Текст книги "Его версия дома (СИ)"
Автор книги: Грейвс Хантер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)
ГЛАВА 34. ОПОЗНАВАТЕЛЬНЫЙ ЗНАК
Джессика
«Комплекс Электры»
– Из прошлого.
Пожалуйста, пусть это не будет сном. Пожалуйста.
Любая нормальная девушка должна была бы закричать, забиться в истерике. Схватить телефон и вызвать полицию. Но мой разум, перегруженный неделями поисков, фотографий и вычеркнутых имён в книжках, сработал иначе. Я сразу его узнала. Эта исполинская фигура, нависающая над моей кроватью, врезалась в реальность точным, болезненно знакомым контуром.
И он был в форме. Военной… но будто другой? Не тот унылый камуфляж, что носили мамины ухажеры.
Его голос прорезал сумрак, низкий и нарочито спокойный, но в нём дрожала та же струна, что и у меня внутри – натянутая до предела.
– Ты спишь, Джессика, я просто твой ночной кошмар.
Он произнёс это как заклинание, будто пытаясь отмахнуться от меня, от этой комнаты, от неопровержимого факта своего присутствия. Но я уже откинула одеяло и села, не сводя с него глаз. Лунный свет падал из окна, выхватывая бледность его лица, жёсткую линию скулы, знакомый шрам, идущий через бровь.
– Да? – мой голос прозвучал хрипло, но без тени сомнения. – А ночные кошмары тоже… пялятся на голых девушек и лазят по балконам?
– Это… моя ошибка, – выдавил он, и в этих словах было больше ярости, направленной на самого себя, чем на меня.
Видеть, как его лицо меняется, как эта маска непроницаемого контроля даёт трещину, обнажая растерянность, было… нечто. Я сползла с кровати, быстро, неуклюже, чувствуя, как холодный пол леденит босые ступни.
– Ошибка?! – моё возмущение, копившееся все эти дни, вырвалось наружу. Я сделала шаг к нему, задирая голову, чтобы смотреть в его глаза. – Ошибка, Кертис, это то, что ты пропал! Просто взял и исчез, как… как тень. Как ты мог?!
Он явно был в шоке. Не от того, что я его отчитала. А от тона, от этой неистовой, личной обиды, которая звучала в моём голосе. Будто я была не студенткой, которой надоел психолог, а… женой. Женой, которую бросил гулящий муж, и которая теперь застала его на месте преступления.
Он отступил на шаг, и это маленькое движение, эта уступка под моим напором, зажгло во мне что-то опасное и торжествующее. Я была голая под тонкой футболкой, а он – закованный в свою тактическую броню, но в этот момент я чувствовала себя сильнее. Потому что у меня было право на эту ярость. А у него не было права быть здесь.
– Ты думал, сбежишь, и я просто… забуду? – мой шёпот превратился в шипение.
– Что все твои «маленькая лиса» и тёплые ладони в моей спине – это можно просто стереть, как сообщение? Я не Кейт, Кертис! Я не сломаюсь и не замолчу!
Его лицо исказила гримаса. Не гнева – презрения.
– Ты ничего не понимаешь, – его голос проскрежетал, как камни. – Я пытался тебя оградить от всего дерьма, и в том числе от меня!
– Оградить?! – я закатила истеричный, невесёлый смех. – Оградить, забравшись ко мне в окно посреди ночи? Оградить, роясь в моих вещах, пока я сплю? Какая чудовищная, самодовольная херня!
– Я должен был убедиться, что ты остановилась! – он рявкнул внезапно, и его голос, громовой и неконтролируемый, заставил вздрогнуть даже меня. – Что ты не лезешь туда, куда тебе лезть смертельно опасно! Ты следила за мной? Видела научные работы? Думаешь, это игра? Это не игра, Джессика! Это могила, в которую ты так упорно пытаешься залезть!
– А ты что, её сторож?! – выпалила я, не в силах сдаться. – Зачем тебе так отчаянно меня от неё «спасать», если я для тебя – просто навязчивая студентка? А? Почему ты не можешь просто уйти, если я такая проблема?
– Потому что ты… – он начал и оборвался, сжав челюсти так, что послышался скрежет. – Потому что ты, чёрт тебя дери, заставила меня чувствовать! И я ненавижу тебя за это! Ненавижу, что ты вскрыла всё это, как гнойник! Что теперь я не могу даже на себя смотреть в зеркало, не думая о твоих глазах!
Он выкрикнул это с такой сырой ненавистью, что у меня перехватило дыхание. Но это была не ненависть ко мне. Это была ненависть к той части себя, которую я разбудила. И в этом признании было что-то более интимное и страшное, чем любая грубость.
– Прекрасно, – прошептала я, и мой голос дрожал, но не от страха. От чего-то другого. От понимания, что я тоже его ранила. Что мы оба тут истекаем кровью. – Значит, мы квиты. Ты вломился в мою жизнь, а я – в твою голову. И теперь мы оба заражены. Так что хватит притворяться, что ты можешь меня «спасти», уйдя. Ты уже здесь. И я уже здесь. И мы оба в дерьме, Кертис.
И вот, мы просто стояли и смотрели друг на друга в полутьме. Два раненых зверя в клетке из его вины и моей одержимости. Он – в своём настоящем, опасном обличии, я – с виду беззащитная, но с кулаками, сжатыми от бессильной ярости.
– Да нахер всё это, – фыркнул Кертис с внезапной, усталой грубостью. Он провёл рукой по лицу, задержав ладонь на переносице, будто пытаясь вдавить обратно нахлынувшую головную боль или стыд. – Забудем. Пора прекращать этот цирк. Я втянулся в твою игру и сделал глупость. Я – взрослый мужик. А ты… – его взгляд, полный раздражения и какого-то жалкого презрения, скользнул по мне, а затем устремился к изголовью кровати, – …глупая и наивная студентка, читающая…
Он не договорил, лишь резко указал пальцем туда, где на моей подушке лежала книга. И рядом с ним, невозмутимо сверкая розовым силиконом, лежал мой маленький, пошлый вибратор. Выставленный напоказ его же собственным вторжением.
В его паузе, в этом немом указании, было столько снисходительности, такой жалкий, последний попытка отгородиться стенкой из «взрослости» и «нормальности», что во мне что-то взорвалось. Стыд? Да пошёл он. Стыд сгорел дотла в печке этой ночи.
Я не опустила глаза. Не бросилась прикрывать «улики». Наоборот, я сделала шаг вперед, подняв подбородок.
– Читающая что? – моя улыбка была оскалом. – И пользующаяся вот этим, да? О ужас, какая же я незрелая и развращённая. Простите, мистер Ричардсон, что мои фантазии и моё тело не соответствуют вашим высоким моральным стандартам. Особенно учитывая, что вы сейчас стоите в моей спальне, пахнете порохом и чужими секретами, и только что признались, что я «заставила вас чувствовать». Очень по-взрослому. Очень зрело.
Я видела, как его лицо сначала побелело от ярости, а затем налилось тёмным, густым румянцем. Не от стыда за меня. От стыда за свой лицемерный, хлипкий аргумент. Он попытался ударить по самому лёгкому – по моей «девичьей наивности», а я выставила ему зеркало, где его собственное поведение выглядело в тысячу раз более жалким и неадекватным.
– Ты… – он начал, но слов не нашёл. Его челюсть снова задвигалась.
– Я, – перебила я его тихо, но так, чтобы каждое слово впилось, как гвоздь. – Я та самая, что ты не можешь забыть. И ты пришёл сюда не для того, чтобы меня учить. Ты пришёл, потому что не смог удержаться. Так что хватит нести этот бред про «взрослого» и «студентку». Здесь, в этой комнате, есть только ты и я. И вся эта гребанная, больная правда между нами.
Кертис резко развернулся и зашагал к балкону, к тому разрыву в реальности, через который вторгся сюда.
– И куда ты? – бросила я ему вслед, и голос прозвучал не как вопрос, а как вызов.
Он не ответил. Его рука, всё ещё в тонкой тактической перчатке, потянулась к ручке створки.
– Прощай, – бросил он через плечо, и в этом слове была ледяная окончательность.
Что-то в моей груди сжалось в ледяной ком, но рядом вспыхнуло нечто более горячее, более безумное. Желание, чтобы он не уходил.
– Сидеть, блять, пес!
Слова вырвались громко, резко, необдуманно, перекрыв скрип открывающейся двери. Я сама прижала ладонь ко рту, глаза расширились от шока.
Медленно, очень медленно, его рука опустилась с ручки. Он повернулся. В полутьме я не видела выражения его лица, но чувствовала его взгляд – тяжёлый, пронзительный, изучающий. Он впивался в меня, будто пытался разглядеть, сошла ли я с ума окончательно.
И тогда я убрала руку ото рта. Не стала извиняться, не стала лепетать. Я выпрямила спину и посмотрела на него с тем выражением дерзкого, почти безумного вызова, которое, казалось, стало моим единственным щитом.
Да, я это сказала. И что?
Тишина длилась вечность. Потом он сделал шаг. Не к балкону. Ко мне. Ещё шаг. Его тень снова накрыла меня.
– Что ты сказала? – его голос был тихим, низким, опасным. В нём не было вопроса. Был ультиматум.
Я не дрогнула. Не отвела взгляд.
– Ты меня услышал.
И тогда он медленно, с преувеличенной, почти театральной чёткостью, опустился. Не просто сел на корточки. Он опустился на одно колено, потом на второе, устроившись прямо передо мной на полу моей комнаты. Его взгляд теперь был на уровне моего живота. Он не смотрел мне в глаза. Он смотрел куда-то в пространство перед собой, но всё его тело, каждая напряжённая мышца, излучали такую концентрированную, взрывную ярость и – да, чёрт побери – подчинение, что у меня перехватило дыхание.
Он сделал это. Он сел. На колени. По моей команде.
Его плечи были расслаблены, руки лежали на бёдрах ладонями вверх – поза, полная показного смирения, которая от этого становилась лишь более угрожающей.
Я стояла, чувствуя, как ноги стали ватными, а сердце колотится где-то в висках. Я сделала шаг вперёд. Единственный. Достаточно, чтобы мои босые пальцы ног почти касались его берцев.
– Что дальше, хозяйка? – его голос прозвучал снизу, глухо, без тени насмешки. Была лишь ледяная, иссушающая душу вежливость. – Прикажешь ползти? Лаять? Или, может, хочешь примерить поводок из своего белья?
Каждое его слово било по мне, как хлыст, обжигая кожу стыдом и... порочным, запретным вожделением. Он не просто подчинился. Он развернул мою власть против меня самой, показав всю её убогую суть. Он превратил мой триумф в ловушку.
– Заткнись, – выдохнула я, но в голосе не было прежней силы. Была хриплая, сдавленная попытка удержать контроль, который уже утекал сквозь пальцы.
– Ага, – он коротко, беззвучно фыркнул, не поднимая глаз. – Так не командуют. Псы слушаются только тех, кто не боится их наказать. А ты, лисичка… ты вся дрожишь.
Моя рука в его волосах сжалась в кулак. Не нежно, не ласково. Я дёрнула, заставив его откинуть голову и наконец-то встретиться со мной взглядом. Его глаза в полутьме были пусты, как выгоревшая земля. Только ледяное, выжидающее пространство.
– Тебе нравится это, да? – мой шёпот был грубым, сиплым от нахлынувших эмоций. – Сидеть тут, на моём полу, и чувствовать, какая ты грязная сволочь. Потому что нормальные мужчины так не делают. Только псины. Только рабы.
Я не знала, откуда во мне взялись эти слова. Они выплёскивались сами, грязные и острые, как осколки разбитого стекла. Я наклонилась к нему, так близко, что наше дыхание смешалось.
– Тебе нравится, когда на тебя смотрят сверху вниз? Когда тебя называют псом? Может, тебе ещё хочется, чтобы тебя пнули? Чтобы показали тебе твоё настоящее место?
Он не моргнул. Его губы чуть тронулись, вытянувшись в едва уловимую, кривую щель, похожую на улыбку.
– А тебе нравится притворяться хозяйкой? – его голос был тихим, почти ласковым, и от этого ещё более отвратительным. – Притворяться, что у тебя хватит яиц довести это до конца. Что ты не сбежишь в истерике через пять секунд, когда поймёшь, с кем имеешь дело на самом деле.
Я дёрнула его за волосы сильнее, заставив его замолчать.
– Заткнись, – прошипела я. – Я не спрашивала твоего мнения, тварь. Ты здесь, потому что я так захотела. И будешь делать то, что я скажу. Понял?
– Понял, – он ответил без колебаний, и в этом мгновенном подчинении было столько же лжи и игры, сколько и в моих угрозах
– Тогда покажи, какой ты верный песик, – я отпустила его волосы и отступила на шаг, указывая взглядом на пол перед собой. – Ползи к моим ногам.
Он остановился у самых моих ног, его лицо было на уровне моих колен. Он не смотрел вверх. Он смотрел в пол. Вся его спина, вся эта мощная, физическая оболочка была напряжена, как тетива лука. Готовая либо сломаться, либо выстрелить.
Я протянула ногу и носком босой ступни ткнула его в плечо.
– Достаточно, встань.
На этот раз он подчинился мгновенно. Встал так плавно и быстро, что я едва успела моргнуть. Он снова навис надо мной, но теперь в его глазах не было игры. Была только тяжёлая, влажная, первобытная тьма.
– Довольна? – спросил он, и в его голосе не было вопроса. Был приговор. – Поигралась в госпожу? Получила свою порцию власти? А теперь слушай, что будет дальше.
Он сделал шаг вперёд, и я отступила, наткнувшись на край кровати.
– Теперь, – прошептал он, и его губы почти коснулись моего уха, – твоя очередь.
– Моя… очередь?
– Ага, – он прошептал, и его рука скользнула на запястье. Его пальцы сомкнулись не грубо, а с той же властной, неоспоримой точностью, с какой он делал всё. – Ты поигралась. получила то, что хотела – увидела меня на коленях. Теперь я получу своё.
Он не стал ждать ответа. Его вторая рука обхватила мою талию, и в следующее мгновение я уже летела спиной на матрац. Он опустился сверху, зажав меня между своими бёдрами, продолжая держать моё запястье прижатым к простыне где-то возле головы.
– Что ты собираешься делать? – мой голос сорвался на шёпот, когда его пальцы, стальные и неумолимые, впились в моё запястье.
– Покажу тебе разницу, – его слова прозвучали ровно, почти отстранённо, но буря в его глазах выдавала истину. – Между игрой в госпожу и тем, что значит на самом деле оказаться в чужой власти. Ты думаешь, это про боль или унижение? Это про ответственность, лисичка. За свои слова и желания, за которые теперь придётся платить.
Его губы коснулись моего виска – не поцелуй, а сухая, жгучая метка, будто выжигающая клеймо.
– Ты хотела грязи? Она начинается здесь. С осознания, что ты больше не контролируешь ни ход игры, ни её конец. Тот, кого ты назвала псом, держит тебя прижатой к твоей же кровати, и он не собирается спрашивать разрешения.
Я зажмурилась, не в силах выдержать пронзительность его взгляда, который обнажал не только мою кожу, но и все хлипкие опоры моего показного бесстрашия.
– Открой глаза, – его приказ не оставлял места для дискуссии. – Смотри на меня. Ты так настаивала, чтобы увидеть меня настоящего. Не отводи взгляда теперь.
С усилием я разлепила веки. Его лицо заполнило всё поле зрения. Так близко я могла разглядеть не просто черты – а историю, выжженную на его коже: бледные рельефы шрамов, тонкую сетку морщин у глаз, которые горели не яростью, а чем-то более пугающим – безжалостной, уставшей ясностью. Он не играл в монстра. Он с холодной точностью осознавал ту роль, которую я сама на него возложила.
– Твои книжные представления об этом – детские каракули на полях взрослого кошмара. Настоящая грязь не в оскорблениях и не в шлепках. Она в непоправимости. В том, чтобы отдать частицу себя и получить взамен лишь пустоту. Я заберу у тебя то, чего ты так жаждала – иллюзию обладания, иллюзию контроля. И оставлю только холодное чувство опустошённости. И ты будешь возвращаться к этому моменту снова и снова, бессознательно выискивая эту зияющую пустоту, потому что только она будет отныне ощущаться по-настоящему.
Его большой палец грубо провёл по моей нижней губе, вжимая её в зубы.
– Не жди нежности. Здесь её нет. Это территория чистой правды, и я дам тебе её вкус – горький, едкий, обжигающий. Ты возненавидишь его. Но парадокс в том, что будешь жаждать снова.
Он наклонился, и его губы прижались к чувствительной коже на горле – а затем впились. Боль вспыхнула острой, яркой вспышкой. Из моей груди вырвался сдавленный, хриплый звук, больше похожий на стон удушья, чем на крик.
Он отстранился, оценивая алеющий след своих зубов на моей бледной коже.
– Урок первый. Граница между болью и наслаждением, которую проводят твои романы, – удобная ложь. В реальности это два лика одного и того же – полной потери контроля. Ты переступила эту черту. Теперь узнаешь, что за ней.
Он не стаскивал с меня одежду в ярости. Он освобождал от неё методично и безэмоционально, как разбирал оружие. Ткань моих трусиков поддалась резкому рывку и исчезла в темноте. Его собственная форма – куртка, ремень, тяжёлые берцы – исчезала с его тела с отработанной, молчаливой эффективностью, обнажая то, что я прежде видела лишь на снимках или в воображении: мощный торс, изрезанный шрамами-иероглифами, живую карту боли и выживания.
– Смотри, – приказал он снова, и в этом одном слове была вся суть происходящего.
Он вошёл в меня резко, одним глубоким, неумолимым толчком, который выгнал из лёгких воздух и заставил весь мир сузиться до точки острой, обжигающей полноты. Не было нежности, не было попытки доставить удовольствие.
– О, Боже… Кертис…
Его имя сорвалось с моих губ не как мольба о пощаде, а как констатация свершившегося. Возможно, он и пытался сделать больно, преподать урок. Но у него не вышло. Его ярость и попытка демонстрации силы разбились о скалу моего собственного, глубоко спрятанного желания.
Я видела, как он ломается. Не внешне – его тело оставалось тем же монолитом, – но внутри. Его дыхание срывалось, взгляд, прежде неумолимо прикованный к моим глазам, начал блуждать – по моему запрокинутому горлу, по обнажённым ключицам, вниз, туда, где наши тела соединялись во влажном, откровенном ритме. Он видел это, и это зрелище, казалось, сводило его с ума сильнее, чем он сам предполагал.
– Джессика… – его голос прозвучал хрипло, с надрывом, в нём не осталось и следа прежней ледяной отстранённости. Это было просто имя, вырванное из самой глубины.
– Кертис… – ответила я шёпотом, вкладывая в это одно слово всё: признание, вызов, мольбу не останавливаться.
Он не ускорился в привычном смысле. Он стал неумолимее. Каждое движение было короче, резче, глубже, словно он пытался вбить себя в меня, в этот момент, навсегда.
– Я кричал тебе «уйди», – его губы обожгли моё ухо, а шёпот стал грубым, обжигающим признанием. – А ты полезла прямо в этот ад. Своими маленькими руками, со своим проклятым любопытством. Теперь держись. Я тоже не железный. Чувствуешь? Ты и меня вскрыла. И теперь я не могу остановиться. Не хочу.
Его слова теряли смысл, расплываясь в густом, горячем воздухе комнаты. Единственное, что имело значение, – это звуки: его сдавленное рычание, прерывистые стоны, те первобытные отзвуки, что выдавали, как он теряет себя во мне. Мои ногти, уже впившиеся в его плечи, соскользнули вниз по мокрой от пота спине и впились в кожу, оставляя горящие полосы.
Ответом стал низкий, животный рык, и его зубы впились в изгиб моей шеи, заставляя мир за пределами нашего тела перестать существовать. Стимуляция была прямой, безжалостной, точной, выжигающей всё, кроме ощущений.
– Нет… Кертис… я сейчас… – мой слабый протест утонул в нарастающем гуле в ушах. Я не хотела, чтобы это кончалось. Не сейчас, не когда он наконец сломался.
Он остановил свои яростные толчки, замер в самой глубине, и его губы нашли мои. Это был первый за всю эту ночь настоящий поцелуй – горячий, влажный, безжалостный, больше похожий на удушье, чем на ласку.
– Кончай, – прошептал он прямо мне в рот, его дыхание было горячее любого прикосновения. – Сейчас. Дай мне всё.
Его пальцы на моём клиторе ускорились, движения стали резкими и точными, синхронизируясь с его прерывистым дыханием. И этого оказалось достаточно – последней капли, переполнившей чашу.
Оргазм накрыл меня не волной, а цунами – слепым, сокрушительным, выворачивающим наизнанку. Моё тело выгнулось дугой, полностью оторвавшись от кровати в немой, конвульсивной волне экстаза.
Он почувствовал это – почувствовал, как я сжимаюсь вокруг него в серии мелких, неконтролируемых судорог. Его рука метнулась под мою спину, ладонь вжалась в позвоночник и с силой потянула на себя, заставляя моё тело выгнуться ещё сильнее, почти болезненно, открываясь ему полностью, принимая последние, глубокие толчки в самую пустоту.
Горячая, обильная струя его семени обожгла кожу на моём животе и бёдрах, оставив липкие, тёплые следы.
Всё его тело обмякло, тяжестью обрушившись на меня. Он уткнулся мокрым от пота лбом в ложбинку между моими грудями, и его дыхание, хриплое и прерывистое, горячим паром обжигало кожу. Он не двигался, просто лежал, тяжело дыша, будто только что вынырнул из ледяной, безвоздушной пустоты.
Затем он сдвинулся, свалившись с меня, и упал на спину рядом. Я лежала, прислушиваясь к нашему общему, постепенно выравнивающемуся дыханию, чувствуя, как его сперма медленно стекает с моего живота на простыню. Физический дискомфорт, стыд, все условности – всё это сгорело в огне только что пережитого. Единственное, что имело значение теперь, – это то, что он лежал здесь, рядом. И тишина, густая и звенящая, в которой уже зарождался вопрос: «А что будет дальше?»
Но вместе с возвращением способности мыслить пришло и самое страшное. Тихое, леденящее «что теперь?». Оно вползло в сознание, как ядовитый туман, разъедая остатки эйфории. Что будет, когда он встанет? Когда эта ночь закончится и наступит серое, обыденное утро? Он исчезнет снова, на этот раз навсегда? Или… или что-то изменилось? Неужели эта яростная, разрушительная близость что-то сломала не только в нём, но и в тех невидимых стенах, что он возвёл между нами?
Страх был сильнее любой усталости. Я повернула голову на бок, глядя на его профиль, вырезанный на фоне слабого предрассветного света, уже пробивавшегося сквозь щели в шторах. Его глаза были закрыты, лицо – непроницаемой маской, но я видела напряжение в челюсти, лёгкую дрожь века.
– Кертис…
Он не шелохнулся. Казалось, он даже не дышит. И эта его абсолютная, ледяная неподвижность была страшнее любой ярости. Она означала, что он уже ушёл. Что его тело ещё здесь, но решение принято где-то там, внутри, куда мне хода нет.
– Утром ты проснёшься одна. Ты вспомнишь это как странный, подробный сон. Потом ты подойдёшь к столу и увидишь, что твоя папка… исчезла. Компьютер будет чист. История браузера пуста.
Он повернул голову, всего на градус, так, чтобы я увидела его профиль, жёсткую линию челюсти.
– Ты перестанешь искать. Перестанешь копать. Потому что если ты сделаешь ещё один шаг в мою сторону, если произнесёшь моё имя где-то вслух… – он сделал паузу, и воздух в комнате стал ледяным, – то следующей ночью я приду не один. И вопросов он задавать не будет. Ты поняла меня, Майер?
– Нет!
Он обернулся ко мне полностью, и его лицо в полутьме было непроницаемой маской. Только глаза – горящие, усталые – выдавали бурю внутри.
– Да, Джессика, – его голос был тихим, но в нём звучала сталь, которая не гнётся. – Именно так. Это не просьба. Это правило.
Но он не ушёл. Вместо этого он медленно, почти с обречённостью, опустился на край кровати. Он сел, широко расставив ноги, положив ладони на колени – жест солдата, ожидающего приказа или дающего себе последнюю передышку. Лунный свет скользнул по его торсу, высеченному не в спортзале, а жизнью и болью, подсветив каждый шрам, каждый рельеф мышц. Это было одно из самых прекрасных и самых печальных зрелищ, что я видела.
Я не выдержала. Не могу сказать, что мной двигал расчёт. Это было инстинктивно, как стремление к теплу в стужу. Я придвинулась к нему сзади и прижалась к его спине, ощущая под щекой жёсткость мышц и неровности старых ран. Потом подняла голову и медленно, почти с благоговением, стала целовать его кожу. Каждый шрам. Каждую отметину. Не как ласку, а как ритуал. Как молчаливое «я вижу тебя. Я вижу всё».
Он вздрогнул, но не отстранился. Его дыхание стало чуть глубже.
– Ты же умная, рассудительная девушка, – его голос прозвучал прямо у моего уха, тихо, с той самой профессиональной, сломленной нежностью, что сводила меня с ума. – Я не знаю, что с тобой произошло. Что я с тобой сделал. И если ты хочешь…
Он замолчал. Слова застряли в горле, будто он не мог заставить себя произнести обещание, которое могло стать для нас обоих смертным приговором или единственным спасением.
Я не двигалась, затаив дыхание. Сердце колотилось так, что, казалось, он слышит его через спину.
– …Ты сделаешь это ради меня, – он наконец выдохнул, и в этой фразе не было приказа. Была мольба. Отчаянная, непростительная мольба мужчины, который просит женщину спасти его от него самого. – Перестанешь искать. Забудешь дорогу в этот тёмный лес. А я… – он обернулся, и в его глазах, так близко от моих, не было больше стали. Была только рана, и усталость, и что-то, от чего у меня внутри всё перевернулось. – Я обещаю не убегать. Я буду… здесь. На расстоянии. Достаточном, чтобы не погубить тебя. И достаточном, чтобы ты знала – я не исчез.
Так вот, чем реальность отличается от моих книжек. Здесь боль ярче, острее, и в ней нет красивой дымки, которая делает страдание поэтичным. Она просто болит. И от этого хочется не заламывать руки трагически, а стиснуть зубы, чтобы не выдать дрожь в голосе. Не хочу лить слёзы перед ним. Не сейчас. Не после всего.
Он поднялся с кровати и начал собираться. Движения были экономными, отточенными, снова солдатскими. Он поднял с пола свою футболку, натянул её, скрывая под тканью историю, написанную шрамами.
– Скажи, – мой голос прозвучал тихо, но чётко в этой гулевой тишине. – Я же ведь была права?
Он застыл, застёгивая ремень на тактических штанах. Потом медленно повернулся. Его лицо в полутьме было неразличимо, но я чувствовала его взгляд.
Он не ответил словами. Вместо этого подошёл к куртке, его пальцы нащупали что-то на груди, у плеча. Раздался резкий звук отрываемой липучки, затем лязг металла. Он снял с куртки лоскут тёмной ткани с какими-то стёртыми нашивками и… жетон.
Он протянул их мне. Я не смотрела на эти вещи в его руке. Я смотрела на его лицо. Хотела видеть. Запомнить. Он наклонился, и его пальцы под моим подбородком заставили меня встретить его взгляд. И тогда его губы обрушились на мои.
Поцелуй был таким же как и он. Грубым, но наполненным дикой страстью.
Он оторвался так же внезапно, как и начал, оставив мои губы распухшими и горячими
– Ты очень умна для своего же блага, моя лисичка, – прошептал он, и в его голосе снова появились те нотки, что сводили с ума – смесь нежности, угрозы и горькой иронии. – Слишком умна.
Он выпрямился, посмотрел на меня в последний раз – долгим, испепеляющим взглядом, в котором смешались всё: предупреждение, боль, запретное влечение и прощальная благодарность. Затем он повернулся и бесшумно скользнул к балкону. Створка открылась и закрылась, не издав ни звука.
Я сидела на кровати, сжимая в ладони лоскут грубой ткани и холодный металл жетона. На губах горел солёный вкус крови.
Опустив взгляд, я осмотрела два предмета, что он оставил мне. В ладони лежали не просто вещи. Это были ключи. Или, возможно, детали механизма бомбы.
Первый – шеврон. Грубая ткань, чёрная, с вышитой эмблемой: стилизованный череп, лишённый всякой пиратской романтики. Чистый, безэмоциональный символ смерти. И под ним – лаконичная, зловещая надпись: SPECTER CORPS. То самое название, что сотни раз всплывало в моих поисках. Он не просто подтвердил его. Он вручил мне его логотип. Физическое доказательство, которое уже не списать на паранойю.
Второе – металлический жетон на цепочке. Холодный, тяжёлый, прошедший через огонь и пот. На одной стороне выгравировано: КЕРТИС Р. На другой – ХИЩНИК 0-2.
Хищник 0-2.
Я сжала их в руке. Металл жетона впился в кожу, ткань шеврона смялась в кулаке. Это не просто сувениры на память о безумной ночи. Это был намек. Вопросительный знак, выжженный у меня на ладони. Смогу ли я жить с этим? Смогу ли принять?
Потому что теперь сомнений не оставалось.
Кертис Ричардсон — убийца.
