Текст книги "Его версия дома (СИ)"

Автор книги: Грейвс Хантер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 24 страниц)

ГЛАВА 35. УЗНИЦА

Коул

«Любовь начинается не с цветов. Она начинается с первой правильно причинённой боли. Той, после которой они сами тянутся за утешением к тому, кто её причинил.»

– Марк М.

День, когда тревога должна была зареветь.

– Чёрт возьми, ты как всегда на высоте! – старик Арден восхищённо рассматривал папку с документами и новости от прессы. Чистая работа.

Я спокойно улыбался, пока старик размышлял о новых «заслугах» и блестящих наградах.

– Как тебе это удалось? Мы же… ты буквально сжёг весь лагерь этих аборигенов!

Он произнёс это с восторгом, без тени сомнения. Для него это был очередной успешно закрытый грязный контракт. Он не видел пепел на моих сапогах тогда. Не слышал того тихого, едва уловимого треска, который издаёт человеческая кожа.

– Магия пиара, Джон, – сказал я, отхлёбывая виски. Кабинет генерала пахло дорогой кожей, порохом и страхом. Последнее – моим любимым ароматом. – Местные СМИ получили историю о банде наркоторговцев, устроившей резню в соседней деревне. Благородные международные силы помогли властям навести порядок. Вы – лицо этой помощи. Всё цивилизованно. Героично.

Он кивал, его глаза блестели от предвкушения новых звёзд на погоны. Слабость. Такую яркую, такую вкусную.

– А свидетели? – спросил он, уже почти не сомневаясь в ответе.

– Какие свидетели, Джон? – я поставил бокал. Звук был тихим, но в напряжённой тишине кабинета он прозвучал как выстрел. – Были бандиты. Теперь их нет. Была проблема. Теперь она решена. Ты доволен?

– Более чем! – он хлопнул ладонью по столу. – Коул, ты гений!

– Я прагматик, – поправил я его мягко. – И ценю долгосрочные партнёрства. Как, например, наше.

Тут его восторг немного поутих. Он почуял ловушку. Старый лис.

– В смысле? – В том смысле, что я только что стёр с лица земли полтораста человек, чтобы твоё имя сияло в сводках чистым, как снег. – Я откинулся в кресле, изучая его. – Это создаёт определённую… взаимную ответственность. Ты становишься частью моего успеха. Я становлюсь хранителем твоей безупречности. Понимаешь?

Он понял. Щёки его побледнели. Восторг сменился холодной, липкой прозорливостью.

– К чему ты клонишь, Мерсер?

– О, дружище... ничего такого. Да я тут... жениться планировал.

Он замер, бокал в его руке завис на полпути ко рту. Лицо было маской полного, глухого непонимания, будто я только что заговорил на клингонском. Секунду он молчал, переваривая эту немыслимую нестыковку: массовое убийство, политические махинации и вдруг – свадьба.

– Мерсер, извини, – голос его стал осторожным, почти врачебным, каким говорят с внезапно тронувшимися умом. – Но я по женщинам не консультирую. Или… – он поставил бокал, и в его глазах мелькнула первая, крошечная искра догадки, смешанной с отвращением. – К чему, блять, ты клонишь?

Я улыбнулся. Шире. Давая этой искре разгореться в нём в полный, леденящий ужас.

– Да ни к чему страшному, Джон. Просто подумал – раз уж мы такие партнёры, делиться надо не только проблемами, но и радостями. А у меня радость. Нашёл, наконец, ту самую. Такую… подходящую. Наследницу достойного рода, так сказать.

– Коул… – его голос был хриплым, лишённым всякой прежней панибратской сердечности. – Мы же говорили о контрактах. О политике. Это… это совсем другая история.

– В том-то и дело, Джон, – я встал, подошёл к его книжному шкафу, бегло пробежался пальцами по корешкам томов по военной стратегии. – Вся жизнь – одна большая история. И все сюжеты в ней… связаны. Вот, к примеру, сюжет о верном партнёре, который помогает тебе сохранить лицо. И сюжет о… будущем твоей младшей дочери. Разве они не должны пересечься? Чтобы всё было гармонично. Чисто.

Я обернулся к нему. Он сидел, вцепившись пальцами в подлокотники кресла, костяшки побелели. Похоже, догадка уже не была догадкой. Она была уверенностью. И эта уверенность его душила.

Он поднял на меня взгляд. В его глазах – не ярость. Это была глухая, отцовская боль, натянутая струной над бездной страха.

– Коул, – он произнес мое имя тихо, почти с мольбой. – Я тебя безмерно уважаю. Как солдата. Как оперативника. Ты для меня всегда был… почти как сын. – Он проглотил комок в горле, его пальцы сжали дерево еще сильнее. – Но это уже слишком. Кейт… Кейт – чувствительный ребенок. Она особенная. Ей нужна тишина, покой… а не… не наш мир. Она университета еще не окончила. Я не могу… я не хочу, чтобы она связывала свою жизнь с военным. Особенно с тем, кто старше ее на двадцать чертовых лет! Нет. Мой ответ – нет.

Он выпалил это на одном дыхании, как заклинание, как последний рубеж обороны. И в этом «нет» было всё его отцовство – уродливое, запоздалое, трусливое, но настоящее. Он пытался защитить дочь. Не как генерал. Как отец. Жалко. Смешно. Безнадежно.

Я медленно кивнул, словно принимая его доводы к сведению. Сделал шаг обратно к столу, оперся ладонями о столешницу, навис над ним.

– Я понимаю твои опасения, Джон. Искренне. – Мой голос был мягким, сочувствующим. – Ты думаешь о её будущем. О тихой жизни. О безопасности. – Я наклонился еще ниже, пока наши лица не оказались в сантиметрах друг от друга. – А я думаю о её настоящем. О той тревоге, что грызёт её изнутри каждый день. О тех таблетках, которые ты с матерью заставлял её глотать, лишь бы не видеть проблему. О том, как она прячется от мира в своей комнате. Ты называешь это «особенностью». Я называю это медленной смертью. И я – единственный, кто может это остановить.

Он пытался отвести взгляд, но не мог.

– А что касается возраста и профессии… – Я выпрямился, и моя тень накрыла его полностью. – Разве ты не доверяешь мне, Джон? Разве я не доказал свою надежность? Я сохранил твою репутацию. Сохраню и её. Только в моём мире она будет не слабой пациенткой, а королевой. Защищенной. Оберегаемой. Любимой. Такой, какой она всегда должна была быть. А твой отказ… – я сделал паузу, давая каждому слову впитаться, как яду, – …твой отказ будет выглядеть в свете будущих… расследований… не как забота отца. А как попытка скрыть правду о собственной несостоятельности. Сначала – как военачальника. А потом – и как главы семьи.

Старый генерал ударил двумя ладонями по столу и рванулся с места, лицо его побагровело, жилы на шее налились.

– Утихомирь свой пыл, ублюдок! – он прошипел, и брызги слюны долетели до моего подбородка. – Я сказал «нет»! И это окончательно! Ты слышишь? Окончательно!

Я даже не отшатнулся. Просто смотрел на него с холодным, почти научным интересом, как на редкий, но предсказуемый образец поведения. Затем, плавным движением, я схватил его за узел галстука и притянул к себе так, что он споткнулся о край стола. Его запах – дорогой лосьон, страх и старость – ударил мне в нос.

– А теперь послушай сюда, генерал, – мой голос был тише его шипения, но каждый звук в нём был отточен, как лезвие. – Поиграли в отца? Замечательно. А теперь взгляни сюда.

Свободной рукой я достал из внутреннего кармана пиджака свой телефон. Одним движением разблокировал его и поднёс экраном к его лицу. Не давая отпрянуть.

– Это не просто телефон, Джон. Это – шлюз в твой личный ад. Видишь папку? «Операция «Пустынный шторм». Не та, о которой ты думаешь. Твоя личная. – Я пролистал пальцем, открывая документ. – Вот отчёт о потерях среди гражданского населения в том самом «лагере бандитов». Не полтора человека. Триста семь. Из них девяносто – дети. Их лица, Джон. Хочешь посмотреть? Возраст, имена. Все.

Он попытался отвести взгляд, зажмуриться. Мои пальцы на его галстуке лишь сжались сильнее, заставляя его смотреть.

– А вот папочка поинтереснее. «Семейные узы». – Я переключился. – Дэниел. Наш герой-курсант. Его счета в криптовалюте, переписка с дилером. Яркие фотографии, где он не просто «балуется». Он – звено в цепочке. И это, Джон, уже не «детская шалость». Это статья. Для тебя – халатность. Для него – крах всей жизни, которую ты для него строил.

Я видел, как по его лицу ползёт не гнев, а серая, ледяная волна паники.

– И Хлоя, – продолжал я безжалостно, переключая файлы. – Не просто «спит за место». Она подделывала результаты анализов по его указанию. Это уже уголовщина в белом халате. Милое семейное дело.

Я опустил телефон и впился в него взглядом, не отпуская галстук.

– Твоё «нет», Джон, – это не отцовский долг. Это – приговор. Твоим детям. Твоей карьере. Твоему имени, которое превратится в говорящую голову в скандальном репортаже. Ты хочешь этого? Хочешь, чтобы лицо твоей дочери было последним, что ты увидишь на свободе? На фотографии в деле о военных преступлениях? Или ты хочешь, чтобы всё осталось так, как есть? Она – в безопасности, под моей защитой. Ты – герой. А твои грязные тайны – так и останутся тайнами. Выбирай. Сейчас.

Я отпустил его галстук. Он отшатнулся, спина его ударилась о книжный шкаф. Он стоял, согнувшись, хватая ртом воздух, глядя на меня не как на человека, а как на стихийное бедствие, которое невозможно остановить.

Выбора, конечно же, не было. И мы оба это знали. Его «нет» было погребено под лавиной его же собственных грехов, которую я так аккуратно собрал и теперь держал на ладони.

***

Настоящее время.

Она сидела на краю кровати, закутанная в простыню, словно в саван. Поза была сгорбленная, защитная. Но не та, которую принимают перед угрозой – а та, что рождается из пустоты. Её тёмные волосы падали на лицо, скрывая выражение. В воздухе висел запах – секса, крови, страха и чего-то ещё... химической апатии от тех половинчатых таблеток, что теперь подмешивали в её еду.

– Кейт.

Она медленно повернула голову. Её глаза, чёрные и огромные, смотрели на меня без понимания. Как у оленя, оглушённого фарами. Такая... прелестная.

Я подошёл к кровати и сел рядом. Мягко притянул мою голубку к себе, ее дрожь – моя заслуга. Я не могу поверить своему счастью.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я, как врач.

Она открыла рот, но звук не вышел. Она сглотнула, попыталась снова.

– Б-больно, – прошептала она. Так тихо, что я едва расслышал.

– Я знаю, – кивнул я, и в моём голосе прозвучала неподдельная, отцовская скорбь. – Прости меня. Иногда боль – это единственный способ прорваться к чистоте. Сломать старые, гнилые стены, чтобы построить новые. Крепкие.

Она уткнулась в мою грудь, и всхлипывания наполнили темную комнату.

– Я позабочусь о тебе, – пообещал я, и в этот момент это была не ложь. – Никто больше не причинит тебе вреда. Никто не заставит чувствовать себя ненужной. Ты здесь дома, Кейт. Со мной.

Она уткнулась лицом в мою грудь, и её всхлипывания, беззвучные, сотрясающие всё её маленькое тело, наполнили темную комнату, став её единственным саундтреком. Я позволил этому продолжаться ровно столько, чтобы жалость успела оформиться в её сознании в нечто осязаемое, а затем мягко, но неотвратимо отстранил её, взяв её лицо в свои ладони, как драгоценную и хрупкую чашу. Мои пальцы ощущали влажность слёз и липкий жар её кожи. Я медленно наклонился и коснулся её губ своими, сначала просто прижавшись, ощутив шершавость и соль, а затем начал углублять поцелуй, проводя кончиком языка по линии её сомкнутых зубов, требуя, настаивая, пока её челюсть не ослабла в покорном изнеможении, и я не вошёл в это тёплое, дрожащее пространство, заполняя его собой, своим вкусом, своим правом.

– Но, милая... – прошептал я, оторвавшись на сантиметр, чтобы моё дыхание смешалось с её прерывистым, – мне тоже больно. Понимаешь?

Её ресницы, слипшиеся от слёз, дрогнули. В стеклянной глубине её глаз проплыла тень чего-то, что могло бы стать удивлением, если бы в ней оставались силы на него.

– Тебе... тоже? – её голос был похож на скрип ржавой двери.

– Да, – выдохнул я, вкладывая в это слово всю горечь тысячелетий. – Очень. И только ты можешь помочь мне справиться с этой болью. Только твоё прикосновение может её исцелить.

Её глаза, эти огромные, тёмные озёра опустошения, внезапно заблестели слабым, дрожащим огоньком. О, я не сомневался в ней.

– Как я могу помочь тебе? – прошептала она, и в этом шёпоте уже не было прежней оторопи – была робкая, жалкая готовность, первая ниточка той зависимости, что я намерен был сплести в несокрушимый канат.

Я мягко и улыбнулся, и моя рука легла на её голову, погрузив пальцы в густую прохладу её тёмных волос. Я прижал её лицо к тверди в моих штанах, чувствуя, как её нос и щека вминаются в неё, как её горячее, паническое дыхание пробивается сквозь ткань.

– Вот так, – прошипел я, и мой голос потерял всякую мягкость, обнажив стальной, властный стержень. – Ты хочешь помочь? Начни отсюда. Исцели эту боль. Своим ртом, своей покорностью. Докажи, что твоя благодарность – не просто слова.

Другой рукой я расстегнул ширинку, и тугая, тяжёлая плоть, уже налитая кровью и ожиданием, высвободилась, упруго ударив её по щеке. Запах кожи, возбуждения и абсолютной власти ударил в нос. Она замерла, её тело окаменело, глаза, залитые слезами, с ужасом смотрели на это враждебное, требовательное воплощение моей воли, так близко к её лицу.

– Не заставляй меня просить дважды, Кейт, – моё предупреждение прозвучало тихо, но в нём звенела сталь лезвия, приставленного к горлу. – Ты сказала, что любишь меня. Любовь – это действие. Это служение. Это готовность принять всё, что исходит от своего господина. Даже если это больно. Особенно если это больно. Потому что через эту боль мы соединимся. Через унижение – очистимся.

Слеза скатилась по её щеке и упала на моё бедро, оставив тёплый, солёный след. Я не ослабил хватку в её волосах. Медленно, с невыразимым отвращением и покорностью, рождённой из абсолютного страха, она повиновалась. Её губы, холодные и дрожащие, коснулись головки, скользнули по напряжённому стволу. Движения были неумелыми, угловатыми, полными подавленных рвотных спазмов, когда кончик касался её нёба. Она делала это так, как делала бы всё в своей новой жизни – потому что иного выхода не было, потому что отказ означал не гнев, а ледяное, окончательное разочарование того, кто стал центром её вселенной.

Я наблюдал за этим, откинув голову, но не закрывая глаз. Я видел каждый её болезненный жест, каждый подавленный кашель. Я видел, как её плечи напрягались от усилия и отвращения, как её пальцы впивались в простыню. И в этой жалкой, унизительной картине была своя, извращённая красота. Красота тотального подчинения. Красота сломленного духа, выполняющего волю того, кто его сломал. Я направлял её движения, то надавливая на затылок, заставляя её принимать всю длину, пока её горло не сжималось в мучительном спазме, то позволяя ей отдышаться, наблюдая, как она, задыхаясь, смотрит на меня молящими, полными животного страха глазами.

– Хорошая девочка, – бормотал я, гладя её по голове. – Ты делаешь это так хорошо. Ты забираешь мою боль. Чувствуешь, как она уходит через тебя?

Она кивала, захлёбываясь, её губы и подбородок блестели от слюны и слёз, а дыхание стало хриплым, надтреснутым. Боль между её собственных ног, должно быть, пылала огнём, но сейчас она думала только о моей, вымышленной боли, которую должна была исцелить. Я позволил ощущениям нарастать, моё дыхание стало глубже, а рука в её волосах – твёрже, направляя её с новой, безжалостной интенсивностью. Наконец, с низким, сдавленным стоном, я достиг кульминации, удерживая её голову в неподвижности, вдавливая её лицо в себя, пока её гортань не затрепетала, пытаясь проглотить густую, солёную горечь, пока её тело не затряслось в новом приступе беззвучных рыданий, смешанных с рвотными позывами.

Я отпустил её. Она отпрянула, сгибаясь пополам, кашляя и давясь, а на простыне, рядом с уже бурыми пятнами вчерашней крови, расплылось свежее, молочно-белое пятно. Два слоя её посвящения в мою религию.

Я прижал её к себе, не обращая внимания на её состояние, прижал к своей всё ещё влажной плоти, гладя её по волосам, целуя макушку.

– Всё кончено, – прошептал я ей в волосы. – Боль ушла. Ты её забрала. Ты моя маленькая спасительница. Моя совершенная, чистая девочка.

И она, обессиленная, опустошённая, запачканная, обвила мою шею руками и прижалась ко мне, всхлипывая, цепляясь за единственную опору в рухнувшем мире.

Внизу, за дверью, я знал, стоял Кертис. Он слышал. Он всё понимал. И его молчание в эту минуту было для меня слаще любого триумфа.