Текст книги "Его версия дома (СИ)"
Автор книги: Грейвс Хантер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)
ГЛАВА 25. ЧИСТОТА
Коул
«Самый страшный грех часто начинается с ощущения святости совершаемого.»
– Джон Арден.
Холодный свет операционной лампы выбеливал её кожу до фарфоровой хрупкости, превращая живую плоть в идеальный объект. Я смотрел на неё, на мою Кейт, распростертую на гинекологическом кресле с мягкими, но неумолимыми фиксаторами на запястьях и лодыжках – для её же безопасности, разумеется, чтобы не упала во сне. Моя футболка на ней, была задрана до самого низа грудной клетки, обнажая плоский живот и тот изгиб таза, который с биологической точки зрения был создан для одного. Под тканью не было ровным счётом ничего. Это открытие, сделанное мной минуту назад, всё ещё жгло сознание кислотным восторгом. Она пришла ко мне пустая. Готовая. Даже не подозревая об этом. Хорошая, чистая девочка.
Воздух в стерильной комнате пахнет антисептиком и чем-то ещё – её собственным, тёплым, сладковатым запахом, который пробивается сквозь химическую чистоту. Этот контраст сводит с ума. Я стоял над ней, и моё тело, предательское и требовательное, откликалось на эту картину первобытной, унизительной яростью. Член, тугой и болезненный, будто налитый свинцом, отчаянно пульсировал в тесном пространстве брюк, требуя немедленного, грубого присвоения. Но я сжал кулаки до хруста в костяшках, впиваясь ногтями в ладони. Боль была якорем. Я не стану животным. Не здесь. Не сейчас. Это – таинство.
Моя рука нащупала в кармане ткань. Её трусики. Маленькие, ничтожные, пропитанные историей сегодняшнего дня – потом, адреналином, пылью площадки, её страхом перед прыжком и липким ужасом падения. Они были материальным свидетельством её старой, грязной жизни.
Я опустился на вращающийся табурет перед креслом, и моя рука сама потянулась к ширинке. Освободив себя, я обхватил член, уже липкий от предсеменной жидкости, и сдавленное рычание вырвалось из моей груди. Другая рука, всё ещё сжимая её белье, прижала эту влажную, пахнущую ею ткань к носу и рту.
– Вот… вот так… – я задыхался, двигая кулаком вдоль всей длины, грубо, без изысков, глядя на то, что было передо мной. – Блядь, Кейт… ты даже не знаешь… не знаешь, какую святую грязь ты принесла в мой дом…
Я не сводил глаз с её лона. Свет лампы отражался в каплях прозрачной смазки, выделявшейся из её неподвижного, безвольного тела. Её плоть реагировала, даже когда разум отключён. Готовилась. Это было прекрасно.
Я бросил тряпку, уже не в силах терпеть. Обеими руками я раздвинул её половые губы, обнажив розовую, блестящую плоть. И тогда я приник к ней ртом.
Это не было лаской. Это был акт поглощения, исследования, опознавания своей собственности на вкус. Я водил языком по каждой складке, вылизывал её сок, впитывая её чистый, незамутнённый химией вкус, солоноватый и сладковатый одновременно. Я сосал её клитор, пока челюсти не свела судорога, я вгонял язык глубже, пытаясь проникнуть в самую суть, выскрести, вылизать начисто, пометить каждую клеточку своим слюнями.
Всё это время моя рука яростно работала между моих же ног, ритм дрочки совпадал с ударами сердца, отдававшимися в висках оглушительным гулом. Мир сузился до этого треугольника: её беззащитное тело, мои жадные губы и моя кулак, сжимающий мою же плоть в последнем, унизительном и всепоглощающем усилии обладания.
– Кончаю… – хрипло простонал я в её кожу. – Кончаю на тебя… моя… моя девочка…– хрипло простонал я в её кожу.
Опустошение длилось мгновение. Его тут же сменила новая, острая волна одержимости. Я встал и подошёл к её лицу. Безмятежному. Чистому. Это требовало исправления.
Она лежала, слегка запрокинув голову, губы приоткрыты в беззвучном вздохе. Я обхватил свой ещё пульсирующий член и выжал из него густые капли прямо ей на губы. Они скатились по подбородку, растеклись по щеке, затекли в складку у носа. Несколько капель упало на веки. Прекрасная. Помеченная. Осквернённая и вознесённая.
Я отпустил себя, позволяя увянуть, и глубоко выдохнул. Вкус её был у меня во рту, запах нас обоих – в ноздрях. Я посмотрел на палец, испачканный смесью её смазки и моей спермы, и медленно поднёс его к её приоткрытым губам. Аккуратно, как причастие, протолкнул палец ей в рот, размазав липкую субстанцию по языку.
– Боже, – прошептал я, голос сорвался. – Я сейчас расплачусь.
В груди сжалось что-то горячее и болезненное, подступив к горлу. Слишком чисто. Слишком правильно. Слишком моё.
– Звал?
Голос сзади был обыденным, низким, без интонации. Без стука, без предупреждения.
Я не обернулся. Продолжал смотреть на Кейт, на своё семя на её лице.
– Угу, – хрипло отозвался я, вынимая палец из её рта. Облизал его и медленно повернулся.
Кертис стоял в дверях, его фигура заполняла проём. Лицо, изрезанное шрамом, было пустым. Его глаза, холодные и тяжёлые, провели быстрый, безошибочный маршрут: мои запачканные брюки, мои руки, затем – Кейт. Её испачканное лицо. Раздетое, зафиксированное тело. Следы моих пальцев на её коже. Мне не нужно было ничего объяснять. Его взгляд, как сканер, считал всю картину целиком за долю секунды.
– Блять, Коул... – вырвалось у него, но это не был вопрос или осуждение. Это был низкий, уставший выдох, полный того самого старого, гнетущего знания. Знания о том, на что я способен. И о том, что он уже здесь, а значит, снова в этом участвует.
Он не стал ждать ответа. Не стал читать нотаций. Его лицо снова стало непроницаемым. Он просто двинулся к умывальнику, обработал руки, с характерным щелчком натянул стерильные перчатки и уже через мгновение склонился над ней, начав первичный, беглый осмотр – проверяя пульс, зрачки, состояние кожи. Его движения были быстрыми, точными, абсолютно профессиональными и бездушными. Он делал свою работу.
Он начал с ее тела, задрав футболку так высоко, что обнажил всю грудь и живот. Его движения были быстрыми, выверенными, но когда его взгляд скользнул мимо её тела к её лицу, он замер. Его лицо, обычно каменное, исказила гримаса чистого, глубокого отвращения.
– Фу, нахуй... – вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. Голос был низким, насыщенным такой глубокой, органической брезгливостью, что это кольнуло меня даже сквозь моё опьянение. – Протри ей лицо. Я зарекся, что не буду больше в жизни трогать твою сперму. Даже в перчатках!
Он отвернулся, но не для того, чтобы взять инструмент. Он стоял, сжав кулаки, и его плечи дёргались от подавленной тошноты. Когда он заговорил снова, слова вылетали тихо, сдавленно, будто их вытаскивали клещами из самой тёмной ямы памяти.
– Мне хватило на всю жизнь, когда ты решил трахнуть тот полуразложившийся труп Сары в Кабуле, а мне потом пришлось выскабливать из неё твоё «достояние» и жечь всё дотла, чтобы твоего ДНК не нашли в комиссии. До сих пор этот запах гнилой плоти и хлорки мне снится. Так что убери свою плоть с её лица. Сейчас.
В комнате повисла тишина, густая и тяжёлая. Даже для меня, привыкшего ко всем его тёмным углам, это было жестоким, слишком откровенным напоминанием. Сара. Да, было дело. Та самая «ошибка», что чуть не стоила нам всего. И он, мой брат, моя правая рука, мой личный гробовщик, вычистил тогда последствия моего помешательства. Как всегда.
На секунду его отвращение, такое живое и старое, пробило броню моей эйфории. Я посмотрел на Кейт, на своё семя, засыхающее на её щеке, и внезапно увидел не символ обладания, а именно то, о чём он сказал – грязь. Пятно. На ней.
– Чувствительный ты у меня, – пробурчал я, но всё же взял влажную салфетку. Я подошёл к Кейт и стал вытирать сперму с её щеки, губ, век. Делал это медленно, почти нежно, снимая с неё последние следы моего минутного животного ослепления. – Видишь? Чисто. Как новенькая. Твои священные перчатки в безопасности.
Я выбросил салфетку и повернулся к нему. Его лицо всё ещё было искажено. Но теперь в его глазах, помимо брезгливости, читалось что-то ещё – предостережение. Не словесное, а глубинное. Напоминание о той цене, которую он уже платил за мои «увлечения». И о том, что эта, новая, может потребовать от него ещё большего.
Я кивнул, как будто принимая это негласное условие.
– Осматривай. И забудь про Сару. Это другое. Она живая. И она... особенная.
Он тяжело выдохнул, некоторое время молча смотрел на меня, а потом, безмолвно, всё же надел новые перчатки и подошёл к креслу, чтобы продолжить работу. Но напряжение в воздухе не исчезло. Оно висело между нами, как призрак той самой сожжённой в печи девочки.
– Ну что, доктор? Годная? – спросил я, возвращая нас к делу.
Он тяжело вздохнул, и его плечи опустились под тяжестью неизбежности.
– Анатомически в норме. Для её параметров всё… функционально. Царапину зашью. – Он сделал паузу, и следующую фразу выдавил наружу, как признание в соучастии.
Затем он добавил то, от чего меня парализовало.
– Только похоже... она невинна. Определить это наверняка нельзя, но такое чувство, что гимен не поврежден. Всё выглядит... нетронутым.
Гул в ушах заглушил всё – тиканье часов, собственное дыхание. Я уставился на него, потом медленно, очень медленно перевёл взгляд на неё. На её спящее лицо. На её тело, всё ещё распростёртое на кресле.
Невинна.
Слово прозвучало не как медицинский термин. Оно прозвучало как гонг, отозвавшийся в каждой пустой зале моего существа. Это было не просто отсутствие опыта. Это было... совершенство. Абсолютная, нетронутая чистота. Та самая, которую я искал, но уже почти не надеялся найти в этом прогнившем мире.
Внезапно всё обрело новый, ослепительный смысл. Её тревожность, её отстранённость, её неумение постоять за себя – это были не недостатки. Это были стены. Стены, охранявшие сокровище. И она принесла его мне. Доверчиво, сама того не зная.
Во рту пересохло. Сердце забилось с такой силой, что я почувствовал его удары в висках. Это было больше, чем я мог себе представить. Больше, чем я смел надеяться.
Я заставил себя сделать шаг к нему. Голос, когда я заговорил, был чужим, натянутым от сдерживаемой бури внутри.
– Ты... уверен? – спросил я, и это был не вызов. Это была мольба о подтверждении чуда.
Кертис смотрел на меня, и в его усталых глазах промелькнуло что-то вроде... жалости. Не к ней. Ко мне.
– На сто процентов без её согласия и аппаратуры – нет. Но признаки... да. Всё указывает на это. – Он отвернулся, снова потянувшись к инструментам, чтобы начать накладывать швы на лоб. – Поздравляю, Коул. Ты нашёл единорога.
Пока я погружался в водоворот собственных мыслей, пытаясь ухватиться за хоть какую-то опору в этом новом, головокружительном знании, Кертис заканчивал свою работу. Его движения стали механическими, отточенными годами практики, и я смутно осознавал, как он накладывает последние, невидимые швы на её лбу, превращая окровавленную царапину в аккуратную медицинскую метку.
– Керт... Керт... – мои слова были скорее бессвязным шёпотом, обращённым в пустоту, попыткой выговорить наружу тот хаос из благоговейного ужаса и ликования, что бушевал у меня внутри. – Блять, блять... Это же... У меня это в голове никак не укладывается.
Но он уже перестал меня слышать, отгородившись той самой профессиональной холодностью, которую я в нём так ценил и в данный момент ненавидел. Его телефон, лежавший на инструментальном столике, завибрировал, издав короткий, настойчивый звук. Он взглянул на экран, и всё его существо, и без того напряжённое, словно сжалось в один болезненный комок. Его лицо, обычно являвшее собой маску вынужденного спокойствия, посерело, став на мгновение почти прозрачным от какого-то внутреннего удара. Не говоря ни слова, он порывисто сдернул стерильные перчатки, швырнул их в жёлтый контейнер для опасных отходов и начал с нехарактерной, почти панической поспешностью скидывать халат, сбрасывая с себя всю эту отвратительную для него процедуру вместе с одеждой.
– Чёрт, Коул, я закончил, – его голос прозвучал резко, сдавленно, будто ему не хватало воздуха. – Всё зашито, обработано. Препараты для седации оставил на столе в коридоре, дозировку и график написал на листке. Мне нужно ехать. Срочно.
Я едва воспринимал его слова, моё сознание всё ещё цеплялось за одно-единственное, невероятное слово, звучавшее в голове навязчивым звоном. Невинна. Я лишь машинально махнул ему рукой в сторону двери, даже не повернув головы, всем своим существом продолжая вглядываться в её спящие черты.
– Угу, – буркнул я куда-то в пространство, мой взгляд прилип к её лицу, очищенному теперь от следов моего минутного животного ослепления и отмеченному лишь тонкой, хирургически точной линией. И уже когда его шаги, тяжёлые и быстрые, начали удаляться по гулкому коридору, я бросил ему вдогонку фразу, не повышая голоса, но выговаривая каждое слово с ледяной, не терпящей возражений чёткостью: – Только имей в виду, послезавтра у тебя вылет в Эфиопию, там нужно сопроводить конвой с грузом, я лично не могу отлучиться. А в университете для всех, естественно, у тебя будет значиться научная конференция. Не подведи нас, профессор.
И тогда я остался наедине с ней. С моим нетронутым сокровищем, чья ценность только что возросла до небес. Первоначальный шок, подобно отступающей волне, начал рассеиваться, и на его место медленно, но неумолимо стала прибывать новая волна – тихая, кристально ясная и всепоглощающая решимость. Всё изменилось. Каждый следующий шаг должен был быть выверен до миллиметра, ибо ставки в игре, которую я затеял, взлетели до небес.
Я осторожно подошёл к креслу, мои пальцы, ещё минуту назад дрожавшие от волнения, теперь действовали с нежной, почти отеческой точностью, расстёгивая мягкие, но надёжные фиксаторы на её запястьях и щиколотках. Затем я бережно, как бесценную реликвию, поднял её на руки. Она была невесомой в своей беспомощности, хрупкой и в то же время невероятно значимой. Я не понёс её в ту комнату, что приготовил изначально – нет, эта комната уже не подходила, она была недостаточно хороша. Я направился в свою собственную спальню, в самое сердце моей крепости, где воздух был пропитан моим запахом и где царил абсолютный, контролируемый мною порядок.
Уложив её под тяжёлое шёлковое одеяло, я опустился на край кровати и просто смотрел. Следил за ритмичным, медленным подъёмом её груди, за малейшим движением ресниц на бледных щеках, за той тонкой нитью шва на её лбу, который теперь был не просто следом травмы, а знаком её перехода, её посвящения. Моя будущая жена. Совершенная. Нетронутая. Моя. И план, который зрел у меня в голове, обрастая новыми, ещё более изощрёнными деталями, уже не был просто планом обладания. Теперь это был план сохранения, защиты и возведения на пьедестал, с которого никто и никогда не сможет её свергнуть.
ГЛАВА 26. «ПОСЛУШНАЯ» ДЕВОЧКА
Джессика
«Иногда мы принимаем за страсть то, что на самом деле является старым, невылеченным страхом, наряженным в кружева навязчивой идеи.»
– Аноним.
Шум в доме Мии обрушился на меня тяжёлой, липкой волной – смех, ор, грохочущий бас, звон разбитого стекла. Победа. Мы должны были ликовать. Я сидела, зажатая между колонкой и окном, с тёплым стаканчиком колы в руке, и изображала на лице правильную гримасу: уголки губ вверх, брови расслаблены. Внутри была одна сплошная белая дрожь, как после ледяного душа.
Мои мысли не здесь. Они там, в гулком полумраке пустого коридора у спортзала. Там, где я сейчас и нахожусь по-настоящему.
«– Майер, чтобы я больше не видел такого поведения!»
Этот голос. Он режет память не словами, а тембром. Низкий, сдавленный, с рваными краями – голос человека, который привык отдавать приказы, а не отчитывать студенток. И в нём – не раздражение. Ярость. Такая густая и настоящая, что я до сих пор чувствую её вкус на языке – горький, как полынь.
Я прижалась спиной к стене тогда. Не от страха, нет. От шока. Шока от того, что я это вызвала. Что я заставила эту каменную глыбу, этого «мистера Ричардсона», треснуть.
Он стоял передо мной, заслоняя весь свет, и казался вдвое больше. Его шрам в полутьме не был шрамом – это была трещина в броне, из которой сочилось что-то дикое и опасное. И глаза… Боже, глаза. Не стальные. Раскалённые. В них бушевал неконтролируемый шторм, и в самой его сердцевине я увидела это – чистый, животный ужас. Он боялся. Я была в этом уверена.
«Ты кто такая, чтобы вмешиваться в разговор?!»
– У, капитанша, похоже, уже напилась, – Софи врезалась в моё поле зрения, её лицо расплылось в пьяной ухмылке.
Я моргнула, пытаясь силой воли выдернуть себя из того холодного, гулкого коридора и впихнуть обратно в эту душную, трещащую по швам от криков комнату. Воздух здесь пах перегаром, потом и дешёвым дезодорантом – полная противоположность тому чистому, горькому запаху, что до сих пор стоял у меня в ноздрях.
– Ещё нет, – ответила я, и мой голос прозвучал странно ровно, как будто его отчеканил кто-то другой. – Просто думаю.
– О чём это наша железная леди может думать в такой шикарный вечер? – Софи плюхнулась рядом, её дыхание пахло текилой. – О призе? О мальчиках? О том красавчике, что увёл нашу Кейт?
– Че? – вырвалось у меня, и голос прозвучал резче, чем я хотела.
Мия громко захохотала в унисон с другими девчонками, её смех был влажным и немного гнусным. Она плюхнулась рядом со мной на диван, притянув к себе бутылку сидра, и обняла за плечи, пахнущее сладким алкоголем и ванильным парфюмом.
– Ой, да брось, Джес, ты ж сама его видела! – прошипела она мне на ухо, хотя кричала на всю комнату. – Белобрысый, огромный, как скала! Глаза-то ледяные, а? Кейт, похоже, та ещё тёмная лошадка. Какой-то взрослый мужик, и сразу после игры – хвать, и увез. Небось, свой «победный» приз уже получает где-нибудь в шикарном номере.
Мия, шатаясь под рваные ритмы музыки, поднялась с дивана. Она наклонилась вперёд, упершись руками в колени, приняв позу, не оставлявшую сомнений в её намёке. Софи, хихикая, встала сзади нее и начала делать нарочито грубые, утрированные толчковые движения, воссоздавая похабную пантомиму того, как, по их мнению, «развлекается» Кейт. Смех девчонок снова залил комнату, густой и неумный. Они переговаривались, перекрикивая музыку, выкрикивая обрывки фраз: «…а я говорю, он на неё ещё на трибунах смотрел как…», «…представляю, какой у него…».
Я сидела, сжимая стаканчик, пока пластик не затрещал. Их хохот и эти тупые домыслы резали не просто слух. Они резали что-то внутри, как наждак по стеклу. Потому что в этой пошлости была какая-то своя, уродливая правда. Но не вся.
– С чего это вы взяли, что они трахаются? – мой голос прозвучал резко, отрывисто, перебив общий гвалт.
Все взгляды устремились на меня. Мия выпрямилась, её пьяное лицо выражало глупое удивление.
– Не тупи, – фыркнула Софи. – Мужик, машина, ночь после победы… Какие ещё нужны доказательства?
– Именно, – подхватила Мия, снова сев рядом. – Я же видела, как он её ждал. Не просто ждал – стоял как столб. Не улыбался, не болтал по телефону. Просто стоял и смотрел на дверь, за которой она была. Ждал, когда мышка выскочит. А когда она вышла… – Мия сделала драматическую паузу, – он даже шаг навстречу сделал. И руку ей на плечо положил. Не обнял. Положил. Как хозяин поводок надевает. И она не дёрнулась.
– Пф. если б меня такой мужик встречал, я бы сама на себя поводок надела! – воскликнула Рэйна, выпивая остатки алкоголя на дне.
Они снова засмеялись, но их слова теперь били в одну точку. «Хозяин». «Поводок». «Ждала этого». Они видели внешнюю картинку и натянули на неё свою пошлую версию. А я видела то, что было рядом с этой картинкой. Видела Кертиса. Видела, как он сжался, когда этот мужчина появился. Как его взгляд, обычно рассеянный, стал острым. Как потом, в коридоре, он шипел на меня, а в его глазах бушевала не просто злость – паника за неё.
– Может, он просто друг семьи, – пробормотала я, но уже без веры в голосе. – Ответственный взрослый.
– Ответственный взрослый не смотрит на двадцатилетнюю девчонку так, будто решил, где они будут жить, – цинично парировала Мия, делая глоток из бутылки. – От него же веет вайбом – «я тебя уже купил, просто ещё не распаковал».
Её слова, грубые и точные, как удар ножом, вонзились в самое сердце моей тревоги, но та уже успела переплавиться во что-то более сложное и едкое – в ядовитую, разъедающую изнутри ревность. Потому что да, Кертис, судя по всему, искренне волновался за неё – эта неконтролируемая паника на его обычно каменном лице была слишком настоящей, чтобы быть простой профессиональной обеспокоенностью. Она для него явно была больше, чем просто пациентка из университетского списка. А я? Я оставалась всего лишь помехой, назойливым фактором, которого можно было грубо отшвырнуть в сторону и оставить на память лишь несколько синеватых отпечатков на коже.
Я машинально провела пальцами по внутренней стороне локтя, где его пальцы впились в меня тогда с такой силой, что казалось, сломят кость. Синяки уже поблекли, почти исчезли, но ощущение – это странное, болезненное и при этом невероятно живое доказательство его присутствия, его физического воздействия – оставалось, как клеймо. Оно связывало меня с ним куда прочнее, чем любое слово, которое он мог сказать.
И эта связь, эта метка на моей коже, с неумолимой ясностью вызывала в памяти образы из той самой книги, которую я проглатывала украдкой, сгорая от стыда и странного возбуждения. Тот вымышленный монстр, Дерек, сначала просто следил за героиней, а потом тоже оставлял на ее теле следы – не любовные укусы, а знаки собственности, ярости, одержимости, которые она ненавидела и которым втайне предавалась. Я читала и чувствовала жгучую неловкость, потому что где-то в самых тёмных уголках сознания понимала притягательность этого абсолютного, пусть и ужасающего, поглощения.
И теперь он, Кертис Ричардсон, вполне реальный человек с дипломом психолога и пустым взглядом, невольно повторил этот жест. Не из страсти. Из гнева. Из паники. Чтобы отстранить, устранить, заставить замолчать. Но результат был тем же – на моей коже остался его след. И в этом следе, в его чрезмерной, неконтролируемой силе, я с ужасом и ликованием читала ту же истину: я его задела. Не как студентка, не как посторонняя. Я вторглась в его пространство, в его тайну, в его искажённые чувства к Кейт, и он отреагировал не отстранённо, а по-звериному, по-настоящему.
Значит, между нами теперь существовала эта уродливая, извилистая нить. И пока остальные праздновали победу на площадке, моей настоящей победой становилось это открытие. Чтобы держаться за эту нить, чтобы тянуть её на себя, заставляя его снова и снова оборачиваться в мою сторону – даже с ненавистью, даже со злостью, – мне нужно было идти туда, куда он так отчаянно не пускал.
***
Вкус водки обжигал горло, но не мог заглушить ход мыслей, ставших навязчивыми и всепоглощающими. Каждая ночь, с того самого момента, как я осознала эту одержимость, превращалась в пытку. Ни мастурбация под тусклый свет ночника, ни дорогие, бесчувственные игрушки из силикона не приносили облегчения. Они были просто действиями, механическими и пустыми, неспособными дотянуться до того лихорадочного напряжения, что сковало меня изнутри. Я никогда раньше не желала мужчину с такой голой, необузданной страстью, которая была больше похожа на болезнь. Желала его тело, его реакцию – любую, кроме этого ледяного безразличия. Желала снова увидеть ту трещину в его броне, которую мне удалось проделать, и в эту трещину влезть, чтобы разорвать его изнутри, заставить увидеть, почувствовать, заметить.
– Ебать, ну и отстойно у вас тут, – раздался грубый, знакомый голос из прихожей, перекрывая музыку.
– О, dios, нет! Ты что тут забыл, cabron?! – взвизгнула Мия, но её попытка выдать возмущение прозвучала фальшиво и слишком уж оживлённо.
Дэниел, игнорируя всех, прошёл через комнату, его глаза сразу зацепились за Мию, которая, пьяная и развязная, на этот раз не отворачивалась, а смотрела на него с ленивым, заинтересованным вызовом. Они застыли в этом немом обмене взглядами – он, накуренный и разгорячённый, она, пьяная и доступная. Сегодня, под воздействием алкоголя и всеобщего развала границ, эта их игра висела на волоске.
– О, dios, да! Моя испанская богиня, – раскатисто повторил он, и его шатающаяся походка привела его прямо к ней. Он попытался обнять её за талию, и на этот раз Мия не вывернулась. Она лишь закинула голову и фыркнула, но её рука не оттолкнула его.– Как я мог не поздравить мою самую любимую волейболистку?!
– Поздравления приняты, солдат, – протянула она, и её голос звучал игриво. – А теперь угощай, если пришёл.
Теперь тусовка приобрела новую, густую атмосферу. Народу стало больше, мужская компания разбавила наш девичник, и воздух теперь был насыщен сладковатым, тяжёлым запахом марихуаны. Рядом со мной на диване сидел Дэниел, его движения стали плавными и замедленными, а на его коленях, свернувшись калачиком, лежала Мия. Её глаза были закрыты, дыхание ровное – она либо засыпала, либо просто отдавалась кайфу, позволив своему телу обмякнуть на нём. Завтра, когда она протрезвеет, на неё нахлынет стыд и ужас, и она снова будет его панически избегать. Но мне нравилось в Дэниеле одно – хоть он и был придурком, но никогда бы не тронул её против воли. В его глупой, настойчивой влюблённости была какая-то своя, грубая честность.
– А где моя звёздочка-либеро? – протянул он, его голос стал хриплым и расслабленным. – Я хотел прийти, но блядь, выписали наряд вне очереди. Весь вечер проворонил.
Он передавал мне косяк, и я, после секундного колебания, всё же взяла его. Мне нужно было хоть как-то заглушить этот невыносимый, сводящий с ума зуд под кожей, это напряжение в низу живота, которое ничто не могло унять. Я затянулась, и дым, едкий и горьковатый, заполнил лёгкие. На мгновение мир поплыл, стал мягче, но тревога, как острый гвоздь, так и осталась вбитой в сознание.
Я выдохнула, передавая косяк обратно, и повернулась к нему. Его лицо в полумраке казалось размытым, но в глазах ещё теплилась какая-то смутная озабоченность.
– Ты… не знаешь, где она? – спросила я, и мой голос прозвучал приглушённо, будто из-под воды.
Он медленно покачал головой, его пальцы машинально гладили волосы Мии.
– Нет. Писала что-то утром про волнение перед игрой. А потом… тишина. Думал, с вами тусуется. – Он прищурился, пытаясь сфокусироваться на мне. – А что? Что-то не так?
Его вопрос, такой простой и прямой, обрушился на меня всей своей тяжестью. Слова вертелись на языке, горькие и тяжёлые, но я выдохнула их одним скучным, почти равнодушным предложением, будто констатируя погоду.
– Её увез какой-то мужик. И всё.
Я снова потянулась за косяком, который он теперь держал в двух пальцах, и затянулась снова, глубже, пытаясь этим горьким дымом заполнить ту внезапную пустоту, что зияла внутри после этих слов. Произнести их вслух было странно – они звучали одновременно и банально, и окончательно, как приговор. Не «она ушла», не «её подвезли». Увезли.
Дэниел замер. Его расслабленное, затуманенное лицо медленно начало менять выражение. Сначала простое непонимание, будто его мозг с задержкой обрабатывал информацию. Потом лёгкая морщина между бровями.
– Какой… мужик? – спросил он, и его голос потерял хриплую расслабленность. В нём появилась лёгкая, настороженная резкость.
– Не знаю. Такой высокий, светлый, шрам на лице. Смотрел на неё на трибунах. Потом ждал у раздевалки. Она вышла, он что-то сказал, положил руку на плечо, и они ушли. Девочки сказали, увез ее на тачке.
Я сделала паузу, глотая комок в горле. Воспоминание о нём, стоявшем рядом с тем незнакомцем, жгло изнутри. Но этой частью я делиться не стала. Это было моё.
Дэниел прищурился, его затуманенный взгляд пытался сфокусироваться. Потом лицо его расплылось в широкой, глуповатой ухмылке.
– О, бля, – хрипло рассмеялся он, с облегчением откидываясь назад и снова обнимая Мию. – Да это же, наверное Коул.
Он сказал это так, будто это имя должно было что-то прояснить. Увидев моё пустое выражение лица, он мотнул головой.
– Ну, друг семьи. Дела с отцом ведет. Крутой чувак, я к нему после академии планирую. Серьёзная контора у него.
Его движения снова стали плавными и расслабленными, он устроил Мию на себе удобнее, пока та уже сопела.
– Так что всё норм, капитанша. Не какой-то левый урод её подцепил, а нормальный мужик. Отец похоже попросил забрать.
Его слова, такие спокойные и уверенные, должны были стать бальзамом. Но они стали кислотой, разъедающей изнутри.
«Друг семьи».
«Крутой чувак».
«Нормальный мужик».
Они висели в воздухе, превращая мою тревогу в нечто уродливое и постыдное. Получалось, что пока я сходила с ума от него, от его взгляда, от его рук, вцепившихся в меня так, будто хотел оставить шрамы, мою подругу, мою хрупкую либеро, увез «крутой чувак» по просьбе её же отца.
Мысль вонзилась, как нож. Этот Коул был рядом с ним. Они были вместе. Значит, они свои. А Кейт теперь была с одним из «своих». Это выстраивало чёткую, невыносимую линию: они там, на своей закрытой территории, а я здесь, снаружи. Со своей ревностью, своей злостью.
– Понятно, – выдавила я, и мой голос прозвучал плоским, как доска. – Значит, всё в порядке.
Дэниел, удовлетворённый, кивнул и уткнулся лицом в волосы Мии, погружаясь обратно в свой кайф. А я смотрела на танец дыма под потолком.
«Всё в порядке». Это была ложь. Ничего не было в порядке. Потому что если для Кейт всё было безопасно и хорошо, то моя собственная война теряла всякий смысл. И единственное, что оставалось – это продолжать её в одиночку. Против него. Против того, кто сделал меня изгоем в этой истории. Кто оставил на мне свой след, а сам исчез в тени какого-то Коула Мерсера.
***
Глубокая ночь, алкоголь и кайф от травы свалили всех напрочь. Тела растеклись по диванам и коврам – Софи, обняв пустую бутылку, Мия, пристроившись головой на животе у Дэниела, который храпел, запрокинув голову, какие-то тени в углах, слившиеся воедино. Дом дышал тяжёлым, пьяным сном.
Но только не я.
Тишина давила на уши, но внутри головы гул стоял прежний – навязчивый, как сердцебиение. Я перешагивала через спящие тела, стараясь не наступить на чью-то руку, и направилась на кухню. Воздух здесь был чуть свежее, пах остывшей пиццей и прокисшим пивом.
Я открыла холодильник, ослеплённая ярким светом, и отпила из бутылки с выдохшейся минералкой. Мои глаза упали на ноутбук Мии, забытый на кухонном столе рядом с пустыми пачками от чипсов. Он был полураскрыт, экран тёмный, матовый.
Я не думала. Руки действовали сами. Я потянула ноут к себе, нажала кнопку. Экран вспыхнул холодным синим светом, осветив крошки на столе и мои бледные пальцы на клавиатуре. Пароля не было. Мия никогда не ставила.
– Блять, – прошептала я в тишину кухни, но уже открывала браузер. – Что я делаю...
