользили по мокрой коже, ища… что? Знакомый рельеф шрама? Да. Он был там, грубая граница между «до» и «после». Но я искал не его. Пальцы сползли выше, к виску, к краю челюсти – будто пытаясь нащупать линию отрыва. Шов. Зацепку. Ту самую, невидимую границу, где сегодня вечером закончилась моя кожа и началась маска.
Маска Коула. Его ухмылка. Его прищур. Его бархатный, не терпящий возражений тон. Она легла на меня, как вторая кожа. И снялась с таким треском, словно отдирали вместе с верхним слоем плоти.
От этой мысли тело выгнулось в судорожном спазме. Рёв, глухой и яростный, застрял в горле. Я выхватил с полки мочалку – не мягкую губку, а ту самую, жёсткую, из грубого волокна, что скорее скребок, чем средство для мытья. Щетина впилась в ладонь.
Я начал тереть. Не мыться. Сдирать.
Сначала шею, где вены вздулись от немой ярости. Грубая ткань прошлась по коже, оставляя мгновенные алые полосы. Боль – острая, чистая, честная. Я зажмурился, вжимая щётку глубже. Потом – плечи, бицепсы, грудь. Движения были резкими, механическими, лишёнными всякого смысла, кроме одного: стереть. Стереть след чужого прикосновения? Нет. Стереть след собственного превосходного подражания. Стереть то удовлетворение, что мелькнуло в глубине, когда я увидел, как работает его метод. Как страх становится рычагом. Как воля ломается под тяжестью правильно подобранного тона.
Кровь выступила моментально. Сначала капли, потом тонкие струйки, смешиваясь с ледяной водой. Под ногами в слив утекала уже не просто вода – розоватая, мутная жижа. Грязь снаружи смешалась с грязью изнутри и смывалась в чёрную дыру.
Но чувство… это липкое, гнетущее чувство узнавания – не смывалось. Оно сидело глубже. В мышцах, запомнивших новую позу. В голосовых связках, нащупавших новый тембр. В самой логике, которая без моего ведома приняла правила его игры и нашла их… эффективными.
Нет, – простонал я, но звук потерялся в шуме воды и скрежете щетины по коже. – Нет, нет, НЕТ!
Я бросил окровавленную мочалку. Она шлёпнулась о пол, издав влажный, неприличный звук. Я стоял под ледяным душем, дрожа, с телом, исполосованным в кровь, с головой, полной отвратительного, невыносимого озарения.
Я не просто притворился. Я на секунду стал тем, кого всю жизнь анализировал, чтобы держать на расстоянии. И эта секунда оставила шрам глубже любого на лице.
Я осел на пол душевой кабины, холодный кафель впивался в кожу, но эта боль была ничем. Раздавленный. Словно весь груз лет наблюдений, молчаливого согласия и чудовищного мастерства подражания обрушился на меня одной лавиной.
Нет. Нет, всё под контролем.
Скованными, деревянными пальцами я потёр лоб.
Я не он. Это был лишь инструмент. Тактический ход. Ни одна девушка не пострадает от меня.
Тихий, ядовитый голос в глубине черепа прошипел, как змея:
«Они уже страдали, Кертис. А ты лишь наблюдал. Или прибирал за ним».
– БЛЯДЬ! – Хриплый, надорванный рёв вырвался из груди, ударившись о кафельные стены и вернувшись ко мне жалким эхом. Я подорвался с места, будто дно кабины стало раскалённым. Резко, с такой силой, что чуть не сорвал рычаг, вырубил воду.
Тишина навалилась мгновенно, оглушающая. Только тяжёлое, свистящее дыхание и звон в ушах.
Я схватил чёрное полотенце – оно впитало влагу, стало тяжёлым, как свинцовый плащ. Прижал к исполосованной, жгущей коже.
В зеркале, затянутом паром, проступало лицо призрака. Бледное. С глазами, в которых плавала не усталость, а нечто худшее – узнавание. Искажённое гримасой, которая была ни улыбкой, ни гримасой боли. Нечто среднее. Больная, кривая ухмылка глубочайшего презрения.
– Врач, – прошипел я хриплым шёпотом, глядя в глаза своему отражению. – Который косвенно калечит. Надо же. Какая ирония.
Ухмылка стала шире, обнажив сжатые зубы. Искривлённая. Больная.
Проклятый мозг, предательский орган, принялся вновь и вновь крутить тот момент. Не спасение. Реакцию. Мгновение, когда её испуганный, пьяный взгляд встретился с моим – с тем, что я для неё приготовил, – и в нём… проскочила искра чего-то другого. Не только страха. Неловкого, порочного интереса. И в ответ, где-то в самых тёмных, запретных глубинах, куда даже я боялся заглядывать… что-то отозвалось. Краткий, поганый всплеск чего-то тёплого, липкого, властного. Чувство, что это… работает. Что я держу её на крючке не силой, а игрой. Его игрой.
Спазм подкатил к горлу, горячий и кислый. Меня вывернуло. Сухо, мучительно, беззвучно. Я согнулся пополам над раковиной, упираясь ладонями в ледяной фарфор. Тело выкручивало волнами, выжимая изнутри не пищу, а саму суть. Чувство предательства. Предательства собственных принципов, которые оказались бумажным щитом. Предательства того врача, что когда-то принимал клятву.
Когда судороги отпустили, я остался стоять, обвисший, смотря в сливное отверстие. И прошептал в тишину, в пустоту, в своё же оправдание, которое рассыпалось в прах:
– Это был спектакль… – голос сорвался, стал тихим, детским. – Просто… чтобы спасти.
Но слова повисли в воздухе мокрыми, грязными тряпками. Они ничего не весили. Потому что я помнил не результат. Я помнил процесс. И процесс этот пах не спасением. Он пах соблазном. Соблазном тёмной, простой, животной власти, которую я так боялся и так досконально изучил, что теперь мог воспроизвести с пугающей точностью.
Я выпрямился, с трудом. Посмотрел в зеркало ещё раз. Ухмылка сползла. Осталось только пустое, измождённое лицо человека, который только что заглянул в бездну внутри себя и увидел, что бездна… улыбнулась ему в ответ. И этот образ, этот отпечаток, было уже не смыть никакой водой.
Холодный воздух обдал влажную кожу, выгоняя меня из плена кафеля и пара в еще более масштабную тюрьму – гостиную. Я остановился на пороге, тяжелое дыхание разрывало грудь, и я оглядел эту вымершую, безжизненную зону комфорта, построенную на пепле наивных надежд. И тут до меня дошло кое-что, что было похуже всех моих внутренних тирад о растущем сходстве с Коулом.
Здесь, в этих идеально выверенных, пустых квадратных метрах, не было даже возможности спасения. Не было тихого голоса, который окликнул бы меня с кухни, спросил, почему я мокрый, или просто заметил бы странный, отрешенный блеск в моих глазах. Не было чьего-то дыхания в такт моему, чьего-то тепла в другом конце дивана, чьего-то невинного смеха, способного разбить ледяную скорлупу моих мыслей.
В моей проклятой, выжженной жизни был только один человек. Тот, кто не ушёл, не сломался, не отвернулся. Не из благородства – из простой, животной логики стаи. Он вошёл в мою жизнь, когда она уже почти превратилась в статистику, и прирос ко мне, как вторая половина чудовищного целого. Не брат. Не друг. Соучастник. И спаситель.
Память накрыла меня внезапно, как песчаная буря – не картинками, а ощущениями. Невыносимая жара, въевшаяся в лёгкие навсегда. Запах пыли, пота и чего-то сладковато-гнилого на ветру. Гул. Постоянный, низкий гул тревоги и далёких взрывов.
Афганистан.
Уверенность – коварная штука. Она не делает тебя неуязвимым. Она заставляет забывать, что ты вообще уязвим. Я уже не был лейтенантом Ричардсон, дрожащим над жгутом. Я был капитаном Ричардсон. Солдат-врач. Тот, кто и спасал, и убивал, потому что в том дерьме грань стиралась до состояния туманной дымки на горизонте. Я выжил в десятках патрулей, в нескольких засадах. Научился читать тишину, как книгу. Думал, что прочел её до конца.
Мы возвращались на базу после трёхдневного рейда в горах. Усталые, пропахшие потом и порохом, но целые. Расслабленные. И это была ошибка. Самая древняя и самая смертельная.
Снайперский выстрел не похож на звук из кино. Это не громкий хлопок. Это короткий, сухой щелчок, будто ломают толстую ветку где-то очень далеко. И только потом приходит понимание.
Он попал мне в бок, чуть ниже разгрузки. Не в сердце, не в позвоночник. Война редко бывает милосердной, но иногда она просто небрежна. Удар был тупым, сокрушительным, как удар кувалдой. Я не упал сразу. Стоял, глупо глядя на быстро расползающееся тёмное пятно на камуфляже, пытаясь сообразить, откуда взялась эта внезапная, леденящая слабость в ногах. Потом колени подкосились, и я рухнул на острые камни склона.
Боль пришла позже. Сначала был только шок и странная ясность. Я слышал крики своих ребят, беспорядочную стрельбу вверх по склону. Второй выстрел рикошетом ударил в камень рядом с моей головой, осыпав лицо осколками.
Мысль была холодной и чёткой: «Вот и всё. Нелепо. Пиздец, как нелепо». Не страх смерти глодал, а гнев на собственную глупость. И странное облегчение, что, кажется, будет не больно. Просто темнота.
И тогда, сквозь нарастающий гул в ушах, я услышал не крики, а действие. Тяжёлые, уверенные шаги по щебню. Кто-то бежал навстречу выстрелам, а не от них.
Коул. Он шёл не ползком, не короткими перебежками. Он просто шёл, низко пригнувшись, его M4 в положении ready, ствол метаясь из стороны в сторону, выискивая дымку, блеск стекла, любое движение. Он выглядел не как герой, бросающийся в огонь. Как мусорщик, идущий за своим имуществом. Раздражённый. Сосредоточенный.
– Прикройте его, блять! Дымовую! – его голос, хриплый от пыли, прорезал хаос. Он даже не смотрел на меня, пока не рухнул рядом на колени, его тело прикрывая меня от направления выстрела.
– Ну что, Док, – произнёс он, и в его голосе не было ни капли сочувствия, только холодная, клиническая констатация. – Решил проверить, насколько новая пластина держит удар, а? Не бойся, сейчас подлатаем тебя.
Его руки, сильные и быстрые, как у хирурга, а не солдата, порвали камуфляж. Он посмотрел на рану, и его лицо оставалось каменным. – Сквозное. Кишка цела, почка, похоже, тоже. Повезло, ублюдок. Теперь помалкивай и не двигайся.
Он даже не стал делать полноценную перевязку на месте. Просто вдавил в входное и выходное отверстие, достал тампон из своей аптечки, обмотал всё это с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Это не было лечение. Это была консервация до лучших времён.
– Ты весишь как мой бык на ранчо, – проворчал он, перекидывая мой автомат через плечо. – Попробуй помочь, если не хочешь, чтобы мы оба здесь остались.
Он впился мне под мышки и рванул наверх. Боль была ослепительной, белой. Я застонал, закусив губу до крови. Он не обратил внимания.
– Молчи и шевели ногами, Ричардсон. Хоть изображай, что они тебе ещё нужны.
И мы пошли. Вернее, он потащил меня, а я, стиснув зубы, пытался перебирать ногами. Каждый шаг отдавался огненной молнией в боку. Свист пуль вокруг казался уже чем-то второстепенным. Весь мир сузился до жгучей боли, до запаха его пота и пороха, до невероятной, звериной силы, которая тащила мою почти бесчувственную тушу вниз по склону к укрытию.
Он не бросался под пули. Он их игнорировал. Как дождь. Как неудобство. Всё его внимание было на движении: на выборе пути, на моём весе, на необходимости не упасть. Он был машиной по эвакуации активов. И я был активом.
Когда мы, наконец, свалились за броню БТРа, и ребята втащили нас внутрь, он отдышался, вытер лицо рукавом, и только тогда посмотрел на меня. Не с облегчением. С оценкой.
– Кровотечение под контролем. Доберёмся до лазарета – выживешь. В следующий раз, Док, смотри под ноги, а не в облака.
И он отвернулся, чтобы отдать приказы водителю. Дело было сделано.
В тот день он спас меня не из жалости. Не из братской любви. Он спас инвестицию. Опытного медика, офицера, человека, который знал, как он работает, и который был ему полезен. Он вложил в меня свои пули, своё время, свой риск. И теперь я был должен. Не абстрактным «товарищам по оружию». Конкретно ему. Коулу Мерсеру.
Это был долг, высеченный не на бумаге, а на кости и плоти. Долг, который нельзя было простить или забыть. Его можно было только обслуживать. Выплачивать кровью, молчанием, соучастием. С каждым выполненным приказом, с каждым закрытым глазом на его выходки, с каждым разом, когда я прибирал за ним, я делал очередной взнос.
И теперь, стоя в пустоте своей купленной в кредит жизни, я понимал, что расплачиваюсь до сих пор. Проценты набегали в виде тишины, которая гудела всё громче. В виде маски, которая всё лучше прилегала к лицу. В виде тёмной части души, которая, однажды увидев, как работает механизм спасения-порабощения, теперь тихо спрашивала: «А когда начнёшь собирать свои долги?»
Он был единственным, кто не ушёл. Он вошёл и прирос, как раковая опухоль – часть меня самого, неотделимая, питающаяся моей силой и моей совестью. И чтобы вырезать её, пришлось бы убить половину себя.
А я, как выяснилось, был к этому не готов. Пока что.
Завтра. Завтра всё вернётся в свою колею. После Маргариты, после такого… провала, Коул ещё как минимум на полгода заляжет на дно. Он будет анализировать ошибки, пересматривать критерии, искать более совершенный «материал». Он педантичен в своём безумии. Полгода тишины. Полгода, когда я смогу просто быть солдатом, а не соучастником. Полгода, чтобы мои нервы, обожжённые сегодняшним спектаклем, могли хоть немного зарубцеваться.
Я обвёл взглядом эту пустую, звонкую коробку. В полугодовой тишине, возможно, даже эхо моих шагов перестанет звучать как приговор. Это была слабая, жалкая надежда, но цепляться было больше не за что.
Мои надежды были призрачными.
ГЛАВА 13. НОЧНЫЕ ОТКРОВЕНИЯ
Кейт
«Тревога спит, когда смеется брат. Но просыпается, стоит подумать о нем»
– Кейт Арден
Сон, как обычно, не приходил. Он давно перестал быть гостем в этой комнате, превратившись в редкого, нежеланного мигранта, который являлся лишь затем, чтобы оставить после себя горький привкус усталости и разбитых сновидений. Но теперь у меня была… приятная причина для бессонницы. Причина с ледяными глазами и шрамом, который дергался, когда он улыбался.
Коул.
После того вечера прошло два дня. Сорок восемь часов, которые растянулись в странную, вязкую субстанцию, где каждая минута была наполнена навязчивым эхом его голоса. Он обещал. Сказал это так, между делом, будто обсуждая погоду, но в его словах прозвучала стальная уверенность, не оставляющая места для сомнений: он придет на мои соревнования. Не спросит, можно ли. Не поинтересуется, хочу ли я этого. Он придет.
Я ворочаюсь в постели, простыни, холодные и скользкие, путаются между ног. Лунный свет, бледный и безжалостный, пробивается сквозь щель в шторах, рассекая темноту моей комнаты острым серебряным лезвием. Он ложится на комод, на груду учебников, на экран моего телефона, который я сжимаю в потных ладонях.
Я снова искала его имя в интернете. Скупые строчки: «Основатель Specter Corps, ЧВК». Одна-единственная фотография. Деловой костюм, но взгляд – не бизнесмена. Холодный, решительный, будто он уже все за тебя решил.
Осторожней, Кейт. – шептал внутри меня тот самый, противный голос. Я пыталась его заглушить. Вспоминала тот вечер.
«Можно украсть тебя на пять минут?» – спросил он тогда. Никто так со мной не говорил. Не просил, не требовал – предлагал игру.
«У тебя отличная фигура, Кейт. Ты сильная.»
Голос низкий, бархатный, обволакивающий. Эти слова, простые и такие прямые, обожгли меня изнутри. Я не слышала их даже от Дэниела в его редкие моменты братской снисходительности. Ни от кого. В нашем мире ценятся достижения, титулы, безупречность. Не сила, скрытая в хрупких, на первый взгляд, плечах либеро. Он увидел её. Увидел меня. Не больную дочь, не бледную тень сестры-хирурга, а девушку, чье тело может быть не просто сосудом для тревоги, а инструментом, гибким и упругим.
И потом… потом было самое сокрушительное.
«У меня есть татуировки старше тебя, малышка»
Сорок два года. Цифра мелькает в сознании, выхваченная из той же безликой интернет-бездны. Между нами – пропасть в два десятилетия. Целая жизнь, прожитая им в каком-то ином, жестоком и непостижимом для меня измерении. Эта мысль должна была отталкивать, вселять отвращение. Но вместо этого… вместо этого она лишь прибавляла весомости его вниманию. Он не мальчишка, заигрывающий на дискотеке. Он – состоявшаяся сила. И с этой силой, с ним, в те несколько украденных минут я почувствовала себя… парадоксально, немыслимо, невозможно – дома. Не в музее Арденов, не в клинике, а в неком условном, давно утерянном «доме», где тебя видят. Где твоя хрупкость не вызывает раздражения, а интерес. Где твоя сила замечается и почти… одобряется.
Кейт, Кейт...
Я снова помотала головой, пытаясь согнать навязчивый шёпот. «Сосед» опять давал о себе знать. Телефон полетел на кровать, экран погас.
До соревнований ещё так долго. А там – он. Теперь я ждала не победы, не адреналина... а того чувства странной, почти абсолютной безопасности, что ощутила рядом с ним.
Решила не валяться – вышла в сад подышать ночным воздухом. Но едва ступила на прохладную плитку террасы, поняла: не получится. В беседке, освещённой голубым светом экрана, сидел Дэниел. В руке у него дымился косяк самокрутки, запах сладковатой травы нёсся ко мне по влажному воздуху.
Мы сегодня одни. Хлоя, наконец-то став «окончательно взрослой», выпросила у отца отдельную квартиру. Теперь наша семейная стерва будет появляться ещё реже. Круто.
Я ненавижу, когда Дэниел курит. Не из-за морализаторства – просто от этого запаха тошнит, и это убивает его лёгкие, и нет этому оправдания, хоть он их постоянно придумывает. То «для концентрации», то «от стресса», то «это новый сорт, он медитативный».
Он, увидев меня, растягивается в улыбке во все тридцать два зуба – белых, идеальных, как у идиота с рекламы зубной пасты – и свистит, подзывая, будто я собака.
– Сестрёнка! Иди сюда, мне одному скучно!
Я иду к нему с нарочито недовольным лицом, ещё на подходах начинаю размахивать рукой, будто отгоняя мошкару. Только мошкара эта – сладковатый, въедливый запах его травы.
– Опять эту херню куришь, – бурчу я, садясь на холодное каменное сиденье рядом с ним. Дэниел делает вид, что потрясён до глубины души. Прикладывает руку к груди, где под майкой угадывается рельеф мышц, заработанных в академии, а не в спортзале.
– Херню?! – изумлённо протягивает он. – Кейт, ты ранила меня в мое техасское сердце! Это священный ритуал познания Вселенной. Я тут, понимаешь, медитирую. Просветляюсь. Он затягивается, выпуская колечко дыма, которое тут же разрывает ночной бриз.
– И что, дзен познал? – спрашиваю я, подпирая подбородок ладонью.
– Абсолютно, – кивает он с важным видом. – Понял, что мир – иллюзия. Особенно мир, в котором нужно рапортовать перед папашей. И что твоя испанская подружка по команде… – он закатывает глаза, изображая экстаз и делает отвратительный жест, будто он мастурбирует, – …это не иллюзия. Это, сестрёнка, самое что ни на есть настоящее произведение искусства. Ее задница, словно все латиноамериканские боги старались над ней. А как она кричит на площадке... ммм..
– ...у меня в штанах шевелится, – закончил он с довольным видом, как будто сообщил о великом философском откровении.
Я закатила глаза так сильно, что чуть не увидела собственный мозг. Иногда он вел себя как полное животное, но я знала, что так он может шутить при друзьях или со мной, но никогда при девушке, что нравится ему.
– Ты невозможен, – простонала я. – Идиот.
– Зато честный идиот! – парировал он, делая очередную затяжку. – Лучше быть честным идиотом, чем как наш отец – идеальным солдатом с гнильцой внутри. Кстати, о гнили...
Он внезапно притих, отложил косяк. Всё его шутовство разом испарилось, и в янтарных глазах, чуть покрасневших от дыма, появилось что-то острое и серьёзное. Он наклонился ко мне, и в запахе травы теперь прорезался другой – холодный, металлический, как сталь. Адреналин трезвой тревоги.
– Почему не спишь? – спросил он тихо, пристально глядя на меня. – Опять твой... – он стукнул себя пальцем по виску, – «сосед» шумит?
Тяжело вздохнув, я не стала обижаться. Дэниел единственный, кто не считал меня «больной на голову». Для него мой «сосед» был просто частью меня, как его дурацкая привычка курить.
– Я... нет, не в нём дело, – выдохнула я, чувствуя, как щёки предательски заливает жар, видимый даже в лунном свете. – Я хотела спросить... Ты же наверняка знаешь... Коула Мерсера.
Дэниел хмыкнул, оскалившись в ухмылке, снова поднося косяк к губам.
– Угу, прикольный мужик, меня и Хлою хорошо знает – бросил он небрежно, сделав затяжку. – Виделись на отцовских совещаниях. Говорит, у меня отличные данные, боевой дух. – Он наклонился ко мне ещё ближе, и мне в лицо ударил сладковатый запах мяты и травы. – По секрету, сестрёнка, – прошептал он с хитрой улыбкой, – как корочку из академии получу – он обещал меня к себе забрать. В «Specter Corps». Буду такие бабки рубить, что папаша обзавидуется.
Мои глаза округлились от шока.
– Ты… правда? – прошептала я, и внутри что-то ёкнуло – странной смесью тревоги и любопытства. Мой брат… будет работать с ним?
Дэниел откинулся, выпустив дым в ночное небо с видом победителя.
– А то! Это ж не какая-то скучная армейская рутина. Это «Specter»! Ты хоть представляешь, что это такое? – Его глаза загорелись азартом, как у мальчишки, рассказывающего о супергероях.
– Это не солдаты. Это… тени. Легенды. Их нанимают, когда всё уже настолько плохо, что официально ничего сделать нельзя. Они работают там, куда обычные войска не сунутся. И Мерсер – он там Бог. Основатель. Человек-легенда.
Он говорил с таким жадным восхищением, что моя собственная тревога начала растворяться, уступая место этому странному, новому чувству. Коул был не просто харизматичным мужчиной. Он был частью какого-то невероятного, запретного мира.
Дэниел снова посмотрел на меня, и его взгляд смягчился, стал почти проницательным, заботливым.
– Хм, а ты чего прицепилась к этой теме? Зачем спрашиваешь?
Кровь снова хлынула к моим щекам, и я отвела глаза, уставившись на темный контур магнолии в саду.
– Он… недавно был у нас на ужине, – тихо проговорила я. – Хлоя была на дежурстве, а ты в казарме.
Дэниел хмыкнул, скрестив руки на груди. В его позе читалась и лёгкая насмешка, и капелька внимания.
– Ну и? Редкий гость за нашим парадным столом. Что в этом такого?
– Просто… он не такой, как другие военные, которых отец приводит, – выдохнула я, пытаясь поймать мысль, ускользающую, как лунный зайчик на воде. – В нём нет… этой показной выправки. Нет игры в генеральскую важность. Он просто… есть. И этим всё заполняет.
Дэниел коротко кивнул, уголок его губ дрогнул в ухмылке.
– Есть такое. Он не выпендривается. Не играет в солдатики для папаши. Он из тех, кого называют «своим в доску» – без дураков, без масок. В нём есть… честность разрушения. Если он что-то говорит – значит, так и есть.
Я сделала глубокий вдох ночного воздуха, пахнущего сырой землей и его травой, и решилась выговорить самое главное.
– Он сказал, что придёт на мои соревнования.
Брат замер на секунду, его янтарные глаза прищурились в размышлении. Но лицо не исказилось ни тревогой, ни осуждением. Он лишь медленно, почти философски пожал плечами.
– Коул всегда хорошо относился к нам, детям, – произнёс Дэниел задумчиво. – Ко мне, к Хлое… Может, в нас он видел что-то ещё не испорченное всей этой фамильной мишурой. А теперь увидел тебя. Наверное, проникся. У него такое бывает – он умеет замечать тех, кого другие предпочитают не видеть.
Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде не было ни капли насмешки.
– Хороший мужик, – повторил Дэниел просто, как констатацию факта. – Суровый, конечно. С характером. Но если уж он обратил на тебя внимание, то это… это что-то да значит.
«Что-то значит...» – эти слова, такие простые и тёплые, опустились в самое нутро, как тяжёлый, но желанный якорь. В них не было оценок, диагнозов или обязательств. Только факт. Факт, от которого стало спокойнее.
Дэниел потянулся и обнял меня за плечи – небрежно, по-братски. Я почувствовала, как его грудная клетка расширилась под майкой, когда он сделал глубокий вдох ночного воздуха, смешанного с запахом сырой земли и остатками дыма.
– Не загружай свою бедную голову, сестрёнка, – прохрипел он, и его голос был уже не философским, а снова привычно глупым и заботливым. – Она у те и так всё время работает, как перегруженный компьютер. Глючит, бедняга. Лучше думай о хорошем.
Он отпустил меня и встал, потягиваясь так, что суставы хрустнули. Потом повернулся, и на его лице расцвела та самая, наглая, бесстыжая ухмылка.
– Кстати! Ты там передай своей подружке, той испанской богине в шортах… – он сделал многозначительную паузу, подмигнув, – …что у тебя есть горячий, готовый к подвигам брат. И что он с величайшим удовольствием и почтением предоставит её божественной… э-э-э… задней архитектуре… самое почётное место для восседания. А именно – своё лицо. Со всеми удобствами!
Он закончил эту тираду с таким торжественным видом, будто объявлял о важнейшей дипломатической миссии, а потом разразился громовым, раскатистым хохотом. Его смех разорвал ночную тишину сада, спугнув с ветки какую-то сонную птицу. Это был звук такой бесшабашной, чистой, идиотской радости, что я не смогла удержаться – тихое, фыркающее смешение вырвалось и у меня. Щёки снова загорелись, но теперь уже от смеха, а не от смущения.
– Ты придурок, – выдохнула я, качая головой.
– Да-да, – согласился он, всё ещё хихикая, и потрепал меня по волосам, прежде чем повернуться к дому. – Но я твой придурок. Не забывай. А теперь марш спать. А то завтра на тренировке будешь как сонная муха, и твоя капитанша меня за это прибьёт.
Он ушёл, насвистывая какую-то похабную песенку, оставив меня одну в беседке. Но одиночество теперь не давило. Оно было лёгким. Слова «что-то значит» и этот дурацкий, но искренний смех стали буфером между мной и навязчивым шепотом в голове. «Сосед» притих, будто оглушённый этим грохочущим весельем.
Я подняла голову. Луна выглянула из-за облаков, залив сад холодным серебром. До соревнований ещё несколько дней. Несколько дней, чтобы попытаться понять, что же это «что-то» на самом деле значит. И теперь это ожидание было окрашено не только тревогой, но и тёплой, братской улыбкой и диким смехом, которые незримо витали в ночном воздухе.
