Текст книги "Три жизни"

Автор книги: Гертруда Стайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Джулия, девочка, тут же надувалась как мышь на крупу, и зачастую даже одерживала над Анной верх, потому что, в конце концов, мисс Анни была ей не родственница и не имела права приходить вот так с бухты-барахты и устраивать в доме переполох. К матери взывать смысла никакого не было. Просто удивительно, какая у миссис Лентман была способность слушать тебя и не слышать, отвечать и оставлять вопрос нерешенным, говорить и делать то, о чем ты ее попросила, и при этом оставлять все в точности, как было раньше.

Однажды вышло так, что даже Анниной дружбы не хватило, чтобы дальше все это выносить.

– А что, Джулия, мамы твоей дома нет? – спросила Анна, как-то раз в воскресенье после обеда зайдя в дом к Лентманам.

В тот день Анна выглядела очень хорошо. Она всегда очень тщательно следила за своим внешним видом и умела беречь новые вещи. Когда в воскресенье у нее бывал выходной, ей неизменно удавалось соответствовать самым идеальным своим представлениям о том, как должна выглядеть девушка. Анна точно знала, в какой степени человек должен себя изуродовать, в зависимости от того, какое место он занимает в жизни.

Интереснее всего было наблюдать за тем, как Анна, приобретая вещи сперва для мисс Вадсмит, а потом для своей обожаемой мисс Матильды, и полностью при этом полагаясь на собственный вкус, и зачастую за те же деньги, за какие она купила бы их для собственных подруг или для себя самой, умудрялась, с одной стороны, выбирать вещи, вполне достойные представителей высшего класса, а с другой – исключительно те вещи, которым было свойственно уродовать своих хозяев, делая из них, как говорили в Бриджпойнте, «немчуру». Она точно знала, что кому подобает, и ни разу за всю свою многотрудную жизнь не скомпрометировала своих представлений о том, как должна выглядеть девушка.

В тот солнечный летний денек она пришла в дом к Лентманам разодетая в пух и прах, в новом кирпично-красном шелковом жакете, отделанном широкой черной, вышитой бисером тесьмой, в юбке из темной плотной ткани и в новенькой блестящей черной соломенной шляпке с жесткими прямыми полями, а на шляпке все ленточки, ленточки – и птичка. Еще на ней были новые перчатки и вокруг шеи боа из перьев.

Ее хрупкое, худое, неловкое тело и ее сморщенное желтоватое лицо, пусть даже и подсвеченное ласковым летним солнышком, составляли чудной контраст с этой яркой одеждой.

Она подошла к дому Лентманов, в котором не была уже несколько дней, и, отворив дверь, которая, как то обычно бывает в домах нижнего среднего класса в славных южных городах вроде Бриджпойнта, оставалась незапертой, обнаружила в гостиной Джулию, одну.

– Ну, Джулия, так где же твоя мама? – спросила Анна.

– Мамы дома нет, мисс Анни, но вы все равно проходите, посмотрите на моего нового братика.

– Зачем ты говоришь всякие глупости, Джулия?

– Никакие это не глупости, мисс Анни. Вы разве не знаете, что мама только что усыновила совершенно замечательного малыша? Он у нас умница.

– Ты что, с ума сошла, Джулия? А ну-ка перестань молоть чушь!

Джулия тут же надулась.

– Ну, и ладно, мисс Анни, не хотите мне верить, ну и не надо, но только малыш – вон он, лежит на кухне, а когда мама вернется, она вам сама все и расскажет.

Звучало все это в высшей степени невероятно, но вид у Джулии был такой, как будто она говорила правду, а миссис Лентман порой и впрямь бывала способна на самые неожиданные поступки. Анна забеспокоилась.

– Что ты хочешь этим сказать, Джулия? – спросила она.

– Ничего я не хочу сказать, мисс Анни, а если вы не верите, что малыш у нас в доме, тогда пойдите и посмотрите сами.

Анна пошла на кухню. Там и в самом деле лежал младенец, на вид очень даже крепенький. Он спал крепким сном в корзине, которая стояла в углу у открытой двери.

– Ты хочешь сказать, что мама просто разрешила оставить его здесь на какое-то время, – сказала Анна Джулии, которая последовала за ней на кухню, чтобы посмотреть, как мисс Анни сейчас начнет по-настоящему сходить с ума.

– Ничего подобного, мисс Анни. Родила его эта девушка, Лили, которая живет у Бишопов в загородном доме, и дети ей совершенно ни к чему, а маме этот малыш так понравился, что она решила оставить его себе и усыновить, как будто он ее собственный.

У Анны от удивления и гнева просто язык отнялся. Хлопнула входная дверь.

– А вот и мама, – воскликнула Джулия с торжеством, но и с некоторым беспокойством в голосе, поскольку сама была не совсем уверена, на чьей она в данном случае стороне. – Вот и мама пришла, так что можете сами у нее спросить, и она вам скажет, правду я вам говорила или нет.

Миссис Лентман вошла в кухню. Она была милая, спокойная и уверенная в себе, как обычно. Впрочем, сегодня сквозь ее обычную манеру, которая столь славно помогала ей в нелегком ремесле акушерки, просвечивали чувство вины и нечистая совесть, поскольку мисс Лентман, как и все, кто имел дело с доброй Анной, побаивалась ее твердого характера, ее бескомпромиссных суждений и ее острого и бойкого при случае языка.

Было интересно наблюдать, как за те шесть лет, что эти две женщины были между собой знакомы, руководящая роль постепенно перешла к Анне. О настоящем руководстве, конечно, не могло быть и речи, поскольку руководить миссис Лентман было попросту невозможно, такая она была беспорядочная; но Анне всегда удавалось настоять на своем, если она заранее узнавала, что миссис Лентман намерена предпринять, пока дело еще не было сделано. И вот теперь трудно было сказать, чем все это кончится. Миссис Лентман была в своем обычном настроении, когда она не слышала ничего, чего ей не нужно было слышать, и милейшим образом уделяла всему вокруг малую толику внимания, ни на чем не задерживаясь всерьез; к тому же, на ее стороне было и то обстоятельство, что дело-то, по сути, было уже сделано.

Анна, как всегда, твердо знала, что правильно, а что нет, и готова была настоять на своем. Она была вся как деревянная, и бледная от гнева и страха, и очень нервничала, и вся дрожала внутри, как всегда перед хорошей дракой.

Миссис Лентман была веселая и милая в тот момент, когда вошла в кухню; Анна была как деревянная, и очень бледная, и хранила гробовое молчание.

– Анна, мы сто лет тебя не видели, – начала миссис Лентман, самым что ни на есть сердечным тоном. – Я уже начала беспокоиться, не заболела ли ты. Господи, ну и жара же сегодня! Пойдем в гостиную, Анна, а Джулия сделает нам чаю со льдом.

Анна последовала за миссис Лентман в другую комнату, все в том же гробовом молчании, а, зайдя туда, отказалась от предложенного стула.

Как то всегда бывало с Анной, когда самые важные слова, в конце концов, выговаривались, они всегда выходили очень короткими и резкими. Ей вдруг стало трудно дышать и каждое слово приходилось как будто выдергивать из себя.

– Миссис Лентман, я надеюсь, что Джулия сказала мне неправду насчет того, что вы взяли в дом ребенка этой Лили. Когда Джулия сказала мне об этом, я сказала, что она сошла с ума, и пусть перестанет молоть всякую чушь.

Стоило Анне разойтись по-настоящему, и дышать ей становилось трудно, и каждое слово приходилось как будто выдергивать из себя. У миссис Лентман глубокие чувства, наоборот, делали дыхание глубоким и размеренным, и слова от этого выговаривались медленней, приятнее и легче обычного.

– Ну что ты, Анна, – начала она, – как ты не поймешь, Лили просто не могла себе позволить этого ребенка, она ведь сейчас работает у Бишопов, а он у нас такой умница, и совершенно чудесный, а ты же знаешь, как я люблю малышей, вот я и подумала, что и Джулии, и Вилли это пойдет только на пользу, если у них появится маленький братик. Ты сама знаешь, как Джулии нравится возиться с малышами, а мне приходится надолго уходить из дому, а Вилли, он все равно, как ни кинь, целыми днями на улице носится, так что и Джулии будет какая-никакая компания, вот ты же сама все время говоришь мне, Анна, что Джулии на улице делать нечего, а малыш как раз и будет – замечательное средство удержать ее дома.

Анна с каждой минутой становилась все бледнее от негодования и гнева.

– Миссис Лентман, я не вижу, какой может выйти прок от того, что вы возьмете в дом еще одного ребенка, когда вы не в состоянии справиться даже с теми двумя, которые у вас уже есть, с Джулией и с Вилли. Вот, к примеру, Джулия, ей же слова никто не скажет насчет того, как и что нужно делать, если только меня нету рядом, а кто теперь ее станет учить, как обращаться с ребенком? Она и понятия не имеет, как нужно ухаживать за детьми, а вас целыми днями нет дома, и у вас на своих-то детей вечно времени не хватает, так вы еще чужих вздумали в дом брать. Я, конечно, знала, миссис Лентман, что вы женщина безалаберная, но такого я даже от вас не ожидала. Нет, миссис Лентман, вы просто не имеете права брать в дом чужих детей, когда у вас двое собственных, которые постоянно предоставлены сами себе, и вы же сами знаете, что денег у вас вечно не хватает, и вы в этом вопросе человек беспечный и все время их тратите, а Джулия и Вильям скоро будут совсем большие. Нехорошо с вашей стороны, миссис Лентман, так поступать.

Это с ее стороны, конечно, было уже слишком. Анна никогда раньше не высказывала своей подруге всего, что накопилось у нее на душе. И теперь миссис Лентман просто не могла себе позволить по-настоящему услышать все то, что сказала ей Анна. Если бы она по-настоящему поняла смысл всего сказанного, ей просто-напросто пришлось бы отказать Анне от дома, но Анна ей нравилась, и она привыкла рассчитывать на ее сбережения и на ее поддержку. И к тому же миссис Лентман вообще не принимала в свой адрес каких бы то ни было неприятных слов. Она слишком привыкла разбрасываться, чтобы всерьез почувствовать, что ее по-настоящему задели.

И сейчас она предпочла понять все это таким образом, который позволил ей с легкостью сказать:

– Да брось ты, Анна, если каждую минуту смотреть за тем, что делают дети, просто с ума сойдешь. Джулия и Вильям – славные дети, и играют они с самыми приличными детьми во всей округе. Если бы, скажем, у тебя были свои собственные дети, Анна, ты бы поняла, что нет ничего страшного в том, что они иногда бывают предоставлены сами себе, а Джулии так понравился этот малыш, и он такая душка, и было бы просто жестоко отправлять его в приют, согласись, Анна, ведь ты же сама так любишь детей, и столько всего хорошего сделала нашему Вилли. Нет, Анна, в самом деле, проще простого сказать, что я должна отправить этого бедняжку, этого милого мальчика в приют, когда по сути дела я вполне могу оставить его у себя, но, знаешь, Анна, ты сама ведь ни за что бы так не сделала, ты же сама знаешь, что не сделала бы, Анна, хотя и выговариваешь мне за это сейчас. О, господи, какая же нынче жара, что ты там возишься столько времени с этим чаем, а, Джулия, сколько времени мисс Анни может тебя дожидаться?

Джулия принесла чай со льдом. Разговор, который она от первого до последнего слова подслушала из кухни, так ее взбудоражил, что на блюдца она пролила чаю едва ли не больше, чем попало в чашки. Но сегодня ничего ей за это не было, потому что Анна так глубоко прочувствовала все случившееся, что даже внимания не обратила на ее неловкие мосластые руки, украшенные нынче новеньким колечком, на эти нелепые, дурацкие руки, которые вечно все делали не так, как надо.

– Вот, мисс Анни, – сказала Джулия. – Вот, мисс Анни, ваш чай, как вы любите, крепкий и хорошо заваренный.

– Нет, Джулия, спасибо, я никакого чая в этом доме пить не стану. Твоя мама теперь не может себе позволить тратить деньги на то, чтобы угощать своих подруг чаем со льдом. Теперь это было бы совсем неправильно. Пойду-ка я лучше навещу миссис Дрейтен. Она тоже не баклуши бьет, она, не покладая рук, работает для того, чтобы ее собственные дети ни в чем не нуждались. До свидания, миссис Лентман, надеюсь, все у вас будет благополучно, даже при том, что иногда вы делаете такие вещи, которых вам совсем не следовало бы делать.

– Господи, боже мой, мисс Анни совсем с ума сошла, – сказала Джулия, услышав, как вздрогнул дом, когда Анна от всей души захлопнула за собой входную дверь.

К тому времени Анна вот уже несколько месяцев была близко знакома с миссис Дрейтен.

У миссис Дрейтен была опухоль, и она пришла лечиться к доктору Шонъену. Пока она ходила к доктору, у них с Анной возникла взаимная симпатия. В их дружбе не было какого-то особенного жара, это была просто взаимная приязнь двух женщин, привыкших много работать и переживать за все на свете, и одна была большая и всем как мать родная, с приятным, терпеливым, мягким, изможденным, добрым лицом, какое бывает у женщин с мужем-немцем, которого нужно слушаться беспрекословно, и с семерыми крепенькими мальчиками и девочками, которых нужно было выносить и выкормить, а другая была наша добрая Анна с ее стародевическим телом, с твердо поставленной челюстью, с ее лукавыми, светлыми, ясными глазами и с морщинистым, изможденным, худым, бледно-желтым лицом.

Миссис Дрейтен вела размеренную, трудолюбивую, домашнюю жизнь. Муж у нее был человек честный и достойный, он был пивовар и некоторым образом злоупотреблял выпивкой, а потому иногда бывал грубым и прижимистым, и вообще не слишком приятным.

В семье было семеро детей, то есть четверо крепких, бодрых, преданных семье сыновей, и еще три трудолюбивые, послушные, простые дочки.

Такую семейную жизнь добрая Анна одобряла всей душой, и вся семья Дрейтенов тоже в ней души не чаяла. С ее врожденным, как у всякой порядочной немецкой женщины, чувством, что хозяином в доме должен быть мужчина, она почти никогда не перечила грубоватому господину Дрейтену и не вступала с ним в ненужные пререкания. Для большой, изможденной, болезненной миссис Дрейтен она была благожелательный слушатель, всегда готовый дать мудрый совет и в нужную минуту прийти на помощь. И дети тоже, в общем-то, ее любили. Сыновья все время над ней подтрунивали и разражались оглушительным радостным хохотом, когда она в ответ отвешивала им что-нибудь не в бровь, а в глаз. А дочки в этой семье были такие славные, что ее обычные нравоучения принимали здесь разве что форму доброго совета, сдобренного новыми отделками для шляпок, и лентами, и иногда, ко дню рождения, какими-нибудь украшениями.

Именно сюда Анна отправилась за утешением после того, как ей пришлось пережить столь сокрушительный удар от своей подруги, вдовы миссис Лентман. Миссис Дрейтен Анна, естественно, ничего об этой своей беде не сказала. Она бы ни за что на свете не стала выставлять напоказ открытую рану, которую нанес ей идеал всей ее жизни. Ее любовь к миссис Лентман была слишком святым и болезненным чувством, чтобы о нем рассказывать. Однако здесь, в деловитой суете и повседневных маленьких хлопотах большого дома, она могла хоть как-то заглушить беспокойство и боль от этой раны.

Дрейтены жили за городом, в одном из тех уродливых деревянных домов, которые кучками стоят по окраинам больших городов.

Отец и сыновья были всегда заняты в пивоварне, а мать и дочери постоянно что-нибудь чистили, готовили и шили.

По воскресеньям все они были чисто вымыты и пахли хозяйственным мылом. Сыновья, в воскресных костюмах, слонялись без дела по дому или по деревне, а по особым случаям выезжали со своими девушками на пикники. Дочери в своих нелепых цветастых платьях большую часть дня проводили в церкви, а потом отправлялись гулять с подружками.

Дома все неизменно собирались к ужину, на котором Анну тоже всегда были рады видеть, и это был веселый воскресный ужин, который так любят немцы. Здесь Анна и мальчики обменивались солеными шутками и хохотали от души и до упаду, девочки готовили ужин и ждали всех к столу, мать всю себя отдавала семье и детям, а отец, конечно, тоже встревал иногда с каким-нибудь неуместным замечанием, которое оставляло после себя неприятный осадок, но они уже давно научились пропускать его слова мимо ушей, как будто вообще никто ничего не говорил.

В тот воскресный день Анна отправилась к ним в дом за теплом и уютом, оставив миссис Лентман с ее неподобающими выходками.

Дом Дрейтенов стоял раскрытый настежь. Внутри не оказалось никого, кроме самой миссис Дрейтен, которая сидела в кресле-качалке и наслаждалась летним воздухом, приятным и душистым.

От трамвая идти до них было не близко, и Анна аж вся взопрела.

Она прямиком отправилась на кухню, чтобы выпить чего-нибудь холодненького, а потом вышла на веранду и села рядом с миссис Дрейтен.

Злость у Анны вся вышла. И на смену ей пришла печаль. А теперь, после того как Анна послушала размеренную, добродушную, по-матерински ласковую речь миссис Дрейтен, печаль, в свою очередь, сменилась смирением и чувством покоя.

День стал клониться к вечеру, и, один за другим, в дом возвращались дети. И вскоре начался веселый воскресный ужин.

С этим Анниным знакомством с миссис Дрейтен, в общем, тоже не все было просто. У нее по этому поводу начались сложности с семьей сводного брата, толстого булочника.

Ее сводный брат, толстый булочник, был человек довольно странный. Он был человек большой и неуклюжий, и поперек себя шире, и ходить ему было трудновато, с таким огромным телом и с огромными, набухшими, вздутыми венами на толстых ногах. В последнее время он старался вообще никуда особо не ходить. Он просто сидел на табурете, опершись на большую толстую палку, и смотрел, как трудятся его работники.

По праздникам, а иногда и по воскресеньям, он садился в хлебный фургон и выезжал в город. Он объезжал всех постоянных покупателей и каждому дарил по большому караваю сладкого, ситного хлеба с изюмом. Возле каждого дома он, стеная и отдуваясь, вываливался кое-как из своего фургона, и его плоская, добродушная, черноволосая, с правильными чертами физиономия лоснилась маслянистой испариной и светилась изнутри от гордости за свой труд и от общей душевной щедрости. Опираясь на свою толстую палку, он умудрялся взобраться на каждое крылечко, а потом взгромоздиться на ближайший стул на кухне или в гостиной, как то было принято в данном конкретном доме, где какое-то время сидел и отдувался, а потом преподносил в подарок хозяйке или кухарке каравай немецкого ситного хлеба с изюмом, которую приносил ему из фургона мальчик-подручный.

Анна никогда не была его постоянной покупательницей. Она всегда жила в другой части города, но еще ни разу не случалось так, чтобы, отправившись в свой обычный хлебный тур, он не заехал к ней и не вручил ей собственными руками каравай праздничного хлеба.

Сводный брат Анне, в общем, нравился. Знала она его не близко, потому что он вообще говорил редко, а тем более с женщинами, но ей он казался человеком честным, порядочным и добрым, и никогда не пытался лезть в Аннины дела. А еще Анне нравились большие буханки ситного хлеба с изюмом, потому что они вместе со второй служанкой могли подолгу им питаться, особенно летом, и не покупать все время хлеб на деньги, выделенные на хозяйские расходы.

Но и тут у нашей Анны тоже не все было просто, поскольку у сводного брата была еще и семья.

Семья Анниного сводного брата состояла из него самого, его жены и двух дочерей.

Братнина жена Анне никогда не нравилась.

Младшую дочку назвали в честь тетки, Анной.

Братнина жена Анне никогда не нравилась. К Анне эта женщина всегда относилась очень по-доброму, никогда не вмешивалась в ее дела, всегда была рада ее видеть, и само радушие, но в глазах Анны она доброго слова никак не заслуживала.

К племянницам Анна тоже по-настоящему так и не привязалась. Им она вообще никогда ни за что не выговаривала и не бранила их для их же пользы. Анна никогда ничего не осуждала и не вмешивалась в то, как у ее сводного брата ведется дом.

Миссис Федернер была хорошенькая зажиточная женщина; может быть, в душе она и была немного грубоватая и холодная, но выглядеть всегда старалась любезной, доброй и милой. Дочери у нее были вышколенные, тихие, послушные и хорошо одетые девочки, и все же Анна не любила ни их самих, ни их мать, ни вообще ничего, что с ними было связано.

Именно у них в доме Анна познакомилась со своей подругой, вдовой миссис Лентман.

Федернеры вроде бы никогда ничего странного не находили в Анне, в ее привязанности к подруге и в том, как она заботится о ней и о ее детях. Миссис Лентман, и Анна, и ее чувства были слишком серьезной темой, чтобы по-настоящему на нее замахиваться. Но и голова, и язык у миссис Федернер были устроены таким образом, чтобы чернить все на свете. Не беспросветно черно, конечно же, а так, что потом все на свете кажется тебе противным, и как будто грязными руками залапали. Она бы, пожалуй, даже на лице у Всевышнего углядела прыщики и неприятное выражение глаз, а уж общим знакомым от нее доставалось регулярно, хотя ни в чьи дела она старалась особо не вмешиваться.

Особенно миссис Федернер старалась не вмешиваться во все, что касалось миссис Лентман, но вот та дружба, которую Анна водила с Дрейтенами, была совсем другое дело.

С чего это миссис Дрейтен, простая и ничем не примечательная женщина из простонародья, жена человека, который работает на другого человека, на хозяина пивоварни, да при этом еще и выпивает и совсем не похож на порядочного бережливого немца, почему эта самая миссис Дрейтен и ее нелепые уродки-дочери должны то и дело получать подарки от сестры ее мужа, а муж ее к Анне со всей душой, и дочку вот даже назвали в ее честь, а эти Дрейтены ей никто, и все равно из них ничего путного никогда не выйдет? С Анниной стороны было неправильно так поступать.

Миссис Федернер прекрасно понимала, что прямо говорить такие вещи упрямой и вспыльчивой братниной сестре не стоит, однако же не упускала случая дать Анне почувствовать и понять, что они все по этому поводу думают.

Чернить Дрейтенов было несложно: какие они, дескать, бедные, и отец-то у них пьет, и эти четверо олухов, которые только знают, что шляться и бездельничать, и нелепые уродки-дочери, которые одеваются не без Анниной помощи, и вечно расфуфырятся как бог знает что, и еще их бедная, слабая, работящая, болезненная мать, которую нет ничто унизить и оскорбить, если только вздыхать почаще и попрезрительней, какая она, дескать, несчастная.

Анна ничего не могла поделать с этими нападками, которыми неизменно заканчивался любой монолог миссис Федернер:

– А ты, Анна, в них просто души не чаешь. Не понимаю, как они вообще сводили бы концы с концами, если бы ты им все время не помогала, но ты же у нас такая добрая, Анна, и сердце у тебя такое мягкое, совсем как у брата твоего, и ты готова любому отдать все, что у тебя есть, тут же, как только он тебя об этом попросит, и, честное слово, я бы на их месте постеснялась у тебя все это брать, ведь они тебе даже не родственники. Бедняжка миссис Дрейтен, она, конечно, женщина славная. Как мне ее жалко, как ей, наверное, трудно все время одалживаться у чужих людей, да еще чтобы муж потом все это спускал на выпивку. Вот только вчера мы разговаривали с миссис Лентман, и я ей, Анна, так и сказала: никого еще в жизни мне не было так жалко, как несчастную миссис Дрейтен, и какая же ты, Анна, добрая, что все время им помогаешь.

А речь, собственно, велась к тому, что через месяц у Анниной крестной будет день рождения и неплохо было бы подарить ей золотые часики и цепочку, и еще – новый шелковый зонтик для ее старшей сестры. Бедная Анна, она их терпеть не могла, этих своих родственников, но это была единственная родня, которая у нее вообще осталась.

Миссис Лентман никогда не принимала участия в такого рода нападках. Миссис Лентман была, конечно, женщина рассеянная и беспечная, но она никогда не пыталась достичь своей цели подобными средствами, и, к тому же, она была слишком уверена в Анне, чтобы ревновать ее к подругам.

Все это время Анна жила в доме у доктора Шонъена и была совершенно счастлива. Каждый день проходил у нее в бесконечных хлопотах. Она готовила еду, экономила деньги, шила, терла и ворчала. И каждый вечер для нее наступала счастливая пора, когда она воочию видела, как ее доктор радуется всем тем вещам, которые она так дешево купила и так вкусно для него сготовила. А потом он слушал ее истории о том, что сегодня случилось, и хохотал во все горло.

Доктору такая жизнь тоже нравилась все сильнее, и несколько раз за эти пять лет он по собственной воле поднимал Анне плату.

Анна была вполне довольна тем, что у нее есть, и благодарна за все, что доктор для нее делал.

Вот так Анна и жила, то служила, то раздавала подарки, и в обеих половинках ее жизни были свои радости и горести.

Маленький приемыш не положил конец Анниной дружбе со вдовой миссис Лентман. Ни добрая Анна, ни бесшабашная миссис Лентман ни за что не предали бы этой дружбы, без крайней на то необходимости.

Миссис Лентман была любовью всей Анниной жизни. И ей самой, как женщине, и всей ее манере поведения было свойственно некое волшебное очарование, которое очень нравилось другим женщинам. А еще она, конечно, была очень щедрая, и добрая, и честная, хотя вела себя иной раз совершенно безрассудно. А еще она во всем доверяла Анне и любила ее сильнее, чем всех прочих своих подруг, и Анна всегда это чувствовала.

Нет-нет, Анна никак не могла отказаться от дружбы с миссис Лентман, и в скором времени она стала бывать у нее даже чаще, чем прежде, поскольку Джулию нужно было научить, как правильно ухаживать за маленьким Джонни.

А еще у миссис Лентман в голове завелись новые идеи, очень важные для нее, и Анне приходилось выслушивать все ее прожекты и помогать миссис Лентман претворять их в жизнь.

Больше всего миссис Лентман нравилось заботиться о совсем молоденьких девушках, которые попали в беду. Таких она брала к себе в дом и тайком помогала им до тех пор, пока они не будут в состоянии невиннейшим образом вернуться домой или обратно на работу, а потом мало-помалу расплатиться с ней за ее хлопоты.

И в этом Анна всегда помогала своей подруге, потому что она, как и всякая другая добрая женщина из честной и бедной семьи, понимала, что если девушка попала в беду, то никак нельзя ей не помочь, не тем девушкам, конечно, которые пошли по скользкой дорожке, таких она презирала и ненавидела от всей души, и не жалела для них острого словца, но честных, порядочных, добрых, работящих глупышек, которые просто попали в беду.

Таким девушкам Анна всегда была готова помочь и деньгами, и собственными силами.

И вот теперь миссис Лентман пришла в голову мысль, что если снять большой дом, и брать в него девушек, и поставить дело на широкую ногу, то дело это может приносить прибыль.

Анне этот ее план не понравился.

Риска Анна не любила никогда. Экономь, и всегда сможешь рассчитывать на деньги, которые сэкономишь, а что сверх того, то от лукавого.

Не то чтобы самой доброй Анне от этих ее убеждений была хоть какая-то польза.

Она экономила, и экономила, и снова экономила, а потом то так, то эдак, то одной подруге, то другой, одной в беде ее, другой в радости, на болезнь, на похороны, на свадьбу, или просто на то, чтобы доставить молодым людям лишнее удовольствие, но они всегда просачивались у нее сквозь пальцы, эти с таким трудом сэкономленные деньги.

Анна никак не могла взять в толк, каким образом миссис Лентман собирается получать доход с этого большого дома. И в маленьком-то доме никакого дохода от этих девушек не было и в помине, а на содержание большого дома и расходы будут совсем другие.

Анне было тяжело оттого, что она слишком ясно осознает такие вещи. Однажды она пришла в дом к Лентманам.

– Анна, – сказала миссис Лентман, – помнишь тот славный большой дом на соседнем углу, который мы с тобой смотрели, чтобы снять. Так вот, буквально вчера я сняла его на год. Понимаешь, мне удалось немного скостить цену, так что грех было отказываться, и теперь ты с полным правом можешь обустроить его так, как тебе нравится. Что хочешь там, то и делай, я на все согласна.

Анна знала, что теперь уже слишком поздно что-либо менять. И все-таки она сказала:

– Миссис Лентман, – сказала она, – но ведь вы же сами говорили, что не станете пока снимать никакого другого дома, вы это говорили мне буквально на прошлой неделе. Ах, миссис Лентман, не думала я, что вы на такое способны!

Анна прекрасно знала, что теперь уже слишком поздно что-либо менять.

– Я все понимаю, Анна, но дом уж больно замечательный, в самый раз, и, к тому же, его смотрели еще другие люди, и ты же сама сказала, что он вполне нам подходит, и если бы я его не сняла, то те, другие люди, сказали, что снимут они, и я, конечно, хотела с тобой посоветоваться, но времени не было совсем, нет, правда, Анна, мне, в общем-то, и помощи особой не потребуется, теперь уж точно все пойдет, как по маслу. Нужно только самую малость, просто для начала, чтобы встать на ноги, вот, Анна, и все, что мне сейчас нужно, а потом, я точно знаю, все пойдет на ура. Ты, Анна, погоди немного, и сама увидишь, а я тебе зато разрешу делать все так, как тебе нравится, и ты же просто конфетку из этого дома сделаешь, ведь лучше тебя в этом деле вообще никто не понимает. Такой у нас получится славный дом. Вот ты еще увидишь, Анна, как я была права.

Конечно же, Анна дала ей денег, хотя ничуть не была уверена в том, что это правильное вложение капитала. Более того, предприятие это было обречено с самого начала. Миссис Лентман никогда в жизни не сможет заставить его приносить прибыль, зато содержание дома вылетит в хорошую копеечку. Но что оставалось делать нашей бедной доброй Анне? Не забывайте, что миссис Лентман была любовью всей Анниной жизни.

Аннина власть контролировать то, что происходит в доме у миссис Лентман, была уже не та, что в былые счастливые времена, до того, как в доме появился Лилин маленький Джонни. Тот случай был первым серьезным поражением, которое потерпела Анна. Конечно, никто и не думал драться до последней капли крови, но и в том, что победу одержала миссис Лентман, тоже никто не сомневался.

Миссис Лентман нуждалась в Анне ничуть не меньше, чем Анна – в миссис Лентман, но миссис Лентман скорее готова была рискнуть потерять Анну, и оттого Аннина власть контролировать то, что происходит в доме, раз от разу становилась все меньше.

В дружеских отношениях власть всегда имеет свою нисходящую стадию. Возможности человека контролировать ситуацию все растут и растут, пока не наступает такой момент, когда одержать верх у него уже не получается, и хотя он, быть может, даже и не проиграет на этот раз, но после первой же неуверенной победы власть его потихоньку начнет терять свою силу. И только в тесных связках, таких как брак, влияние может расти и крепнуть с каждым годом и не бояться кризисов. Такое возможно только тогда, когда у человека нет выхода.