Текст книги "Его версия дома (СИ)"
Автор книги: Грейвс Хантер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц)
Она обернулась. Её взгляд скользнул по грязной кирпичной стене, по тёмному, зияющему провалу чёрного входа. И тогда её руки – те самые, что всего минуту назад робко теребили край куртки, – затряслись. Сначала едва заметно, а потом всё сильнее. Дрожь перекинулась на плечи. Она смотрела на эту дверь, словно видя в ней портал в самое пекло.
Медленно, почти невероятно медленно, она потянулась к своей маленькой сумочке. Молния заедала, и ей пришлось дёрнуть её несколько раз, прежде чем она поддалась с тихим, скрипучим звуком. Её пальцы, всё ещё трясущиеся, пошарили внутри, нащупывая знакомую форму. Наконец, она извлекла телефон. Розовый чехол, украшенный блёстками, выглядел нелепо и пронзительно грустно в этом тёмном переулке, в её дрожащих руках.
Она попыталась разблокировать его. Палец скользнул, не попав в цель. Вторая попытка. Снова мимо. На третьей раз дрожь немного утихла, будто всё её существо сосредоточилось на этом единственном, простом действии. Она прикусила губу, и на экране, наконец, вспыхнул домашний экран.
– Алло... пап... – её голос сорвался на самом первом слове, превратившись в жалобный, виноватый скулеж. На том конце провода послышался мужской голос – не сердитый ещё, но уже напряжённый, настороженный. Время было не слишком позднее, так что он ответил быстро.
– Ты можешь... забрать меня? – выдохнула она, и в этой фразе был весь её мир – страх перед родительским гневом, стыд, облегчение от того, что её услышали.
Я стоял, курил и смотрел в темноту, слушая этот односторонний разговор. Как же подростки боятся родителей, – промелькнула во мне горькая мысль. Они дрожат от голоса отца, от материнского взгляда, от мысли о наказании. Но они даже не понимают, не ценят этого благословенного страха. Они не знают, какое это благо – когда тебе есть кому звонить. Когда в мире есть хотя бы один человек, чей гнев вызван заботой, а не холодным расчётом. Когда у тебя есть дом, куда можно вернуться, а не пустая, звонкая квартира-склеп.
Разговор был коротким, обрывистым. Она что-то бормотала в ответ на вопросы, кивала, потом просто сказала: «Да. Жду.» и бросила телефон в сумку, словно от греха подальше. Молния застегнулась с резким, финальным звуком.
В этот момент из-за угла, из того самого чёрного входа, повалила кучка шпаны. Пьяные, громкие, с сигаретами в зубах и пустыми глазами. Их смех, резкий и непристойный, прорезал ночную тишину. Лора вздрогнула, как от удара током. Её испуганный взгляд метнулся к ним, а потом – ко мне. Но в её глазах теперь не было того гипнотического страха, что был в баре. Не было и намёка на пьяное любопытство или смущённое влечение. Она смотрела на меня так, как смотрит потерявшийся ребёнок на внезапно появившегося полицейского. С надеждой. С доверием. С обретённым, хрупким чувством безопасности. Слава богу.
Я сделал последнюю затяжку и раздавил окурок о подошву ботинка.
– Не бойся, – сказал я, и мой голос снова был ровным, усталым, но теперь в нём не было ни капли притворства. – Я сначала должен убедиться, что тебя отец заберёт. Я подожду с тобой.
Я отошёл на несколько шагов в сторону, к стене, давая ей пространство, но оставаясь в поле зрения – и её, и любой приближающейся машины. Я был её щитом сейчас. Молчаливым, неловким, но щитом. И в этой роли, как ни парадоксально, я чувствовал себя менее фальшиво, чем в любой другой за последние годы. Я не спасал её. Я просто возвращал на место выпавший из гнезда птенец, пока его не растоптали. И в этой простой, человеческой задаче было больше смысла, чем во всех контрактах «Specter Corps», вместе взятых.
Спустя минут десять, которые показались вечностью, в конце улицы вырос свет фар. Старый, видавший виды красный пикап резко притормозил у тротуара, грузно осев на подвеске. Дверь со скрипом распахнулась, и из машины буквально выпорхнул мужчина. Не вышел, не вылез – именно выпорхнул, всем телом выражая порыв тревоги.
Он был чуть старше меня, лет сорока пяти, в рабочей рубашке с закатанными до локтей рукавами, словно застыв на полпути между работой и сном. Его лицо, освещённое уличным фонарём, было бледным, а взгляд – не злым. Он был испуганным. Глубоко, до дрожи в пальцах, испуганным. Таким бывает взгляд, когда понимаешь, что твой ребёнок был в одном шаге от пропасти, о которой ты и не подозревал.
Я, до этого стоявший в тени, сделал шаг вперёд, к Лоре. Она инстинктивно придвинулась ко мне, и мы вместе пошли навстречу отцу. Я шёл не как её «ухажёр», а как свидетель, как страж, возвращающий потерянное имущество законному владельцу.
– Боже правый, Лора! – его голос сорвался на высокой ноте, в нём смешались облегчение, гнев и неподдельный ужас. Он схватил её за плечи, не то чтобы оттолкнуть, а чтобы убедиться, что она цела, что это не мираж. – Ты же сказала, что идёшь к Марте на ночёвку!
Его взгляд, дикий и бегающий, скользнул по её лицу – по размазанной туши, по неестественному румянцу на щеках, по тому, как она не могла поднять на него глаза. Потом его глаза метнулись к зловещему чёрному входу в бар, месту с такой дурной репутацией в Далласе, что о нём в приличных домах говорили шёпотом. И, наконец, этот взгляд упёрся в меня.
Он замер, оценивая мою внушительную фигуру, шрам, усталое, ничего не выражающее лицо. Я видел, как в его глазах зажигается искра непонимания, а затем – холодный, родительский страх. Кто я? Тот, кто спас? Или тот, от кого пришлось спасать? В его напряжённой позе, в сжатых кулаках читался немой вопрос, полный подозрения: «Что ты делал с моей дочерью?»
Лора оторвалась от отца, её плечи всё ещё вздрагивали от сдерживаемых рыданий. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, словно захлёбываясь собственным стыдом, и сквозь слёзы, густо застилавшие её зрение, проронила:
– Пап... там девчонки... – её голос сорвался, и она снова сглотнула ком в горле, пытаясь выговорить самое горькое признание. – Послали меня... на спор...
Каждое слово давалось ей с невероятным усилием, вырываясь наружу рваными, болезненными кусками. Она смотрела в сторону тёмного переулка, словто там, в этой тьме, всё ещё маячили призраки её мнимых подруг, наблюдающие за её позором.
Но затем её взгляд, мокрый от слёз, медленно пополз ко мне. И в нём произошла едва уловимая перемена. Паника и стыд не исчезли, но к ним примешалось нечто иное – хрупкое, едва зародившееся понимание. Осознание того, что в этом кошмаре нашлась неожиданная точка опоры.
Она снова повернулась к отцу, её пальцы вцепились в его рубашку, ища защиты и прощения.
– Это Кертис... – она кивнула в мою сторону, и в её голосе, наконец, пробилась первая, слабая нить ясности. – Это он... заставил меня позвонить тебе...
Она не сказала «спас». Не сказала «помог». Слово «заставил» было выстрадано и выжжено в её сознании той немой сценой принуждения, что разыгралась в баре. Но в её глазах, когда она снова мельком взглянула на меня, читалась не ненависть к принуждению, а смутная, детская благодарность за этот жёсткий, но спасительный толчок обратно в реальность.
Отец Лоры мягко прикоснулся губами к её макушке, и в этом жесте было столько облегчения и прощения, что воздух, казалось, наконец сдвинулся с мёртвой точки. Его взгляд, до этого напряжённый и подозрительный, смягчился, растаяв под напором слез дочери и безмолвных свидетельств этой ночи. Он увидел то, что искал – в моей позе, в усталой линии плеч, в отсутствии какого-либо интереса в глазах, когда они скользили по его дочери. Он увидел не хищника, а такого же измотанного жизнью взрослого, который, вопреки всему, сделал то, что должен был сделать.
Он не сказал ни слова. Ни «спасибо», ни «кто ты такой». Просто шагнул ко мне, и его рука, шершавая и сильная, обхватила мою. Рукопожатие было не формальным, а крепким, почти судорожным – безмолвным мужским признанием, кратким и ёмким, как выстрел. В нём было всё: «Я понимаю». «Я в долгу». «Этот разговор окончен».
Лора, уже сидящая в пассажирском кресле пикапа, украдкой, исподлобья бросила на меня последний взгляд. Не испуганный, не влюблённый – виноватый. Словно она осознала всю глубину своей глупости и ту цену, которую за эту ночь заплатил не только её страх, но и моё спокойствие. Потом она отвернулась, уткнувшись лицом в стекло.
Её отец, обходя машину, на секунду задержался, встретившись со мной взглядом. Короткий, твёрдый кивок. Не прощание, а точка. Знак, что инцидент исчерпан. Дверь захлопнулась, двигатель взревел, и красный пикап медленно тронулся с места, поглощаясь ночью. Фонари выхватывали из темноты его блеклый кузов, пока он не растворился в потоке огней, не оставив после себя ничего, кроме гула мотора и тяжёлого, гнетущего чувства выполненного долга, которое не принесло ни облегчения, ни покоя.
Я вернулся в бар тем же путём – через чёрный вход, пахнущий отчаянием и хлоркой. Каждый шаг по липкому полу отдавался в висках тяжёлым стуком. Я знал, что меня ждёт. Коул потребует отчёт. Ему нужны будут грязные, унизительные подробности, которыми он сможет упиться, как дорогим виски.
Идя по тёмному коридору, я нарочито, на глазах у нескольких курящих у мусорных баков завсегдатаев, сделал несколько жестов, будто поправляю ремень и застёгиваю ширинку. Театр должен был быть убедительным до конца.
Я вышел в основной зал. Коул всё так же сидел у стойки, но теперь его поза выражала нетерпеливое ожидание. Он увидел меня, и его взгляд, острый и цепкий, сразу же отметил мою развязную походку и мои «последние штрихи». Он облокотился на стойку, его лицо расплылось в широкой, непристойной ухмылке.
– О, братан! – он громко рассмеялся, и его голос перекрыл грохот музыки. – Да ты в ударе сегодня! Ну что, как тебе эта малышка?
Я подошёл ближе, чувствуя, как по спине ползёт холодная слизь. Я фыркнул, изображая на лице брезгливость и разочарование – ту самую гримасу, которую он так часто корчил, говоря о «некондиции». От слов, которые я сейчас должен был произнести, у меня внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Мне захотелось развернуться и врезать кулаком в стену. Или ему. Или самому себе.
– Хуйня, – выдохнул я с пренебрежением, опускаясь на соседний барный стул. Я сделал глоток из его стакана, морщась от вкуса дешёвого виски, но это было частью образа. – Слаба на передок. Размякла, едва начал. Сопли, слёзы, истерика.
Я посмотрел на него, вложив в свой взгляд всю ту ложную усталость разборчивого клиента, которому подсунули некачественный товар.
– Даже презерватив использовал, побрезговал, – добавил я с таким видом, будто сообщал о чём-то само собой разумеющемся, и махнул рукой, отводя взгляд. – Зачем такие нужны? Одни проблемы.
Коул закатился своим громким, лающим смехом, хлопая меня по плечу.
– Понимаю, братан, понимаю! – он всё ещё смеялся, его глаза блестели от удовольствия. – Первая всегда такая – нервная. Ничего, привыкнешь. Следующую найдём покрепче. Послушнее. Здесь вечно… один сброд. Надо найти новое место.
Он был счастлив. Счастлив, что я, наконец, «вошёл во вкус». Счастлив, что его ученик не просто последовал за ним, но и начал разделять его интересы. Он купился на эту грязную ложь, на этот спектакль, разыгранный среди вони и мрака.
А я сидел и чувствовал, как грязь его мира медленно, неотвратимо покрывает меня изнутри. Каждое произнесённое слово было ещё одной каплей яда, разъедающей душу. Но это была цена. Цена за то, чтобы в эту ночь хрупкая девочка по имени Лора уснула в своей постели, а не стала очередным экспонатом в коллекции Коула. И пока эта цена была хоть сколь-либо адекватна, мне приходилось её платить. Снова и снова.
Мы покинули это злополучное место, этот ад из притворного веселья и настоящей гнили. Я почти вёл Коула, придерживая его под локоть – он заметно перебрал, и его обычно чёткие движения стали размашистыми и неуверенными. Его тело было тяжёлым, инертным грузом, висящим на моём плече, воплощением той моральной тяжести, что давила на меня всю ночь.
Я втолкнул его на пассажирское сиденье своего «Доджа», и он грузно рухнул на кожу, бессвязно бормоча что-то о «слабых шлюхах» и «правильном выборе». Воздух в салоне быстро наполнился сладковатым перегаром и запахом его дорогого одеколона, смешавшимся в тошнотворный коктейль. Я завёл двигатель, и в тот же миг из кармана его кожаной куртки раздался настойчивый, вибрирующий звонок.
Коул с трудом сфокусировался, сгребая пальцами карман. Он вытащил телефон, его взгляд поплыл, пытаясь поймать бегающие по экрану буквы. С третьей попытки ему удалось разблокировать аппарат. Его губы растянулись в пьяной, кривой усмешке, лишённой всякой радости.
– Ну блять, – хрипло выдохнул он, тыкая пальцем в подсвеченный экран. – Эта ночь явно нам решила поднасрать до конца. Арден звонит.
Он принял вызов, и его лицо мгновенно преобразилось. Алкогольная влажность в глазах сменилась стальным блеском, голос выровнялся, став низким и уверенным, хотя лёгкая хрипота выдавала усилие.
– Да, генерал, рад слышать! – прозвучало так искренне, что можно было бы обмануться, не зная, что творится у него в голове. Его гримаса, однако, говорила о другом – о раздражении, прикрытом профессиональной вежливостью.
Я смотрел на дорогу, но вслушивался в каждый звук. Голос Ардена в динамике был ровным, металлическим, без эмоций.
– Ага, ну как же... – Коул кивал, глядя в потолок. – Всё прошло идеально, держим планку.
«Идеально». Слово повисло в салоне, тяжёлое и ядовитое. Идеально убили. Идеально стёрли жизни. Идеально выполнили грязную работу. Мой собственный спектакль с Лорой казался детской игрой по сравнению с этим холодным, оптовым убийством.
– Чёрт... завтра, да? – лицо Коула на мгновение исказилось, но он тут же взял себя в руки. – Да, конечно, буду. Ваша семья – моя семья, генерал.
Он произнёс это с такой лёгкостью, с такой отработанной, почти сыновней теплотой, что у меня похолодело внутри. «Ваша семья – моя семья». Он говорил о Хлое – амбициозной карьеристке, которая была для него слишком сильной и «взрослой», чтобы вызывать какой-либо интерес. И о Дэниеле – солдате, которого он, без сомнения, считал потенциальным конкурентом или, в лучшем случае, полезным инструментом.
Он закончил разговор и бросил телефон на торпедо. Машину наполнило тяжёлое молчание, нарушаемое лишь шумом двигателя. Затем он медленно повернул ко мне голову. Его глаза, ещё несколько минут назад мутные от выпивки, теперь были острыми и ясными. В них читалось нечто новое – не пьяный восторг, а холодный, стратегический интерес.
– Слышал? – его губы растянулись в ухмылке, лишённой всякой теплоты. – Завтра у нас семейный ужин. Генерал настаивает.
Я дернул уголками губ в подобии улыбки, чувствуя, как на душе появляется призрачное ощущение спокойствия. Хотя бы на один вечер этот монстр будет прикован к генеральскому столу, разыгрывая из себя примерного партнёра. Пусть Арден сам разбирается со своим «почти сыном».
– Я пас, Коул. Я не переношу этого старика.
Коул фыркнул, откинувшись на подголовник.
– Твоя потеря, братан. Его коньяк двадцатилетней выдержки того стоит.
Он закрыл глаза, и в салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь рокотом мотора. Я смотрел на убегающую в темноту дорогу, наивно полагая, что эта ночь, наконец, отпустила нас.
Если бы я только знал...
ГЛАВА 10. УЖИН
Кейт
«Он был первым, кто увидел во мне не диагноз. И это чувство – быть наконец увиденной – было настолько головокружительным, что я готова была простить ему всё. Даже тот холодок страха, что бежал по спине, когда он улыбался.»
– Кейт Арден.
Звуки «Лунной сонаты» стелились по особняку, моей единственной броней против тишины. Мягкий свет от торшеров обволакивал углы, превращая холодный блеск хрусталя в тёплые искры. Это был мой свет – не клинический, не парадный. Он прогонял призраков.
На кухне я готовила ужин – это был ритуал, а не привычная суета. Лёгкий стук ножа, шипение масла. Аромат тушёных овощей и мяса в медовой глазури вытеснял вездесущий запах полыни и антисептика. Это был запах жизни. В мышцах ног приятно ныло после утренней пробежки с Джессикой, и я ловила себя на том, что трогаю щёку – будто там остался отпечаток её смеха, чего-то лёгкого.
За окном начался дождь. Капли стекали по стеклу, искажая свет фонарей, превращая чёткий мир в акварельный пейзаж. Их стук влился в музыку, создавая живой ритм. Этот дождь был не изгоем, а союзником. Он отсекал особняк от мира, создавая внутри наш тёплый кокон из звуков, запахов и света.
И в этом коконе происходило чудо. Мой «сосед» – тот вечный шёпот в затылке, чувство чужого дыхания на шее – молчал. Не притих, а спал.
Это был один из редких моментов, когда я чувствовала себя дома. Не в музее или клинике. Не в клетке разума. Просто дома. В своём теле.
Я знала, это ненадолго. Скоро вернутся родители с их тяжёлым молчанием, проснётся «сосед» в затылке. Но сейчас, под музыку и стук дождя, можно было просто быть.
Этот хрупкий мир был создан из чётких действий: пузырьков на соусе, корочки на картофеле, симметрии приборов. Я была дирижёром этого тихого оркестра. Мой силуэт в тёмном платье мелькал между кухней и столовой – поправить салфетку, сдвинуть вазу. Каждое движение было заклинанием против хаоса. Пока я контролировала этот маленький мир, я была не Кейт Арден, дочь генерала. Я была просто Кейт.
Мои руки, натиравшие бокал на момент замерли. В идеальную ткань вечера – музыку, дождь, шипение плиты – врезался резкий звук. Дверной звонок. Не мягкий перезвон, а настойчивый, режущий слух. В спине выстроился ледяной хребет тревоги.
Я поставила бокал. Звук был слишком громким в новой тишине.
«Тихо», — приказала я себе, но сердце уже колотилось в висках. Взгляд на часы – на сорок минут раньше, чем полагалось.
«Чёрт», – беззвучно вырвалось у меня. Всё внутри сжалось. Я потянула край чёрного платья с открытыми плечами выше – внезапно оно показалось слишком лёгким, беззащитным.
Времени не было. Задержка – слабость. Я сделала глубокий вдох и заставила себя двинуться. Шаги по паркету звучали громко, как удары сердца, заглушая сонату. Свет люстры отбрасывал вперёд длинную, искажённую тень – тень хозяйки, дочери, безупречной картинки.
С каждым шагом «сосед» в глубине сознания начинал шевелиться, пробуждаясь от этого неправильного звонка.
Холодная латунь замка под пальцами стала единственной точкой опоры. Я натянула на лицо улыбку – гостеприимную и сдержанную.
Я распахнула дверь, и мир сузился до фигуры на пороге.
Мужчина. Один. Высокий, плечистый, заслонявший собой свет фонаря и пелену дождя. Моя дежурная улыбка внезапно сползла. Отец говорил: «будет несколько человек». А здесь стоял один-единственный незнакомец.
Но и на его лице читалось то же недоумение. Он смотрел на меня так, будто я была случайной прохожей в чужом доме.
Первой очнулась я. Воспитание сработало быстрее инстинкта.
– Здравствуйте! Проходите, пожалуйста, – мой голос прозвучал отточенно и чуждо.
Он колебался мгновение, словно проверяя ловушку, и переступил порог. Его присутствие в холле стало физически ощутимым – он занял слишком много пространства.
Пока он вытирал ноги, я наконец позволила себе разглядеть его.
Свет падал прямо на него. Небесно-голубые глаза. Неожиданно ясные, будто вымытые дождём. Они не улыбались. Они изучали.
И шрам. Чёткий, бледный, от скулы к углу рта, будто на этом лице начертили границу. Он не уродует, нет... Он довершает.
Я бы не сказала, что он до безумия красив. Красота – это что-то нежное, что-то для портретов в золочёных рамах. В нём было другое. Он источал энергию. Не яркую и жгучую, а тяжёлую, плотную, поглощающую. Как гравитация. От него исходила тихая уверенность, которая не кричала о себе, а просто была – как факт, как закон природы. Он вошёл, и мой уютный, выстроенный из света и музыки мир слегка дрогнул, будто под его весом просел пол.
– Ох, чёрт… – произнёс он наконец, и его голос оправдал всё первое впечатление. Низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой, будто от давнего кашля или от привычки говорить сквозь зубы. Он не звучал, он обволакивал. Ласкал слух, даже когда в словах сквозила лёгкая растерянность. – Если честно, я подумал, что попал не туда. Это… точно дом генерала Ардена?
Он произнёс фамилию отца с лёгким вопросительным подъёмом, но не так, как это делают курьеры или мелкие просители – с подобострастием. Скорее, как человек, проверяющий координаты на карте, которую ему дал кто-то не слишком аккуратный.
– Вы ничего не перепутали, – я старалась держать голос ровным, но при этом дружелюбным, вкладывая в него всю ту лёгкость, которой не было внутри. Где-то под рёбрами зашевелился холодный червь сомнения.
Я прошла в глубь холла, и он последовал за мной, тяжёлый, уверенный шаг по мрамору звучал глухо, не так, как мои лёгкие, быстрые шажки. Краем глаза я ловила, как его взгляд – тот самый, аналитический, пронзительный – скользит по стенам, лепнине, запертым дверям кабинетов.
Я повела его не в холодную, парадную гостиную для приёмов, а туда, откуда ещё струился теплый свет и живой запах – на кухню. Здесь было безопаснее. Здесь пахло моим розмарином, запечённым мясом и сладковатой нотой моих вишнёвых духов, смешавшихся с паром от плиты. Здесь были знакомые предметы, мой мир. Здесь я могла хоть как-то дышать.
Он остановился, заполнив собой проём. Его взгляд, став целенаправленным и острым, обошёл комнату и вернулся ко мне.
– Дико извиняюсь за свою реакцию, – его голос звучал почти смущённо. – Просто, насколько я знаю… у генерала нет прислуги. Тем более… – он запнулся, взгляд скользнул по моим плечам, – …такой симпатичной.
Слова повисли в воздухе. Не комплимент, а констатация факта. «Погода дождливая».
– Вы родственница Арденов? – в его тоне появилась игривая нота. – А где Хлоя? Дэниел? Те самые наследники империи?
Вопрос ударил в самую трещину. Воздух вышел из лёгких разом. Отец не упомянул обо мне. Ни единым словом.
Внутри всё сжалось в ледяной ком. «Сосед» беззвучно усмехнулся.
– Да, сегодня у всех планы... – мой голос прозвучал ровно и бесцветно. – Хлоя на дежурстве. Дэниел в казарме.
Я отвернулась к плите, делая вид, что поправляю полотенце. Главное – не выдать взгляд. Не показать ту глухую обиду, что поднималась горьким привкусом во рту. Словно меня и не существует.
За спиной стояла наэлектризованная тишина. Я чувствовала его взгляд между лопаток.
– Я Кейт. Младшая дочь, – добавила я в пространство. Потом, собравшись, обернулась. Натянула вежливую улыбку. – А вы вот не представились.
Он стоял, прислонившись к косяку, с расслабленной уверенностью. Его глаза встретились с моими – без смущения, без извинений.
– Коул Мерсер, – произнёс он просто. Имя прозвучало твёрдо, как отчеканенная монета.
Оно ему подходило. Короткое. Звучное. Опасное. Оставляло вкус металла и тёмного леса. Чужое. И оттого ещё более притягательное. Он позволил имени повиснуть в воздухе, затем добавил с одобрительным удивлением:
– Генерал не говорил, что у него есть третий ребёнок. Похоже, самое главное сокровище под строжайшей охраной.
Я не ожидала этих слов. И уж точно не ожидала, что они так заденут – как прикосновение к онемевшему месту. Тёплая волна смыла на миг ледяной ком обиды. «Сокровище. Под охраной». В его устах это прозвучало не как насмешка, а как констатация факта. В этой прямолинейности было что-то приятное. Освобождающее.
Я потянулась к мини-бару, чувствуя, как его взгляд следит за каждым движением.
– Вы просто рано приехали... – заговорила я, пытаясь вернуть разговору лёгкость. – Не успела всё приготовить. Может, хотите выпить? Чай, кофе, виски?
Мне отчаянно хотелось увести всё в безопасное, проторенное русло. Музыка за спиной растворилась, стала просто фоном перед его сосредоточенным вниманием.
Он не ответил сразу. Его глаза скользнули по бокалу в моей руке, потом вернулись к моему лицу.
– Виски, – сказал он наконец. – Если это не будет слишком большой наглостью.
– Да что вы... – я автоматически повернулась к полке, взяла отцовскую бутылку с тёмно-янтарной жидкостью. – Он хранит его для особых случаев.
Налила, как делал отец для важных гостей, и протянула бокал. Лёд тихо зазвенел.
Он забрал бокал, его взгляд не отрывался от меня. Он оперся о кухонный островок и просто наблюдал. Не оценивал, как отец. Просто внимал. Как будто в мире не существовало ничего, кроме кухни, виски и меня.
Отпив, он издал удовлетворённый звук где-то в горле – низкий и тёплый, как мурлыканье крупного зверя.
– Твой отец знает толк, – констатировал он обычным голосом. И смотрел на меня не как на статиста в семейной пьесе. Просто как на человека. В этой простоте была разоружающая ясность.
– А где родители? Или у них тоже внезапные планы? – он отпил ещё глоток, и его губы дрогнули в непринуждённой, кривой улыбке. Искренней, как то самое мурлыканье.
– Они на совещании по поводу клиники... – начала я заученную отговорку. – Задержатся. Ещё раз простите...
Мой голос, вначале пытавшийся быть уверенным, к концу предательски дрогнул и сжался в шёпот. Стыд вспыхнул под кожей. Непорядок. Слабость. Опять.
Он будто почувствовал это кожей. Его улыбка не исчезла, но в глазах промелькнуло что-то мгновенное – не жалость, а понимание. Быстрое, как вспышка.
– Эй, малышка, всё в порядке, – его голос стал на полтона мягче, без панибратства. – Я подожду. Тем более в компании милой девушки.
Последнюю фразу он произнёс с игривой интонацией, и от абсурда ситуации – я, дрожащая в своём доме, он, утешающий меня с бокалом виски, – мы одновременно похихикали. На миг возникло странное ощущение – будто мы знаем друг друга сто лет.
Но смешок замер так же быстро. Он покачал головой.
– Чёрт, извини старика. Я веду себя как последний козёл. Если честно... семья генерала всегда была и моей семьёй тоже.
Он сделал паузу, его взгляд стал пристальным.
– А тут оказывается, у нас есть ещё одна дочка, – закончил он тихо. Не с вопросом, а с принятой к сведению констатацией. В его устах это не звучало как что-то лишнее. Звучало как неожиданное, но принятое дополнение.
Я не ответила. Воздух загустел вокруг этих слов. Но чёрт возьми… это было просто по-человечески приятно. Не «проблемная», не «младшая». Дочка. В его произношении это слово лишилось привычной горечи.
Я машинально заправила прядь за ухо. Щёки горели. Я опустила взгляд не от стыда, а от странного ощущения – будто меня только что признали членом клуба, о котором я не знала.
– Раз у нас есть время, расскажи о себе, – сказал он. Не требовал, а предлагал. Как будто в самом деле хотел знать.
Обычно такая просьба заставляла меня внутренне съёживаться. Но от Коула исходила другая энергетика. Острая, всё видящая – и в то же время создающая почти физическое ощущение безопасности.
– Мне двадцать, учусь на юрфаке… – слова полились сами, ровно и чётко. Во мне не было привычного зажима. Какая-то непривычная лёгкость наполнила грудь.
– Что ещё? – прямо спросил он, без пауз.
– Занимаюсь волейболом, играю в университетской лиге, – выпалила я, внутренне готовясь к привычному обесцениванию.
Но его реакция была иной. Его лицо озарилось.
– А я, если честно, гадал в уме, – признался он с лёгкой игривой нотой. – Волейбол или лёгкая атлетика.
Его взгляд, тёплый и оценивающий, скользнул по мне – не похабно, а с профессиональным интересом. Он видел не просто девушку в платье. Он видел плечи, привыкшие к подачам.
– У тебя прекрасная фигура, Кейт. Сильная. Собранная. Видно, что работаешь.
Эти слова прозвучали в тишине как откровение. Никто никогда не говорил о моём теле в таких терминах. «Хрупкая», «бледная» – да. Но «сильная»? Его слова задели глубоко внутри струну гордости. И от этого стало одновременно тепло и не по себе. Если он видит это, то видит, наверное, и всё остальное.
Воздух между нами, заряженный этой новой откровенностью, требовал продолжения.
– А вы? – спросила я тише, но без дрожи. Настоящий интерес пробивался сквозь осторожность. – Что вы о себе расскажете?
Мы стояли напротив друг друга, и только широкая, полированная столешница кухонного островка разделяла нас. Он облокотился на неё, его большие ладони легли на холодный камень. Его взгляд неотрывный, изучал моё лицо, будто оценивая искренность вопроса. И, кажется, остался доволен.
Он не стал уклоняться.
– Я владелец ЧВК.
Три слова.
ЧВК.
Частная военная компания.
Что-то из приглушённых разговоров отца за закрытой дверью. Смутное, далёкое, опасное.
Мои губы замерли в немом «о». Он… не просто партнёр. Теперь я понимала, зачем он здесь.
Он наблюдал за моим лицом. И в его глазах не было вызова – была настороженность, почти забота о том, какое впечатление это произведёт.
– Кейт… – его голос стал чуть глуше. – Я знаю, какие слухи ходят о частных армиях.
Он сделал паузу, ища мой взгляд.
– Но уверяю, я… – он запнулся, что было на него непохоже. – Я не такой.
Я поморгала, смущённо махнула рукой.
– Нет, боже мой, я ничего плохого не подумала…
Он почти облегчённо выдохнул. Улыбка, появившаяся у него в ответ, была искренней, тёплой и очень усталой.
– Хорошо… я рад.
Он провёл ладонью по лицу, грубым движением, словно стирая неловкость и глубокий, въевшийся налёт. Без своей защитной улыбки он выглядел измученным. Не физически – чем-то внутри. Сердце болезненно сжалось за него – странная жалость, смешанная с острым любопытством.
Его взгляд, ища опору, метнулся по кухне. И зацепился.
За небольшой букетик нежно-розовых роз в вазочке на подоконнике. Моя маленькая победа над ненавистной белизной.
Он наклонил голову, и в его взгляде промелькнуло что-то, заставившее мою кровь похолодеть. Не опасность. Почти… узнавание.
– Ухажер? – спросил он тихо. В одном слове – и лёгкая ревность, и насмешка, и внезапная заинтересованность.
Я чуть не выронила стакан.
– Нет, – выдохнула я слишком резко и покраснела. – Я сама купила. Просто… чтобы не было так пусто.
Тишина за моей спиной стала густой. Я чувствовала его взгляд на затылке.
Затем я услышала, как он отставляет бокал. Звук был твёрдым, финальным. Его шаги приблизились. Он остановился в паре шагов.
– Розовые, – произнёс он наконец. Его голос был низким, задумчивым. – Цвет первой любви. Благодарности. Нежности. Гораздо лучше белого.
Я медленно обернулась. Он стоял, глядя на розы. Его профиль в полумгле был жёстким, но в уголке рта дрогнула невысказанная мысль.
– Они тебе идут, – добавил он просто, переводя взгляд на меня. В его голубых глазах не было жалости. Было холодное и точное признание. Он видел не просто цветы. Он видел жест. И одобрил его.
Воздух между нами стал сжиматься, становясь плотным и звонким, как натянутая струна.
Мы просто смотрели друг на друга. Его аура не давила теперь. Она обволакивала. Тёплой, тяжёлой волной, в которой умещались и лёгкость от смеха, и горечь его признаний, и это новое, щемящее понимание. Она давала опасное, хрупкое утешение. В том, что я не одна вижу абсурд этого дома.
