Текст книги "Его версия дома (СИ)"
Автор книги: Грейвс Хантер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)
ГЛАВА 8. ЗВОНОК, ИЗМЕНИВШИЙ ВСЕ
Джессика
«Мы стояли у перекрёстка, и между нами снова выросла невидимая стена»
– Джессика Майер.
Даллас явно на нас обиделся. С начала сентября солнце уже сдулось, будто его и не было. Вместо него – бесконечная хмарь, дождь и серое небо, нависшее стальным колпаком. Сегодня, слава богу, хоть немного отпустило. Парк в такую рань почти пустой – только я, пара фанатиков с собаками и стайка воробьёв, дерущихся за крошку.
Мои кроссовки отбивают чёткий ритм по асфальту, а прохладный воздух обжигает лёгкие – то самое чувство, ради которого стоит тащить себя с кровати в семь утра. Рыжий конский хвост хлещет по спине. Бег – моя личная медитация. Единственное время, когда в голове нет места тактикам, конспектам и вечному внутреннему занудству капитана.
В наушниках обычно у меня играет что-то бодрое и безмозглое, чтобы не отвлекало. Но сегодня...
«...Я не мог больше себя сдерживать. Меня пьянило в ней всё – запах кожи, изгиб талии, этот чёртов смех, то, как непослушные пряди падают на глаза... Я должен был заставить её полюбить меня.»
Грубый, низкий голос диктора вгрызается в мозг. И мурашки по коже – чёрт возьми, точно не от холода.
Дыхание ровное, стабильное, а вот мозг отключился напрочь. Просто бегу, и всё. Аудиокнига накручивает обороты, подбираясь к той самой сцене, и я полностью ушла в неё. Так что столкновение плечом к плечу вышибло меня из колеи по-настоящему.
– Чёрт возьми! – уже собралась разразиться тирадой, отскакиваясь на метр, но тут же заткнулась.
Передо мной была Кейт.
– Блядь, Кейт, прости! – ринулась к ней, она оперлась ладонью о землю, а я помогла ей подняться. На ней был такой же спортивный костюм и кроссовки. Видимо, тоже решила размяться.
Она одарила меня усталой улыбкой, отряхнулась и покачала головой.
– Всё в порядке, Джесс. Ничего страшного.
Мы стояли секунду в неловком молчании. Я вытащила наушники.
– Не думала, что встречу тут кого-то из команды, – проговорила я, всё ещё пытаясь отойти от шока и остатков того голоса в ушах.
– Я тоже, – её голос прозвучал тише, чем обычно. Но в нём не было привычной дрожи. – А ты... часто бегаешь тут?
– Каждое утро, когда погода не совсем говно, – я ухмыльнулась. – Это как перезагрузка. Иначе свихнусь от всей этой учёбы и тренировок.
Кейт кивнула, и в её тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.
– Понимаю. Иногда кажется, что голова вот-вот взорвётся.
Мы снова замолчали, но на этот раз тишина была не такой неловкой. Я заметила, что она выглядит... спокойнее. Не такой измождённой, как обычно после тренировок.
– Слушай... – начала я, неожиданно для себя. – Может, пробежимся вместе?
Сейчас как обычно буркнет «нет» и убежит, – промелькнуло в голове. И от этой мысли стало как-то... обидно.
Она удивлённо подняла брови, потом её взгляд смягчился.
– Давай. Только... я не очень быстро бегаю.
Губы сами растянулись в дурацкой, но искренней улыбке. Чёрт возьми, она согласилась.
– Да без проблем! – махнула я рукой, стараясь скрыть неожиданный прилив радости. – После вчерашних нагрузок мне только так и надо.
Мы побежали рядом, и странное дело – тот самый голос в наушниках вдруг показался мне уже не таким уж захватывающим. Реальность, оказывается, могла быть куда интереснее.
Холодный ветер продолжал бить в лицо. Мы в одном темпе бежали мимо людей, что редко встречались, иногда поглядывали на красивый, хоть и пасмурный пейзаж центрального парка Далласа. Тишина была умиротворяющей, но стала давить на мозг. Ни один мускул на лице Кейт не дрогнул, словно запрограммированный персонаж в игре, выполняющий определенную функцию. Хоть румянец появился на бледных щеках от напряжения и морозного воздуха.
– Я довольно часто здесь бываю, но ни разу не видела тебя.
Кейт на секунду помрачнела, но тут же встряхнула головой, словно отгоняя наваждение.
– Сегодня первый день. Терапевт посоветовал. – Она на мгновение задумалась. – Знаешь... это лучше, чем просто лежать и слушать тишину.
Меня слегка перекосило от такой внезапной откровенности. Но странно – не отвернуло, а наоборот, обрадовало. В её голосе не было ни капли жалости к себе, просто сухая констатация факта. Без прикрас.
И тут меня осенило. Мы ведь... никогда по-настоящему не разговаривали. Вот так, просто. Одни мои команды на площадке да её вечное «всё нормально» в ответ.
– Ага, понимаю... Когда от скуки или вечных мыслей начинаю сходить с ума, просто выбегаю из дома, вставляю наушники, включаю музыку и несусь, пока ноги не отвалятся.
Да, я слукавила. Не буду же я позориться и признаваться, что вместо музыки у меня в ушах голос диктора, нашептывающий грязные романы про сталкеров. Нет уж, это мой маленький, постыдный секрет.
Мы свернули на аллею, где кроны деревьев смыкались над головой, создавая зелёный тоннель.
– Знаешь, – Кейт нарушила тишину, и голос её прозвучал приглушённо, – я всегда думала, что ты меня терпеть не можешь.
Я чуть не споткнулась о собственные ноги.
– Что? С чего вдруг?
– Ну... – она отвела взгляд, сосредоточенно разглядывая асфальт перед собой. – Я же вечно всё порчу. Сбиваю настрой. Ухожу в себя.
– Да ну, бред, – отмахнулась я, хотя внутри что-то ёкнуло. – Ты – наш секретный либеро. Без тебя мы бы «Экономисту» давно проиграли. Просто... – я запнулась, подбирая слова. – Иногда ты как будто не здесь. И это... пугает.
Она посмотрела на озеро впереди, и её улыбка потускнела. Словно я нечаянно ткнула пальцем в открытую рану.
– Иногда я и правда не здесь, – тихо призналась она.
Её откровенность приятным, но одновременно тяжёлым грузом легла на душу. Но я понимала – это первый шаг. Изрядно выдохшись, мы плюхнулись на первую попавшуюся скамейку. Я порылась в кармане олимпийки и достала протеиновый батончик, разломив его пополам.
– Держи. Правило капитана – всегда иметь при себе экстренный запас глюкозы.
Она взяла половинку, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное. Её холодные пальцы на секунду коснулись моих.
– Спасибо, Джесс.
– Не за что, – я ухмыльнулась, пряча внезапную неловкость. – Если честно, я думала, ты откажешься бежать со мной.
– Я и сама думала, что откажусь, – она медленно развернула обёртку. – Но... передумала.
Мы сидели и молча жевали, глядя на озеро. И это молчание было удивительно... комфортным. Никакого напряжения, никаких неловких пауз. Просто два человека, делящие тишину.
Вдоволь наглядевшись на воду, мы одновременно поднялись. И тут моя либеро неожиданно, с тихим смешком, сказала:
– Это был лучший завтрак за последние полгода.
Я уставилась на неё, хлопая ресницами, а на моём лице расплылась такая же дурацкая улыбка.
– Половинка батончика?
– Нет, – она покачала головой, и взгляд её стал серьёзным. – Нормальный разговор.
Меня будто волной окатило. По спине побежал холодок. Она сказала это так... обречённо. Будто это и правда была единственная её радость за долгое время.
Пока мы шли к выходу из парка, я решила рискнуть – раз уж она согласилась побегать, может, согласится и на большее?
– Слушай... Мы сегодня с девчонками собираемся на ночёвку к Мии. – я поджала губы, замирая в ожидании ответа. – Будем сплетничать про твоего брата. Он, кажется, совсем потерял голову от нашей горячей испанки.
Кейт задумчиво обвела взглядом парк, потом посмотрела на меня. В её глазах читалась настоящая внутренняя борьба – желание против привычного страха.
– Знаешь что? Да. Я с радостью, – выдохнула она, и в голосе прозвучала искренняя решимость.
– Супер! Тогда... – я уже собиралась выпалить адрес, как из кармана Кейт раздался настойчивый звонок. Она поморщилась, с извинением глянула на меня и поднесла телефон к уху.
– Да, мам. – Её голос вмиг стал деревянным, почти строевым. Я знала, что она из семьи генерала, но не думала, что это так на ней сказывается. Дэниел-то вон – тот ещё гуляка.
– Мне обязательно... да, я поняла. Да, я скоро буду... – она будто хотела возразить, но тут же сдалась. Просто кивнула, словно мать видела её через экран. Лицо её снова омрачилось – тем самым привычным, закрытым выражением, с которым она ходила всегда.
– Прости, Джесс... – она сунула телефон в карман. – Кажется, сегодня даже судьба против меня.
Я почувствовала, как восторг внутри меня лопнул, как мыльный пузырь. И она это видела – в её глазах читалось такое же разочарование.
– Всё серьёзно? – не удержалась я. – Если не секрет, что случилось?
Кейт махнула рукой и устало фыркнула – жест, который я видела у неё впервые.
– Обычный семейный ад. Родители на совещании, а к вечеру ждут «важных гостей». – Она сделала воздушные кавычки, и в её голосе прозвучала неприкрытая горечь. – Нужно, чтобы дом сиял, стол ломился, а дочь генерала улыбалась и молчала. Стандартная программа.
Мы вышли за ворота парка, и утренняя идиллия начала таять на глазах. Но я не сдавалась.
– Погоди, какие ещё гости? – не удержалась я, ловя её за локоть. – К вам президент что ли приезжает? Или папа Римский?
Кейт горько усмехнулась, и в этом звуке было столько тоски, что мне стало не по себе.
– Хуже. Какие-то деловые партнёры отца, – она махнула рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. – С важными лицами и скучными разговорами о деньгах и политике. Мне даже имён их запоминать не обязательно – всё равно через месяц будут новые.
– И что, ты обязана там быть? Можешь же сказать, что плохо себя чувствуешь!
Кейт посмотрела на меня с такой усталой жалостью, будто я предложила ей полететь на Луну.
– Ты не понимаешь, Джесс. В нашем доме «плохо себя чувствую» – не оправдание. Это признак слабости. – Она произнесла это с такой автоматической отрепетированностью, будто цитировала семейный девиз, выученный в детстве. – Моя роль – надеть правильное платье, улыбаться и вовремя исчезнуть.
Мы стояли у перекрёстка, и между нами снова вырастала эта невидимая стена – между моим миром, где можно притвориться больной, чтобы не идти на скучную вечеринку, и её, где каждое движение – часть чьего-то сценария.
– Ладно, – вздохнула я, сдаваясь. – Но если что... если станет совсем невмоготу, сбегай к Мие. Хоть в полночь. Дверь открыта. Мы тебе и пижаму найдём, и спальное место.
Она снова улыбнулась – на этот раз по-настоящему, и в её глазах блеснула та самая искорка, что я видела во время пробежки.
– Спасибо. Правда. – Она повернулась, чтобы уйти, но на прощание добавила: – Может, в следующий раз повезёт.
Я смотрела, как она уходит, и в голове крутилась одна мысль: «Роль... Правильное платье... Вовремя исчезнуть...». Звучало это как-то слишком уж по-казённому. Как будто она не дочь, а статист в чьём-то спектакле.
Внутри меня поселилась тревога.
ГЛАВА 9. СЛЕПОЕ ПЯТНО
Глава 9. Слепое пятно
Кертис
День назад.
«Самые опасные люди – не те, кто кричит о своей силе. А те, кто молча надевает маску, чтобы защитить того, кто даже не знает его имени.»
– Джессика Майер
Виски был омерзительным. Дешёвая, жгучая бурда, что прожигала горло и оставляла на языке привкус жжёной пластмассы и тоски. Двух глотков хватило, чтобы понять – это не напиток, а наказание.
Бар погрузился в свою естественную среду – густой полумрак, призванный скрыть изъяны и придать мнимую таинственность уставшим лицам. Воздух был тяжёлым и липким, пропахшим перегаром, дешёвым парфюмом и человеческим потом. Грохочущий индастриал бил в набат, но не мог заглушить сборище голосов – визгливый, истеричный смех, пьяные споры, притворно-соблазнительные возгласы.
Каждый здесь играл свою роль, отчаянно пытаясь найти забвение, лёгкую добычу или хотя бы иллюзию мимолётной связи. А я сидел среди этого карнавала фальши, чувствуя, как моё собственное отражение в тёмном стекле бокала сливается с общим фоном упадка.
Коул восседал напротив, развалившись в кресле с видом полновластного хозяина. В этом аду из притворства он чувствовал себя как рыба в воде. Точнее, как волк, забредший на незапертую ферму, где стадо без пастуха блеяло, само подставляя шею под острый зуб.
Он не умолкал ни на секунду. Его речь лилась плавно и бархатисто, а на губах играла самая что ни на есть искренняя, обаятельная улыбка. Слушая его, можно было подумать, что он делится забавными историями с охоты или обсуждает планы на выходные.
Если бы не содержание.
– ...а тот, в красной бандане, – он кивнул в сторону невидимого мне человека из вчерашней зачистки, – так смешно упирался. Будто его крики что-то изменят.
Он сделал глоток своей отравы, и его глаза сияли чистым, незамутнённым удовольствием. Ни тени сомнения. Ни искры раскаяния. Лишь лёгкая, почти отеческая снисходительность к тем, кого он называл «некондицией».
– Понимаешь, Керт, в этом их главная ошибка, – продолжил он, отставляя бокал. – Они верят, что их страх, их мольбы имеют значение. Как будто Вселенная взвешивает чьи-то слёзы на незримых весах. Но Вселенная глуха. А я... – он улыбнулся ещё шире, и в его голубых глазах вспыхнул ледяной огонёк, – ...я просто исполняю её волю. Отсекаю слабое. Очищаю мир от тех, кто не заслужил в нём места.
Он говорил об убийствах, о стёртых с лица земли жизнях, с таким же лёгким сердцем, с каким кто-то другой обсуждает смену сезонов. И самое ужасное было не в его словах, а в той абсолютной, непоколебимой уверенности, что излучало всё его существо. Он не был монстром, прячущимся в тени. Он был пророком, возведшим свое безумие в ранг естественного закона. И в этом оголённом, лишённом всякой морали мире бара он был не палачом, а жрецом.
Я лишь кивал, вставляя односложные «угу» и «ага» в паузы его безумной проповеди. Разговор явно катился под откос, и я не хотел быть его пассажиром. Отодвинул от себя стакан – даже моего выносливого организма не хватило, чтобы принять эту отраву. Трезвость была моим последним бастионом, единственным щитом между мной и тем, что сидело напротив.
Коул же пил. Пил много, залпом, с каким-то яростным, почти ритуальным усердием. Он морщился после каждого глотка, словно глотал не виски, а жидкий огонь, но тут же снова подносил стакан к губам. Это был не способ расслабиться. Это было разжигание.
И чем больше градус копился в его крови, тем явственнее проступало скрытое. Тот самый монстр, что обычно дремал под маской харизмы и контроля, начинал шевелиться, потягиваться и требовать своей доли. Его смех становился громче и резче, взгляд – острее и беспокойнее. Он облизывал губы, и в его глазах загорался тот самый хищный, знакомый до тошноты блеск.
Монстр просыпался. А проснувшись, он требовал одного – игры. Новых масок для своей коллекции. Свежей глины для лепки. Ещё одной души, которую можно было бы размять в пальцах, как комок влажной земли, чтобы вылепить из неё своё очередное уродливое подобие семьи.
Его шрам на щеке дёрнулся, застыв в кривой, недовольной гримасе. Он водил по залу тяжёлым, стеклянным взглядом, и я чувствовал странное, уродливое облегчение. Он смотрел на них не как охотник, а как коллекционер, раздражённо отбрасывающий бракованные экспонаты. Ни одна из этих девушек – нет, даже мысленно он бы не назвал их женщинами – не цепляла его внимания хоть на секунду.
Он фыркнул, и этот звук был полон такого леденящего презрения, что казалось, воздух вокруг нас покрылся инеем.
– Боже правый, ты только посмотри на это, – его голос был низким, ядовитым шёпотом, предназначенным только для меня. – Омерзительное зрелище. Ни одной... достойной. Ни искры, ни силы, ни чистоты. Одно сплошное розовое месиво, пустые куклы с намалёванными лицами. Ебаные пустышки.
Он откинулся на спинку стула, и его пальцы сжали стакан так, что костяшки побелели. В его пьяном взгляде читалось не просто отвращение, а глубокая, почти метафизическая обида на весь мир, который не мог предложить ему тот идеальный, вымышленный образ, что он выстрадал в своём больном сознании.
Он бросил на меня взгляд, и его лицо, секунду назад искажённое омерзением, мгновенно расплылось в добродушной, почти братской улыбке.
– Тебе же тоже не нравится, братан? – его голос снова стал тёплым и бархатным, будто мы просто обсуждали погоду.
Я отрицательно помотал головой, стараясь, чтобы в моём взгляде читалось то же снисходительное презрение. Я играл роль его отражения, второго хищника, с высоты своего опыта оценивающего скудность окружающего стада. Но если честно, все эти лица были для меня просто размытым пятном. Я не видел ни «пустышек», ни «шлюх». Я видел людей. Уставших, одиноких, ищущих хоть каплю тепла в этом ледяном мире.
Коул что-то ещё пробубнил себе под нос – пьяную, бессвязную тираду о «чистоте крови» и «гнилой морали». Потом, с трудом подчиняясь законам гравитации, он поднялся со стула, тяжело оперся на стол и похлопал меня по плечу. Удар был таким же увесистым и бесцеремонным, как и всё, что он делал.
– Ничего, братан, – выдохнул он мне в лицо перегаром и дешёвым виски. – Твоё одиночество тоже временно. Обещаю, найду и тебе твою малышку. Самую... послушную.
Он сказал это с таким видом, будто вручал мне ключи от рая. С искренним восторгом в глазах, помутневших от хмеля, но всё ещё пронзительных. В его извращённой системе координат это было высшим проявлением братской заботы.
Потом он развернулся и, слегка пошатываясь, направился к барной стойке, растворяясь в гуще тел и звуков.
И только тогда я позволил себе выдохнуть. Глубоко, с той самой болью, что сидела в рёбрах с тех пор, как я переступил порог своей пустой, нелепо большой квартиры.
Одиночество.
Коул считал его болезнью, которую нужно лечить, подбирая «материал» по своим лекалам. А для меня оно было проклятием, к которому я прикипел. Я ненавидел его. Ненавидел эхо в своих просторных комнатах, это молчание, которое гудело в ушах громче любого боя.
И теперь он, этот пьяный пророк насилия, обещал «вылечить» меня. Его лекарство было хуже любой болезни. Оно пахло страхом.
Женским страхом.
Я сидел и смотрел в свой стакан, чувствуя, как обещание Коула повисает в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Он нашёл мою самую слабую точку – ту самую, человеческую потребность, которую я в себе так яростно подавлял. И теперь он направит на неё всё своё больное внимание. Не чтобы помочь. А чтобы сломать и пересобрать по-своему.
Сделать бы ещё один глоток – и пусть этот бар, его пьяный хозяин, все эти притворные улыбки исчезнут вместе с сознанием. Но даже алкоголь не мог даровать такой милости. Он лишь затуманивал края реальности, оставляя в центре неизменной, жгучей пустоты.
Сквозь нарастающий гул в голове, сквозь грохот музыки, до меня добрался тонкий, робкий голосок, будто птенец, выпавший из гнезда.
– П-привет... Я... Лора...
Я медленно, будто сквозь плотную воду, поднял взгляд. Передо мной стояла девушка. Слишком молодая. Едва окончившая школу, если судить по округлым, ещё детским щекам и слишком наивному блеску в широко распахнутых глазах. Я сознательно удерживал взгляд на её лице, не позволяя ему скользнуть ниже. Видел, как её зрачки, расширенные темнотой и, возможно, страхом, скользят по моим чертам – останавливаются на шраме, на напряжённой линии губ. В её взгляде читалась не просто неуверенность – в нём была та самая, опасная искра наивного интереса к тому, что казалось ей «запретным».
...И тогда мои глаза, против воли, метнулись за её спину. У стойки бара, кучка её подружек – таких же юных, таких же размалёванных – подавляла хихиканье, наблюдая за нами. Они подталкивали друг друга, их взгляды были полны жестокого, стайного веселья. Они устроили это. Бросили самую беззащитную из своего выводка на заклание, словно на спор. И теперь ждали представления.
Мерзость.
– Слушай… – голосом уставшего ветерана, что старше этой девчонки почти в два раза, я хотел уже мягко послать ее, но…
Краем глаза я поймал движение.
Коул.
Он всё так же сидел за барной стойкой, ожидая свой очередной напиток, но его поза изменилась. Расслабленная небрежность исчезла, сменившись напряжённой собранностью хищника, учуявшего запах крови. Его взгляд, тяжёлый и прицельный, был прикован не ко мне, а к ней.
К Лоре.
Он изучал её с холодным, почти клиническим интересом – оценивал хрупкость костей, податливость молодой кожи, испуг в слишком широких глазах. Его губы медленно растянулись в знакомой до оскомины улыбке, но на этот раз в ней не было ни капли притворного братства. Это была улыбка голодного волка, увидевшего ягнёнка, отделившегося от стада.
Внутри всё оборвалось, сжалось в ледяной, болезненный ком. Инстинкт закричал: «Спасай!» Разум холодно констатировал: «Любое твоё движение против него – её смертный приговор. И твой тоже».
Я видел, как его пальцы постукивают по столешнице, отбивая неторопливый ритм. Видел, как его плечи напряглись, готовясь подняться. Он собирался подойти. Сейчас. Чтобы «познакомиться». Чтобы втереться в доверие своей убийственной харизмой. Чтобы увести её в ночь, из которой она не вернётся.
«Не сегодня, Коул.»
Мысль пронеслась обжигающей молнией, выжигая всё остальное – и страх, и отвращение, и жалость. Оставалась только ясная, холодная необходимость. Правила игры диктовал он. Значит, нужно играть.
Я повернулся к Лоре. Моё лицо, только что искажённое внутренней борьбой, расслабилось. Мускулы щёк привычно выстроились в ту самую, немного усталую, немного хищную ухмылку, которую я так часто видел на его лице. Я почувствовал, как маска прирастает к коже.
– Лора… – мой голос, который секунду назад готов был сорваться на предостерегающий шёпот, стал низким, обволакивающим, с лёгкой, притворной хрипотцой, выдавленной сквозь зубы.
Она вздрогнула, услышав эту перемену, и инстинктивно отступила на полшага. Идеально.
Я не стал ждать, пока её испуг перерастёт в панику. Моя рука, лежавшая на столе, плавно поднялась, и я похлопал ладонью по сиденью рядом со мной. Жест был не приглашающим, а властным. Приказом.
– Садись. Не стесняйся, – произнёс я, и в голосе моём зазвучали нотки, не терпящие возражений.
Она замерла в нерешительности, оглядываясь на своих подруг. Но те, увидев перемену в моём поведении, уже перестали хихикать. Они смотрели с замиранием сердца, как их подруга оказывается в ловушке, которую они сами и расставили.
Я не стал повторять. Просто поднял бровь, и этого оказалось достаточно. Она, словно ошпаренная, робко подошла и опустилась на край стула, сохраняя между нами жалкие сантиметры дистанции. Дрожь мелкими мурашками пробежала по её рукам.
Я медленно, демонстративно, положил свою ладонь ей на талию. Кожа под тонкой тканью платья была холодной. Я почувствовал, как всё её тело напряглось, превратившись в струну. Затем, без усилия, но и без возможности сопротивления, я притянул её ближе, сократив дистанцию до нуля. Она вжалась в меня боком, затаив дыхание.
Но я смотрел не на неё. Я смотрел через её плечо.
Прямо на Коула.
Наши взгляды встретились. В его глазах – удивление, быстро сменившееся одобрением, а затем и чистейшим, неподдельным восторгом. Он увидел то, что хотел увидеть: своего брата. Хищника. Человека, который наконец-то перестал бороться с природой и взял то, что ему причитается.
Он медленно поднял руки в шутливом жесте капитуляции, его лицо расплылось в широкой, довольной улыбке. Он явно, почти театрально, кивнул мне, его губы беззвучно сложились в слова: «Она твоя».
Правило было нерушимым. Коул никогда не будет трогать то, что не было изначально его. А теперь она была «моей». Отмеченной. Взятой под защиту моего мнимого права собственности.
Я ответил ему едва заметным кивком, сохраняя на лице маску удовлетворённого охотника. Внутри же всё выло от бессилия и гнева. Чтобы спасти её, мне пришлось надеть его шкуру. Чтобы вырвать её из его пасти, мне пришлось притвориться, что я вожак этой стаи.
И самое ужасное было в том, что у меня это получилось. Слишком хорошо.
Я повернулся к Лоре. Её лицо было бледным, губы подрагивали. Она смотрела на меня, как кролик на удава – загипнотизированная страхом, не в силах пошевелиться.
Моя рука на её талии оставалась неподвижной, тяжёлой и властной. Я удерживал её там, на безопасном расстоянии, не позволяя себе ни на миллиметр опуститься ниже. Эта точка соприкосновения была границей, барьером, который я не мог и не хотел пересекать. Я чувствовал под пальцами тонкий стан, хрупкость, которая вызывала во мне не желание, а щемящую, почти отеческую тревогу. Ей восемнадцать, не больше. А я… я никогда не приму партнершу, которая моложе меня на столько, что между нами пролегает пропасть из двух десятилетий и совершенно разных жизней. Мысль о таком неравенстве, о такой уязвимости, была отвратительна.
Но спектакль требовал жертв.
Я наклонился к ней. Медленно, нарочито неспешно, давая ей и ему прочувствовать каждый градус сокращающегося расстояния. Мой взгляд скользнул по её щеке к мочке уха, туда, где золотистые детские волоски смешивались с запахом дешёвых духов.
Мои губы оказались в сантиметре от её кожи. Я чувствовал исходящее от неё тепло и дрожь.
– Красивое имя… – прошептал я. Мой голос был нарочито низким, обволакивающим, он вибрировал в тишине, что установилась между нами, словно заменяя собой грохот музыки. Я вложил в него всё, чему научился за годы наблюдения за Коулом – лёгкую насмешку, намёк на одобрение, тень опасности. – …Тебе идёт.
Она беззвучно выдохнула.
Я отклонился назад, чтобы видеть её лицо. На её щеках проступил румянец, глаза были по-прежнему полны смятения, но в них уже не было желания сбежать.
Я снова бросил взгляд на Коула. Он наблюдал за сценой с нескрываемым удовольствием, попивая свой виски. Его план сработал. Его ученик превзошел ожидания.
Игра в кошки-мышки только началась, и от моего следующего хода зависела не просто её честь, а её жизнь.
– Спа-си-бо... – её голосок сорвался, разбившись о внутреннюю дрожь. Она пыталась улыбнуться, но получилось лишь жалкое, нервное подёргивание уголков губ. Её взгляд метался, цепляясь за всё вокруг – за пятна на столе, за блики на стакане, за тени в углу, – лишь бы не встретиться с моим. Словно прямой контакт мог её испепелить. – Я... как... твоё имя?
Я видел, как предательски вздрагивает её кадык при каждом глотке воздуха. И представил на её месте другую. Любую из тех, что уже прошли через частную мясорубку Коула. Представил этот же испуг, умноженный на тысячу, в глазах, которые уже ничего не видят.
– Кертис, милая, – произнёс я, и мой голос прозвучал нарочито бархатно, с лёгкой, дразнящей хрипотцой, будто мы делились какой-то своей, особой тайной. Я наклонился чуть ближе, сокращая и без того ничтожную дистанцию, позволяя ей ощутить исходящее от меня тепло и скрытую угрозу. – А тебе какое дело? Уже решила, как назовёшь наших детей?
Стыд, смущение, дикий, животный испуг – всё смешалось в один коктейль.
– Тут так шумно, да? – продолжал я, мой взгляд скользнул по её раскрасневшимся ушам, затем медленно, оценивающе, вернулся к её глазам. Я наконец разглядел их цвет – серо-зелёный, как мутное море в пасмурный день.
– Музыка оглушает. Воздух спёртый. Не могу даже толком рассмотреть, какая ты красивая.
Я ловко поймал её взгляд и не отпускал, заставляя тонуть в этой липкой паутине лжи и игры. Её зрачки были расширены, и в их глубине читалось полное подчинение и растерянность.
– Может, выйдем подышать на улицу? – предложил я, и в голосе моём зазвучали обертоны заговорщицкого намёка. Я чуть приподнял брови, взгляд стал томным, обещающим. – Тише. Свободнее. У меня тут тачка скучает на парковке. Я обещаю, будет интересно.
Последнюю фразу я произнёс почти шёпотом, вложив в неё всю ту двусмысленность, которую только можно себе представить.
Она замерла, её дыхание застряло где-то в груди. В её глазах боролись инстинкт самосохранения и пьяное любопытство, подогретое моим спектаклем. Я видел этот внутренний поединок, видел, как страх понемногу отступает, уступая место чему-то более опасному – доверию к тому, кто казался ей сейчас меньшим из зол.
И всё это время я чувствовал на себе тяжёлый, одобрительный взгляд Коула, прожигающий спину. Он видел, как я мастерски веду свою добычу. И он аплодировал мне стоя, даже не вставая с места.
Под его прицельным взглядом, тяжёлым и одобрительным, как поглаживание по голове перед казнью, Лора покорно поплелась за мной. Её крошечная фигурка, едва доходившая мне до груди, казалась совсем хрупкой на фоне моей тени, поглотившей её целиком.
Она на мгновение оглянулась, бросив последний взгляд в сторону своих подруг. Но те уже растворились в полумраке и гуле музыки, превратившись в безразличные силуэты. Их вечер продолжился. Игрушка, которую они бросили в клетку, их больше не интересовала.
Я повёл её не к главному выходу, а к чёрному – узкому, плохо освещённому коридору, пахнущему хлоркой и затхлостью, что вёл мимо зловонных туалетов. Коул, всё ещё сидевший за столиком, проследил за нами взглядом. Когда я бросил на него последний взгляд через плечо, он подмигнул и сделал откровенно неприличный жест, ясно давая понять, что, по его мнению, меня ждёт дальше.
Я в ответ мельком, по-братски, усмехнулся ему, изображая понимающего собутыльника, и тут же рванул за собой дверь, скрываясь с добычей в прохладной темноте переулка.
Воздух снаружи ударил в лицо, как ушат ледяной воды. Он был резким, чистым и безжалостным. И в тот же миг с моих плеч свалилась невидимая тяжесть.
Когда я опустил ее руку, моё лицо было другим. Маска «хищника» испарилась, обнажив усталые, обветренные черты. Взгляд, ещё секунду назад игриво-опасный, теперь был плоским и потухшим, как пепел после пожара. Я посмотрел на неё, на эту перепуганную девочку, которая смотрела на меня, всё ещё ожидая продолжения игры.
– Всё, – мой голос прозвучал хрипло и устало, без единой нотки прежнего бархатного тембра. – Представление окончено.
Она заморгала, не понимая.
– Звони родителям, – сказал я коротко, выуживая из кармана пачку сигарет. – Скажи, что заблудилась. Или что подруга напилась. Неважно. Просто чтобы за тобой приехали. Сейчас же.
– Ч-что? – её голосок прозвучал тонко и потерянно. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескалась не просто непонимание, а полный отказ осознать происходящее.
Во мне что-то ёкнуло – не злость, а тягостное, усталое раздражение.
– Я сказал, звони родителям, – буркнул я, и мой голос прозвучал резко, почти по-отцовски сурово. Я скрестил руки на груди, бессознательно приняв позу недовольного взрослого. Эта роль была отвратительна, но она была безопаснее. Лучше уж выглядеть в её глазах уставшим, брюзжащим занудой, чем позволить ей и на секунду подумать, что её доверие ко мне было чем-то иным. – Скажи, что тебя нужно забрать. Они ведь не знают, где ты, верно?
Последнюю фразу я всадил как отточенный нож, целясь в самое больное место. Я видел, как мои слова достигают цели. Видел, как пьяный туман в её глазах стал рассеиваться, уступая место медленному, леденящему ужасу.
