Текст книги "Его версия дома (СИ)"
Автор книги: Грейвс Хантер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)
ГЛАВА 24. ПОДГОТОВКА
Кейт
«И тогда я поняла: он и вправду весь мой на этот вечер. Каждую секунду. Каждое решение. Каждое движение. До самого конца.»
– Кейт Арден.
Внутри меня бушевал ураган – такой стремительный и всепоглощающий, что, казалось, он вот-вот вырвется наружу сквозь кожу. Я чувствовала себя наэлектризованной, сверх живой, будто каждый нерв пел от напряжения. Даже воздух в салоне машины казался гуще, насыщеннее, и каждый вдох обжигал лёгкие холодом и свободой.
– Я даже боли не почувствовала! – вырвалось у меня, и мой голос прозвучал странно – звонко, почти ликующе, перекрывая тихий гул двигателя. Мои пальцы сами собой потянулись к пластырю на лбу, но вместо боли под подушечками пульсировало лишь тепло, смутное напоминание о столкновении, которое уже казалось не реальностью, а ярким сном.
Коул, не сводя глаз с тёмной ленты дороги, позволил себе мягкую, одобрительную улыбку, которая на миг смягчила жёсткий контур его челюсти. Он плавно увеличил скорость, и городские огни мелькавшие за окном, начали редеть, уступая место сплошной чёрной глади полей и призрачным очертаниям придорожных деревьев.
– Это потому что в тот момент не было места ни для чего постороннего, детка – сказал он, и его слова, спокойные и размеренные, удивительным образом вписались в хаотичный вихрь моих мыслей, придав ему некое подобие порядка. – Ни для страха, ни для сомнений. Была только цель и твоя воля её достичь. Редкое и прекрасное состояние.
Он был прав. В тот миг, в полёте, не существовало ни «соседа» в голове, ни тревожного холодка в груди, ни оценивающих взглядов трибун. Была только я, мяч и необходимость его спасти. И я это сделала. Тело ныло приглушённой, далёкой болью, но это было приятное, почти гордое нытьё – отметина, свидетельство свершившегося.
И тут, как будто на смену отступающей волне адреналина, из глубины поднялось что-то знакомое и удушающее. Лёгкая дрожь в кончиках пальцев, внезапно вспотевшие ладони, учащённый стук сердца, который уже не был ликующим, а стал неровным и тревожным. Сосед просыпался, напоминая о себе привычной, изматывающей паникой. А что теперь? Что скажут? Ты чуть не убилась на глазах у всех. Надо вернуться к нормальности. Сейчас. Нужно позвонить...
Инстинктивно, почти что спасаясь от этого накатывающего внутреннего шторма, я потянулась к телефону, лежавшему на сиденье между нами.
– Мне нужно... нужно позвонить родителям... – проговорила я, и мой голос, ещё секунду назад звучавший так уверенно, вдруг стал тише, потерянней. – Сказать, что я... что мы...
Коул не стал перебивать. Он позволил мне договорить, а затем мягко, почти задумчиво, покачал головой.
– Знаешь, я уже позвонил, пока ты переодевалась, – сказал он, и в его тоне не было ни упрёка, ни торжества. Лишь простая констатация факта, произнесённая с лёгкой, усталой теплотой. – Твоя мама как раз заканчивала операцию, отец был на совещании. Я сказал, что ты в порядке, немного потрясена, но счастлива, и что я позабочусь... о тебе.
Он сделал паузу, и в салоне повисло густое, тяжёлое молчание.
– И знаешь, что они ответили? – его голос приобрёл странный, горьковатый оттенок. Он усмехнулся, коротко и беззвучно, а затем похлопал меня два раза по бедру – жест одновременно покровительственный и странно интимный. – «Хорошо, спасибо, Коул». Точка. Они даже не спросили, где ты, куда я тебя везу. Не поинтересовались подробностями. Ничего. Как будто это было… само собой разумеющимся...
Он повернул голову, и его голубые глаза в полумраке казались почти прозрачными, ледяными.
– Представляешь, Кейт? Оказывается, ты уже взрослая девушка. – Он закончил с лёгкой, но отчётливой издевкой, от которой у меня внутри всё съёжилось от жгучего стыда.
Но его рука, всё ещё лежавшая на моём бедре, была тёплой и тяжёлой. И это прикосновение… странным образом успокаивало. Противоречие между язвительностью его слов и физическим утешением его ладони сбивало с толку, парализовало волю. Слова засели глубоко, как осколки стекла. Родители. Те самые, что отслеживали каждый шаг Хлои, Дэниела и мой в детстве, требовали отчётов за каждую минуту опоздания. Те, чьё молчаливое неодобрение было страшнее крика. Они так легко… разрешили? Не спросили? Просто сдали с рук на руки, как ненужный груз?
Может… он прав? Не в своей жестокости, а в самом факте. Я уже не ребёнок. И они это наконец-то увидели? Я медленно убрала руку от телефона, словно он внезапно стал раскалённым. Взрослая. Самостоятельная. Свободная. Эти слова кружились в голове, смешиваясь с горечью и странным, щемящим облегчением. Если я действительно свободна… то сегодняшний вечер – мой. Мой триумф, моя боль, моё решение.
– Тогда… я не хочу домой... Точно не сегодня! – выпалила я, и слова прозвучали неожиданно гордо, даже для меня самой.
Коул медленно прикусил нижнюю губу, и в его глазах промелькнуло что-то вроде восхищения. Я не могла оторвать от него взгляд – он был таким реальным в полумраке салона, таким твёрдым и уверенным, пока мой мир трещал по швам и складывался заново.
– Ого, – он прошептал, и его тихий, хрипловатый смешок обжёг меня, как прикосновение. – Кейт Арден и вправду уже взрослая девочка. Осмелилась заявить о своём желании.
– Но ты можешь не волноваться, котёнок, – его голос стал низким, убаюкивающим, словно он говорил с испуганным животным. – Я уже всё решил. Уже приготовил для тебя место, где можно отпраздновать эту победу по-настоящему. Без звонков, без вопросов. Просто ты, твои эмоции… и моя благодарность за то зрелище, которое ты подарила.
Всё решил.
Эти слова осели внутри тяжёлым, двойным грузом. С одной стороны – щемящий укол. Он даже не спросил. Не поинтересовался, куда я хочу. Он просто… решил. Взял на себя право распоряжаться моим вечером, моим праздником, мной.
Но с другой стороны… какое облегчение.
Он снял с меня бремя решений. Сложное, мучительное бремя, под которым я прогибалась годами. Что сказать? Как поступить? Что подумают? Он взял его – легко, небрежно, как будто оно и правда было ничтожным. И оставил мне только одно – право чувствовать. Чувствовать эту дикую радость, эту боль, эту свободу. Он создал для неё безопасный контейнер – себя.
Я смотрела на его руки на руле – широкие, с чёткими сухожилиями, способные и на нежность, и на жестокость. Руки, которые только что отняли у меня телефон, а теперь обещали отнять все заботы. Это было страшно. Это было пьяняще.
– Всё… решил? – тихо переспросила я, и в голосе прозвучал не протест, а робкое любопытство.
Коул повернул голову, и его взгляд, тёплый и непроницаемый одновременно, скользнул по моему лицу.
– Всё, солнышко, – подтвердил он мягко. – От тебя сейчас требуется только одно. Расслабиться и позволить себе получить то, что ты заслужила. Доверишься мне?
Я кивнула. Всего один раз. Коротко. Окончательно.
Он улыбнулся – широко, по-настоящему, и в этот момент выглядел почти мальчишкой, добившимся своего. Потом вернул взгляд на дорогу. Лес по бокам сомкнулся в сплошную тёмную стену. Мы ехали в неизвестность, которую он для меня приготовил. И странным образом, в этой капитуляции было больше силы, чем во всех моих прошлых попытках бороться. Потому что это был мой выбор – перестать бороться. Отдаться течению, которое было сильнее меня. И довериться тому, кто, казалось, знал течение это наизусть.
***
Особняк Коула произвел на меня... неоднозначное впечатление. Мы проехали по длинной, идеально прямой аллее, выстланной тёмным гравием, которая вывела нас к дому. Но домом это назать сложно, скорее это... крепость. Могущественная, тёмная, встроенная в саму гору, словно выросшей из скалы. Под покровом ночи он именно этим и завораживал – не уютом, а абсолютной, безжалостной силой.
Коул вышел из машины, обошёл капот и открыл мне дверь, протянув руку. Его ладонь была тёплой и сухой, пальцы уверенно обхватили мои, помогая выбраться.
– У вас... красивый и довольно пугающий особняк, Коул...
Наверное, это было грубо, но это была правда. В голове тут же зазвучал голос мамы: «Кейт, как ты можешь!», а Хлоя бы презрительно фыркнула. Но Коул лишь ласково посмеялся. Не обиделся. Не сделал вид, что не заметил. Его смех был низким, приятным, будто я сказала что-то не глупое, а проницательное.
– Спасибо, – сказал он, не отпуская мою руку. – «Пугающий» – это лучший комплимент, который он мог получить. Он должен внушать уважение. Даже... лёгкий трепет. Так гости ведут себя подобающе.
Он произнёс это спокойно, как констатацию факта. Это был не дом в обычном понимании. Это было продолжение его воли, воплощённое в камне и бетоне. Место, где правила устанавливал он, и где понятия «уют» или «гостеприимство» имели совсем иное, более жёсткое значение.
– И что же, – спросила я, всё ещё не сводя глаз с угрюмого фасада, – гости тут бывают часто?
Коул повёл меня к массивной дубовой двери с чёрной железной фурнитурой, его шаги по гравию были чёткими и уверенными.
– Избранные, – ответил он просто, и в его голосе прозвучала та же твёрдая интонация, что и раньше. – Те, кто понимает цену тишины и порядку.
Дверь бесшумно отворилась сама, как по волшебству, открывая просторный, холодный на вид холл. Внутри пахло старым деревом, кожей и чем-то ещё – чистотой, стерильной и безжизненной. Всё было безупречно: тёмный паркет, минималистичная мебель, несколько картин в строгих рамах на стенах. Ни пылинки, ни намёка на беспорядок.
Я робко, почти осторожно сделала несколько шагов по огромной гостиной. Пол под ногами был таким твёрдым и холодным. Всё вокруг было выдержано в холодных, глубоких тонах: угольно-серый, тёмный орех, чёрная сталь. Даже огромный камин на дальней стене, сложенный из чёрного мрамора, выглядел как декорация, а не источник тепла.
Наш особняк был чуть скромнее, но он хотя бы был... тёплым? Более-менее. Он все еще напоминал мне музей, но все же, отдаленно веел домашней аурой. Дом Коула же был обогрет, но всё равно озноб пробирал до кожи. Ни одной забытой книги, ни случайно брошенной на столе чашки. Ни одной семейной фотографии. Только... пустые фоторамки.
Я остановилась посередине комнаты, ощущая себя крошечным, чужеродным пятнышком в этой безупречной геометрии. И вдруг почувствовала на себе взгляд.
Коул стоял у входа в гостиную, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. Он наблюдал за мной. Не следил, а именно наблюдал – с тем же сосредоточенным, оценивающим интересом, с каким я рассматривала его дом.
– Нравится? – спросил он, и его голос, мягкий, но отчётливый, отозвался эхом в пустом пространстве.
Я повернулась к нему, и после пары секунд молчания... отрицательно помотала головой, сдерживая глупую ухмылку.
– Нет...
Слово повисло в стерильном воздухе, грубое и детское. Я ждала, что его лицо замрёт, что в глазах мелькнёт холод или раздражение – та самая реакция, которую я видел на лицах родителей или Хлои, когда я говорила не то, что от меня ждали.
Но вместо шока, вместо неприязни, Коул громко рассмеялся. Не короткой усмешкой, а искренним, глубоким смехом, который разлился по каменным стенам, наполнив пустоту живым, почти невероятным звуком.
– Ох, Кейт... – он вытер несуществующую слезу с уголка глаза, всё ещё смеясь. – Боже мой. Ты... я обожаю тебя. Искренность – это роскошь, которую здесь ещё никто не мог себе позволить.
Он сделал несколько шагов ко мне, и его смех сменился тёплой, сияющей улыбкой. Он не выглядел оскорблённым. Он выглядел... восхищённым. Как будто я только что преподнесла ему бесценный подарок.
– «Нет», – повторил он, и слово звучало на его языке как высшая похвала. – Никаких слащавых комплиментов. Никаких попыток угодить. Просто чистая, неприукрашенная правда. Знаешь, сколько людей приходило сюда и пыталось найти хоть что-то, за что можно уцепиться в своих лестных отзывах? Ты первая, у кого хватило смелости просто сказать «нет».
Он стоял теперь совсем близко, и его голубые глаза изучали моё лицо с таким интересом, будто я была самой увлекательной загадкой на свете.
– Этот дом не создан для того, чтобы нравиться, солнышко, – прошептал он, и его голос стал тихим, доверительным. – Он создан для того, чтобы быть. Как скала. Как закон природы. И то, что ты это видишь... то, что ты это чувствуешь и не боишься сказать... – он медленно покачал головой, и в его взгляде была неподдельная нежность, смешанная с чем-то более тёмным, более жадным. – Это доказывает, что я был прав. Ты не такая, как все. Ты настоящая.
Его слова обрушились на меня лавиной, смывая остатки смущения и страха. Вместо осуждения – принятие. Вместо насмешки – восхищение. Он не просто разрешил мне быть несогласной. Он возвёл моё «нет» в ранг доблести. И в этом был такой извращённый, пьянящий смысл, что у меня перехватило дыхание.
Я смотрела на него, на этого человека, который смеялся над моей грубостью и видел в ней силу, и чувствовала, как внутри что-то окончательно и бесповоротно смещается.
Он мягко надавил на мою поясницу, указывая к лестнице, и разбил своим голосом неловкую паузу.
– Иди, чемпионка, прими душ, а я приготовлю для тебя победный ужин. Всё, что нужно, в ванной есть.
Его прикосновение было твёрдым, направляющим, но не грубым. И это прозвучавшее слово – «чемпионка» – ударило теплом прямо в солнечное сплетение.
Я послушно сделала шаг, потом другой, поднимаясь по широкой мраморной лестнице.
Ванная комната, в которую я вошла, оказалась такой же огромной и пугающе чистой, как и всё остальное. Всё блестело: матовый мрамор, хром, огромное безрамочное зеркало. На полке, как он и сказал, лежало всё необходимое – плюшевые полотенца, зубная щётка в упаковке, даже маленький прозрачный флакон с гелем для душа с едва уловимым ароматом кедра и чего-то тёплого, пряного. Всё новое, нетронутое, будто ждало только меня.
Я сняла спортивную форму, и в зеркале мелькнуло моё отражение – бледная кожа, тёмные круги под глазами, ярко-алая ссадина на плече. Но в глазах... в глазах всё ещё тлели остатки того урагана. И странное спокойствие. Я включила воду.
Шум воды был единственным звуком, заглушающим гулкую тишину дома. Горячая вода смывала пот, пыль площадки, остатки адреналина. Я стояла, уставившись в кафельную стену, и чувствовала, как напряжение постепенно покидает мышцы, оставляя после себя приятную, глубокую усталость. И вместе с ней возвращалось осознание.
Я была в доме Коула Мерсера. Одна. Я отказалась ехать домой. Я сказала «нет» его особняку, и он... рассмеялся. Он готовил мне ужин. Этот факт был настолько нереальным, настолько выбивающимся из всей канвы моей жизни, что мозг отказывался его принимать целиком.Я не стала долго задерживаться. Выключила воду, подошла к зеркалу и аккуратно отлепила со лба намокший пластырь. В запотевшем отражении я видела не ту изможденную девушку, которая по привычке была готова свалиться без сил. Да, усталость была, но странная – приятная, будто каждая мышца благодарно ныла после честно выполненной работы. Я чувствовала себя… лёгкой. Вымытой изнутри и снаружи.
Рука автоматически потянулась туда, где обычно висела спортивная сумка. Пустота. Конечно. Я приехала с ним налегке, в порыве, не думая о сменной одежде. Глупо. По-детски.
Вот чёрт.
Я накинула на себя большое банное полотенце, плотно завернувшись, и осторожно выглянула с лестничного пролёта. Снизу доносился согревающий душу запах – что-то жарилось, пахло чесноком и травами, – и тихое, размеренное бормотание Коула. Он что-то напевал себе под нос.
Голос, когда я попыталась окликнуть его, снова стал тихим, зажатым, будто я просила чего-то неприличного.
– Коул… я могу…
Я сжала кулаки под полотенцем, злясь на себя. Нет, не так.
– Могу взять твою футболку?! – выпалила я громче, чем планировала, и звук моего голоса отдался эхом в пустом холле. – Мне нечего надеть!
Снизу на секунду воцарилась тишина, а затем донёсся его смешок – низкий, бархатный, полный какой-то тёплой, снисходительной усмешки.
– Говоришь, как будто ты уже моя жена, милая, – прозвучал его ответ, и от этих слов по моей коже побежали мурашки. – Возьми что-нибудь моё из спальни. Дверь прямо напротив.
Кровь прилила к щекам. Его тон был таким… обыденным. Как будто в том, что я сейчас, завернувшись в полотенце, пойду рыться в его гардеробе, не было ничего из ряда вон выходящего. Как будто это было естественным продолжением вечера.
***
– Выглядишь просто изумительно, – без тени сарказма сказал он, поставив передо мной тарелку.
Я сидела за огромным дубовым столом, с влажными тёмными волосами, без какого-либо макияжа, утонув в его огромной чёрной футболке. Ткань была мягкой, выстиранной, и пахла им – тем же кедром и чистым мужским теплом, что и в его гардеробной. Запах обволакивал меня, как невидимое объятие. Я поджала босые ноги на холодном стуле и молча наблюдала, как он ловко раскладывает ужин – стейк с розмарином, овощи-гриль, соус, от которого щекотало в носу.
Он двигался на кухне с той же уверенной экономией движений, что и везде. Не суетился. Каждое действие было выверенным, точным. Я смотрела на его широкую спину, на то, как играют мышцы под тонкой тканью рубашки с закатанными рукавами, и чувствовала, как внутри меня разгорается странная, тихая уверенность. Не та воинственная эйфория после игры, а что-то более глубокое и спокойное. Право на существование. Здесь и сейчас.
– Я почти уверена, – сказала я, подперев подбородок ладонью, – что вы ни разу не готовили ужин для Хлои или Дэниела.
Голос звучал ровно, почти задумчиво. Не упрёк, а просто констатация гипотезы.
Коул не обернулся сразу. Он аккуратно положил щипцы, вытер руки полотенцем и только потом медленно повернулся, облокотившись о столешницу. Его голубые глаза изучали меня с тем же мягким, одобрительным интересом.
– Ты права, – признал он просто. – Не готовил. Да они и не нуждались бы в этом. У твоей сестры, я уверен, давно составлен график ужинов с нужными людьми. А брат… – он слегка пожал плечами, – думаю, его больше интересуют другие способы заполнить вечер. Они… самодостаточны. В своём роде.
Он сделал паузу, его взгляд скользнул по мне, по непомерно большому вырезу футболки, оголившему мое плечо, по моим босым ногам.
– А ты, солнышко, – продолжил он тише, – пришла с пустыми руками. Без плана. Просто как есть. Усталая, победившая, нуждающаяся в простых вещах. В горячей воде. В чистой одежде. В тишине. И в том, чтобы кто-то накормил тебя после долгого дня. – Он оттолкнулся от столешницы и подошёл к столу, заняв место напротив. – Это гораздо честнее. И, скажу по секрету, гораздо приятнее для того, кто готовит.
Он протянул руку через стол и легонько провёл костяшками пальцев по моей щеке, там, где не было ссадины. Жест был поразительно нежным.
– Так что да, Кейт. Это первый и пока единственный победный ужин, который я готовил в этом доме. И он твой.
Пока он гладил мою щеку, я окончательно растаяла. Внутри не осталось ни острых углов, ни привычной тревожной настороженности. Была лишь глубокая, почти болезненная уверенность, прозвучавшая в голове с неопровержимой ясностью: это не просто «друг семьи». Он как… как отец. И как влюблённый мужчина. Обе роли сплелись в нём воедино, создавая невыносимо притягательное, абсолютное противоречие.
Когда он отстранился, сердце болезненно сжалось. Опустошение, снова. Резкое, как обрыв в темноту. Его внезапная близость, этот первобытный жест – всё это было слишком, и теперь его отсутствие оставляло за собой вакуум, в котором снова зашевелилась старая, знакомая тоска.
И он будто почувствовал это. Не взглядом, не словом – каким-то животным, мгновенным чутьём.
– Не бойся, – сказал он, и его голос был уже не хриплым от волнения, а низким, бархатным, обволакивающим. Он не отодвинулся дальше. Наоборот, его рука снова легла на стол, его пальцы совсем близко коснулись моих. – Я весь твой на этот вечер. Каждая минута. Здесь нет никого, кроме нас. Ни расписаний, ни долгов, ни прошлого. Только эта победа. И то, что мы с ней сделаем.
Он говорил это, глядя мне прямо в глаза, и его взгляд был не диким, а сосредоточенным. Как будто он брал на себя ответственность не только за ужин, но и за моё внезапное смятение. Забирал его у меня.
– Теперь ешь, чемпионка, – он кивнул в сторону моей тарелки, и в его улыбке снова появилась та самая, опасная и тёплая усмешка. – Пока не остыло. А я пока расскажу тебе историю про один совершенно идиотский прыжок, который я совершил лет двадцать назад… кончилось всё, скажу я тебе, гораздо хуже, чем шишкой на лбу.
Он начал говорить – лёгким, почти беспечным тоном, подмигивая, жестикулируя вилкой. И это было так… нормально. Так по-человечески. Он намеренно создавал мостик обратно, к простому, почти дружескому общению, давая мне время прийти в себя, но при этом не отпуская ни на миллиметр – оставаясь «весь твой». Контролируя не только пространство, но и темп, и настроение. Даря безопасность, которая была такой же головокружительной и неоднозначной, как и всё остальное в нём.
Постепенно монолог Коула становился каким-то отдаленным. Я сделала глоток воды. Она была прохладной, с едва уловимым металлическим привкусом на языке. Через пару минут тепло начало растекаться по жилам, но это было не то приятное расслабление после душа.
– Устала? – его голос прозвучал прямо у меня в ухе, хотя он всё ещё сидел напротив.
Я вздрогнула. Я не слышала, как он встал и подошёл. Он стоял теперь рядом, слегка наклонившись, и его лицо было слишком близко. Его глаза сканировали моё лицо, будто считывая показания.
– Всё плывёт, – пробормотала я, и язык казался чужим, непослушным.
– Естественная реакция, – отозвался он, и его рука легла мне на лоб, как будто проверяя температуру. Его пальцы были прохладными. – Шок, адреналин, падение. Ты перенапряглась. Нужно отдохнуть.
Он взял меня под локоть и помог встать. Пол ушёл из-под ног. Я едва удержала равновесие, ухватившись за его руку. Он не просто поддерживал – он держал. Его хватка была стальной, не оставляющей возможности вырваться, даже если бы у меня были силы.
– Спокойно, я тебя не отпущу, – прошептал он, и его губы коснулись моей щеки. Жест был стремительным, влажным, больше похожим на метку, чем на поцелуй.
Он повёл меня, но не в гостиную. Он повёл меня обратно, мимо лестницы, в сторону другого крыла дома – туда, где не горел свет. Мои ноги заплетались, я спотыкалась о собственные ступни. Он нёс почти весь мой вес легко, без усилий, и от этой жуткой, животной силы по спине пробежал ледяной пот.
– Ко… Коул, куда… – я попыталась протестовать, но голос был слабым, прерывистым.
– Тише, солнышко, – он прижал меня к себе, его рука сжимала мой бок так, что стало больно дышать. – Всё хорошо. Я позабочусь. Ты в безопасности. Просто доверься мне.
Его слова звучали как заклинание, монотонно, убаюкивающе, но в них не было утешения. Я попыталась повернуть голову, чтобы увидеть, куда мы идём, но он мягко, но неумолимо прижал моё лицо к своему плечу. Я могла только чувствовать: холодный воздух нового коридора, запах старой пыли и чего-то ещё… медицинского, сладковатого. Как в кабинете у стоматолога.
Он остановился перед дверью. Не массивной дубовой, а лёгкой, белой, с маленьким окошком наверху. Щёлкнул замок. Он толкнул дверь, и мы вошли.
Комната была маленькой, почти пустой. В центре – кушетка с клеёнкой. Медицинский столик с лотком. Полка с пузырьками и коробками. И окно с решёткой, через которое падал тусклый свет уличного фонаря.
Это была не спальня. Это было что-то вроде… изолятора. Или процедурной.
Всё остаточное тепло от воды, от ужина, от его слов испарилось, сменившись леденящим, пронзительным ужасом. Химическая вата в голове вдруг пронзилась острой, кристально ясной мыслью.
Это неправильно. Это совсем неправильно.
Я попыталась отстраниться, вырваться, но мои мышцы не слушались. Я была тряпичной куклой в его руках.
– Нет, – хрипло выдохнула я. – Пожалуйста…
– Тс-с-с, – он прижал палец к моим губам, заглушая протест. Его лицо в полумраке было серьёзным, почти скорбным. – Тебе нужен покой, Кейт. Настоящий, глубокий покой. И я дам его тебе. Я обещал позаботиться. И я сдерживаю обещание. Всегда.
Он подвёл меня к кушетке. Его движения были методичными, точными. Как у хирурга, готовящего пациента к операции. Он усадил меня, и его руки на моих плечах были тяжёлыми, как гири.
– Ложись, – сказал он тихо, и в его голосе не было места для обсуждений.
Я посмотрела в его глаза – голубые, ясные, и всё тепло, всё подобие заботы, что светилось в них за ужином, будто вымерло разом. Осталась лишь плоская, холодная поверхность. Не пустота, а нечто хуже – полная концентрация, от которой кровь стыла в жилах. Он больше не играл. Не убеждал. Он просто смотрел на меня, как на задачу, которую предстоит решить.
И затем, пока этот взгляд пригвождал меня к месту, пока я застыла в параличе между ужасом и химическим туманом в голове, я услышала звук. Не громкий, не грубый. Почти деликатный.
Это был лёгкий, скользящий шуршащий звук – совсем не похожий на металлический щелчок замка или звяканье инструментов.
Это был звук расстёгиваемого ремня.
Неуверенный, нежный, будто он делал это не спеша, одной рукой, не отрывая от меня этого ледяного, изучающего взгляда. И в этой обыденности, в этой тихой, бытовой детали на фоне его абсолютно бесчеловечного выражения, крылся такой невыразимый, леденящий душу ужас, что мир сузился до этой одной точки.
До этого звука. И до понимания, что сейчас начнётся то, после чего ничего уже не будет прежним.
