Текст книги "Проблема сакрализации войны в византийском богословии и историографии"

Автор книги: Герман Каптен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

Глава 2.6. Военное дело Византии в эпоху Комнинов

В истории Византии XI век ознаменовался драматичными событиями, поставившими под угрозу само существование страны. В его начале империя пребывала в зените своей мощи, под управлением Василия II Болгаробойцы, сумевшего достичь немалых военных успехов и упрочить первенство ромеев среди стран Европы и Ближнего Востока.

Однако последние правители македонской династии – Константин VIII (1025—1028) и его дочери – не смогли удержать это положение, и Византия стала погружаться в ситуацию перманентного кризиса. Постоянная смена правителей на троне, удары норманнов с запада и сельджуков – с востока привели к тому, что страна стремительно беднела, сдавая врагам свои земли.

Лишь в 80-х годах наступила стабилизация положения. Придя к власти путем очередного переворота, Алексий Комнин сумел не только удержаться на троне, но и создать новую династию, давшую империи стабильность и процветание на целых сто лет.

В контексте нашего исследования нас будет в первую очередь интересовать то, что в этот период впервые после долгого разрыва встретились две христианские цивилизации. К обоюдному удивлению сторон их встреча показала принципиальную инаковость восточных и западных христиан.

В VII-VIII веках столкновение с направленной против Византии священной войны Персии и Халифата привело к заметному увеличению различных мотивов сакрализации военных действий. Однако в XI и XII веках, когда ромеи стали свидетелями классического примера борьбы за веру в виде крестовых походов, этого не произошло. В этой главе будет сделана попытка отыскать причины такого феномена.

После смерти в 1025 году Василия II Византия вступила в период красноречиво описанного Михаилом Пселом и другими историографами XI века упадка. Череда слабых правителей, сменяющих друг друга с невиданной ранее частотой, а также ряд чувствительных поражений от соседей, привели к серьезным изменениям и в отношении к войнам.

Довольно сложно было в сложившейся ситуации следовать представлениям о верховенстве Византии в обитаемой вселенной, защищаемой Богом за свое правоверие. Равно как сложно было возводить во главу имперской идеологии представления о всеобщей справедливости в период многочисленных узурпаций трона и кровавых событий дворцовых интриг.

С другой стороны, практически полностью сосредоточившаяся на обороне страна практически не нуждалась более в обосновании права вести войны, направленные на захват потерянных столетиями раньше территорий. Во главу угла ставились вполне очевидные проблемы физического выживания страны, для которого не требуются долгие размышления об уместности насилия.

Настоящей катастрофой стало поражение Романа IV Диогена под Манцикертом[314]314
  Как совершенно справедливо отмечает Хэлдон, наиболее тяжелыми были не собственно военные, а политические последствия поражения и, прежде всего, междоусобная борьба за трон (Хэлдон Д. История византийских войн. М., 2007. С. 411).


[Закрыть], из-за которого Византия потеряла контроль над восточными и центральными регионами Малой Азии, долгими столетиями служившие источником ресурсов для пополнения армии.

Практически все авторы второй половины XI века воспринимают армию как первейшее средство защиты страны, подчеркивая необходимость для правителей заботиться о ней прежде всех прочих дел. Предметом споров разных слоев общества был скорее вопрос о пределах власти, которую нужно вручить военной знати и степени ее отчетности гражданской власти. Идей «непротивления злу силой» Византия этого времени позволить себе не могла.

В 1081 году, после очередного переворота, к власти пришел талантливый полководец Алексий Комнин, выходец из провинциальной военной знати, от которого вполне можно было ожидать действий, направленных на милитаризацию страны, в том числе и в вопросе идеологии. Примечательно, что из многих правителей Романии именно он имел наибольшие шансы договориться с пришедшими рыцарями Первого крестового похода и понять многие движущие ими мотивы. Однако этого не произошло.

Одной из важнейших точек непонимания латинян и ромеев стал именно вопрос о войне, который оказался существеннейшей причиной отношения византийцев к крестоносцам как к «кровожадным и диким варварам», а латинян к ромеям как к «изнеженным роскошью женоподобным грекам».

Для западных рыцарей война была основной частью жизни, военная тематика проявлялась практически во всем. В обществе классического феодализма именно рыцарству была выделена фактически монополия на участие в войнах одновременно и как долг, и как привилегия.

Причины этого процесса довольно сложны и уходят корнями, несомненно, как в древнегерманскую ментальность, так и в римские законы о правах и обязанностях гражданина. К эпохе крестовых походов сложился довольно прочный образ приличных для мужчины-воина добродетелей: искусное владение оружием, гордость, храбрость и др. Даже действия, вызванные тщеславием, желанием славы, яростью и жестокостью, хотя и считались менее достойными, но не порицались[315]315
  См.: Контамин Ф. Война в Средние Века. СПб., 2001. С. 271.


[Закрыть].

Поэтому выросший весной 1097 года под стенами Константинополя лагерь, полный людей именно такого склада, вызвал у ромеев глубокое непонимание. Странно было сочетание типично варварских черт: незнание греческого языка и правильного придворного церемониала, кровожадность (а именно так выглядел в глазах византийцев рыцарский поиск бранной славы) и другие подобные черты удивительно сочетались с вполне искренней христианской верой, устремившей этих людей на освобождение Иерусалима.

Привыкшие смотреть на остальной мир сверху вниз жители Константинополя внезапно осознали, что эти люди представляют собой реальную силу, с которой было нельзя не считаться. Дальновидные люди, а Алексий Комнин, без всякого сомнения, относился именно к таким, еще раньше начали осознавать, что эпоха блестящего изоляционизма Византии окончательно ушла в прошлое.

Об этом свидетельствуют существенно возросшие во второй половине XI века контакты с Западом. Заметно увеличилась доля европейских наемников в войске Алексия[316]316
  См. об этом: Price J.Т. An Analysis of the Strategy and Tactics of Alexios I Komnenos. Texas, 2005. P. 19.


[Закрыть]. Даже знаменитая варяжская гвардия, до этого формировавшаяся в основном из скандинавов и русов, стала по преимуществу англо-саксонским отрядом. Этот император активно переписывался с папами и даже принял вассальную присягу графа Фландрии, возвращающегося из паломничества в Иерусалим, вступив с ним в союз[317]317
  См. об этом: Анна Комнина. Алексиада. М., 1948. С. 214. О прибытии франкских всадников на подмогу Алексию см. с. 217.


[Закрыть].

Однако в сознании остальных ромеев ощущение того, что Империя больше не в силах игнорировать воинские традиции своих западных соседей, пришло не сразу. Об этом ярко свидетельствуют описания западных рыцарей на страницах «Алексиады», вызывавших удивление у порфирородной кесариссы Анны, составившей великолепное описание жизни своего отца.

Византийская историография, долгое время сосредоточенная на описании василевсов и их подвигов, начала составлять описания иностранцев, даже не принявших подданство Романии. Анна Комнина, продолжая дело Михаила Псела, признанного мастера составления «литературных портретов» оставила многочисленные яркие описания иноземных воинов, так или иначе оказавшихся в Константинополе.

Первое упоминание о западном человеке по имени Руссель де Бейль находится уже на первых страницах «Алексиады»[318]318
  Там же. С. 57.


[Закрыть]. Дочь императора называет его по византийскому обычаю «кельтом»[319]319
  Достаточно часто ромейские авторы использовали для обозначения различных народов имена их давших предшественников, проживавших примерно на той же местности в древности. Так, франки именовались «кельтами».


[Закрыть], служившим Византии командиром норманнского отряда, а потом поднявшего мятеж против Константинополя. Перед читателем он предстает как «грозный тиран»[320]320
  О его жестокости см.: Анна Комнина. Алексиада. М., 1948. С. 60.


[Закрыть], превосходный полководец, но ставший изменником из-за своей непомерной гордости.

Этот образ повторяется и при описании следующего латинянина, первого крупного «антигероя» повествования – Роберта Гвискара, человека «низкого происхождения», известного «своей склонностью к тирании», которого «взрастили и воспитали всевозможные пороки»[321]321
  Там же. С. 73.


[Закрыть], «властолюбивого характера и мерзкой души»[322]322
  Там же. С. 74.


[Закрыть]. Хотя Анна признает, что Византия сама дала ему повод для войны, но не может не уточнить, что он и сам давно вынашивал планы против нее[323]323
  Там же. С. 79.


[Закрыть]. Слепком его, по выражению Анны, был старший сын Боэмунд, ставший одним из главных противников Византии.

Появляется и первый хорошо прописанный образ западного священнослужителя. Так, Папа Григорий VII предстает в совершенно странном для византийца свете. Он имеет большое могущество и даже свою армию. Однако остается таким же варваром, склонным к жестокости и насилию, несмотря на священный сан. Так, он обвиняется в применении насилия к послам Генриха IV, и совершенно неподобающем епископу поведении. Упоминается и о непонятных для Востока притязаниях папы на верховную власть, также считающихся проявлением западной наглости.

Интересна одна деталь «портретной галереи» западных воителей в «Алексиаде». Помимо врагов, Византия имела среди них и союзников. Анна не считает чем-то необычным практику использования целых отрядов воинов западного происхождения[324]324
  Она особо отмечает их доблесть, не уступавшую западным рыцарям, даже если и порицает их, то весьма мягко. См. об этом эпизод во время битвы под Диррахием, когда варяжский отряд устремился на врага слишком быстро, и уставшие после стремительного марша воины были разбиты норманнами. Анна Комнина. Алексиада. С. 151.


[Закрыть] и пишет об этом как о хорошо известной читателям практике. Однако если враги Византии описываются подробно, то о союзниках кесарисса упоминает лишь немногое[325]325
  Так, Анна Комнина ограничивается лишь сообщением о прибытии около 1087 года в Константинополь Роберта I Фризского, принесшего Алексию присягу и пославшего потом ему военную помощь. См.: Анна Комнина. Алексиада. С. 217.


[Закрыть].

Анна упоминает о договорах Алексия с германцами и венецианцами. В таком случае они описываются сравнительно нейтрально, без особых подробностей. Лишь однажды автор «Алексиады» говорит, что венецианцы «корыстолюбивый род латинян, готовых за один обол продать все самое для них дорогое»[326]326
  Анна Комнина. Алексиада. М., 1948. С. 184.


[Закрыть].

Подобный подход к описанию действительности вряд ли можно объяснить только ее необъективностью как историка. Скорее речь идет о внутреннем чувстве превосходства, свойственном многим византийцам. «Очень гордая тем, что родилась в Порфире, очень гордая тем, что была старшей между детьми Алексея и Ирины, очень гордая императорским титулом, каким ее пожаловали еще в колыбели, она не знала ничего выше своего исключительного достоинства порфирородной. Она непомерно гордилась своим происхождением, своим родом и своей страной. В ее глазах Византия была всегда владычицей мира, все остальные народы – ее смиренными и покорными вассалами, а трон византийский – самым прекрасным троном вселенной… Анна Комнина была царица до мозга костей, и придворная среда, в которой протекала ее жизнь, могла только усилить это ее природное свойство», – пишет Шарль Диль[327]327
  Диль III. Византийские портреты. М., 1994. С. 245.


[Закрыть].

Как и большинство жителей Константинополя, Анна с опаской смотрела на собирающиеся под стенами столицы основные силы западного рыцарства. Лотарингских и германских рыцарей возглавлял Готфрид Бульонский, провансальских – Раймонд де Сен-Жилль, армию Сицилии и Южной Италии – сын хорошо известного врага Византии Роберта Гвискара – Боэмунд Тарентский, уже успевший лично повоевать с Алексием Комниным в 80-х годах.

Соответственно этим событиям в повествовании «Алексиады», образы латинян начинают углубляться. К обычному обвинению в невоздержанности и непостоянстве добавляется упоминание о неверности, приводящей их к нарушению договоров, когда это может принести выгоду. Безудержный энтузиазм Петра Пустынника, одного из лидеров т.н. Крестового похода бедноты, не вызывает у кесариссы никакой симпатии и называется весьма ловко придуманной задумкой[328]328
  Анна Комнина. Алексиада. С. 276.


[Закрыть].

В то же время Готфрид Бульонский и особенно Раймунд Тулузский в описании Анны выглядят заметно привлекательнее описанных ранее Роберта и Боэмунда Сицилийских – давних врагов Византии[329]329
  Так, постоянно указывается, что Готфрид – человек благородной крови, в отличие от безродных разбойников Роберта и Боэмунда.


[Закрыть]. Да и участие последнего в походе определялось, по мнению автора «Алексиады», совсем не благочестивыми помыслами. Поразили писательницу и вооруженные католические священники: «Варвар-латинянин совершает службу, держа щит в левой руке и потрясая копьем в правой»[330]330
  Анна Комнина. Алексиада. С. 282.


[Закрыть].

Стивен Рансимен замечает: «Будучи христианами, византийцы симпатизировали крестоносцам, но огромный политический опыт научил их проявлять веротерпимость и мириться с существованием неверных. Священная война в том виде, в каком ее вел Запад, казалась им опасной и нереалистичной»[331]331
  Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 году. М., 1983 г. URL: http://krotov.info/history/15/runcimen/runc_00.html (дата обращения: 25.12.2012).


[Закрыть].

Рыцари же воспринимали греков как потенциальных предателей, которые вовсе не горели желанием совершить общехристианское дело отвоевания Иерусалима, да и вообще были недостойны малейшего доверия[332]332
  Апогеем этого стал спустя век отказ Генриха I и Балдуина II, правителей Латинской империи, принять на службу греческих аристократов, после чего ее падение стало неотвратимым. См.: Карпов С.П. Латинская Романия. СПб., 2000. С. 18.


[Закрыть].

В общем все латиняне, враги и союзники, простой народ и дворяне, священнослужители и торговцы характеризуются Анной как чрезвычайно страстные люди, не могущие контролировать свои эмоции, жадные до добычи и непостоянные в обещаниях, сильные первым натиском, но не способные даже к простой дисциплинированности.

Нельзя не отметить, что такое описание почти полностью повторяет устоявшийся к тому времени у ромеев взгляд на «западных варваров». Вот как их описывает «Стратегикон»: «Рыжеволосые народы очень любят свободу, смелы и неустрашимы в боях, атакуют быстро и стремительно; трусость и отступление, хотя бы на малейшее пространство, считаются позором… Атакуют – в пешем или конном строю – стремительно, причем не стараются сдерживаться, как бы вовсе не имея страха… Их легко подкупить деньгами, так как они корыстолюбивы. Труды и лишения переносят нелегко. Потому что хотя сильны духом и готовы перенести лишения, однако тела их подвержены болезням, изнежены и неспособны к этому. На них губительно действуют – жары, холода, дожди, недостаток в съестных припасах, особенно в вине, а также уклонение от боя»[333]333
  Стратегикон Маврикия, XI, 4.


[Закрыть].

Таким образом, непосредственные участники Первого крестового похода воспринимались своими современниками-ромеями как полуварвары, вызывающие и страх и удивление, но вовсе не желание подражать представлениям о священной войне и разделять их религиозно-завоевательный энтузиазм. Об этом свидетельствует, например, осада Никеи в 1097 году. Жители этого города, совершенно недоверяя своим западным «освободителям», предпочли тайно договориться с представителем императора и сдать город именно ему.

Все дальнейшие сложности переговоров между лидерами крестоносцев и ромеями свидетельствуют, что обе стороны воспринимали друг друга как исключительно временных и ситуативных союзников. Провозглашенная Урбаном II идея совместной священной войны против мусульман оказалась мертворожденной.

После Никеи ромеи и латиняне предпочли дистанцироваться друг от друга, византийские отряды двинулись по линии побережья, отвоевывая города Анатолии – Смирну, Эфес и др. Крестоносцы же устремились вглубь Малой Азии, где после победы над войсками сельджуков у Дорилеи почти не встретили сопротивления.

Успех Первого крестового похода привел к образованию на Ближнем Востоке католических государств, оказавшихся один на один с большим числом совершенно незнакомых проблем. Естественным их союзником, несмотря на взаимные обиды и разногласия, стала Византия. Поэтому в XII веке связи латинян с Константинополем стали укрепляться, равно как и Романия была заинтересована в союзе с ними против общих врагов.

Политику Алексия Комнина, воспользовавшегося ослаблением сельджуков для отвоевания большей части Малой Азии, продолжил его сын Иоанн. Он смог поставить под контроль правителей Киликии, получив выход к Сирии и прямой доступ к Антиохии. Попытка подчинить этот город, заставив Раймонда признать договор 1097 года, не удалась[334]334
  См. об этом: Никита Хониат. История // Византийские Историки, переведенные с греческого при Санкт-Петербургской Духовной Академии. СПб., 1860. С. 50.


[Закрыть], поэтому ему пришлось довольствоваться заключенным чуть ранее союзным договором[335]335
  Там же. С. 34.


[Закрыть].

Европейские рыцари сопровождали его в походах, так, Иоанн Киннам сообщает об участии итальянских рыцарей в качестве союзных войск в балканских войнах[336]336
  См.: Иоанн Киннам. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов (1118—1180) // Византийские историки, переведенные с греческого при С.-Петербургской духовной Академии. СПб., 1859. С. 9.


[Закрыть]. При этом они пользовались большим уважением, что вполне соответствовало их ожиданиям. Об этом, например, свидетельствует эпизод, случившийся во время осады Неокесарии: «Однажды, перед наступлением сражения с персами, царь, увидев, что у знаменитого итальянского всадника нет лошади, приказал стоявшему подле него племяннику Иоанну сойти с арабского коня, на котором он сидел, и отдать его итальянцу, зная, что у племянника нет недостатка в лошадях»[337]337
  Никита Хониат. История. С. 45-46.


[Закрыть].

Не чужды были императору и личная храбрость, так же соответствовавшая рыцарской модели поведения. Для ромеев начала XII века это было совершенно необычно, о чем свидетельствует рассказ Иоанна Киннама. Историк сообщает, что во время боя император собирался принять личное участие в бою и «хотел сойти с коня и пешком в рядах своих воинов вступить в бой. Но когда римляне не одобрили его намерения, – он приказал окружавшим его бердышникам (это были британцы, издавна служившие римским царям) подойти и рубить бердышами скифские телеги»[338]338
  Иоанн Киннам. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов (1118—1180). С. 7.


[Закрыть].

Очевидно, что в это время отношения между ромеями и крестоносцами заметно теплеют, они начинают лучше понимать друг друга. Тем не менее считать такие поступки следствием западного влияния было бы преждевременно. Иоанн II Комнин воплощал, прежде всего, византийский идеал императора-полководца, в духе Никифора II Фоки и Иоанна Цимисхия.

В этом же направлении вел политику и следующий правитель ромеев, император Мануил Комнин. Именно его правление стало периодом максимального сближения Запада и Византии как партнеров в совместном противостоянии мусульманскому миру. Уже в первые годы он смог укрепить влияние среди крестоносцев настолько, что Раймунд Антиохийский и Рене Шатильонский были вынуждены признать себя вассалами Империи. Обе его жены были латинянки, причем о них обеих Никита Хониат высказывается весьма положительно[339]339
  См.: Никита Хониат. История. Т. 1. С. 70 и 146.


[Закрыть].

Стычки и конфликты не могли нарушить тогда взаимного интереса ромеев и латинян и ощущения себя внутри единой христианской ойкумены. Так, Никита Хониат, пространно описывая обстоятельства Второго крестового похода, пытается дать ему справедливую оценку. Историк понимает естественное беспокойство Мануила о продвижении большой армии по своей территории, но порицает его действия по учинению крестоносцам всевозможных препятствий[340]340
  См. Никита Хониат История. Т. 1. С. 76-91.


[Закрыть].

Даже пережив ужас 1204 года, Хониат не проводил глубокого разделения между восточными и западными христианами. Более того, шок от штурма и разграбления Константинополя тем и усиливался, что удар был нанесен хотя и часто заблуждающимися, но все же братьями по вере: «Все они оказались полнейшими лицемерами: вместо отмщения за гроб Господень явно неистовствовали против Христа… Не так в подобном случае поступили потомки Измаила: овладев Сионом, они оказали их соплеменникам самую человеколюбивую снисходительность и благосклонность. Они не разжигали своих взоров на женщин латинянок, не обращали гробницы Христовой в кладбище падали… а христолюбивое и единоверное нам воинство поступило с нами так, как мы рассказали в немногих словах, не имея намерения порицать за обиду!»[341]341
  Там же. Т. 2. С. 324-325.


[Закрыть]

Кроме того, многих византийцев задевало надменное поведение Конрада III, который дерзал ставить себя на равных с василевсом[342]342
  Хотя в своих хрониках историки «восстанавливали справедливость», так, Иоанн Киннам упорно называет Конрада III не βασιλεὺς (титул исключительно для императора ромеев), а ρήγα (от лат. rex), см.: Иоанн Киннам. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов (1118—1180). С. 73 и далее. Кроме того, повествуя о приеме в Константинополе короля Франции Людовика VII, Киннам отмечает (с. 89), что император сидел на троне, а король – на небольшом креслице (sellium), скамеечке, тогда как, по словам западного хрониста Одо Дейльского, им были поданы одинаковые сидения.


[Закрыть]. После того как стороны обменялись весьма высокомерными жестами, после чего Конрад в раздражении написал императору письмо, адресованное «дорогому брату Мануилу Комнину, знаменитому и славному королю греческому».

Не считая этих моментов, в «Истории» Никиты Хониата латиняне предстают уже вполне достойными союзниками, пользующимися заслуженным уважением императоров, а иногда и служащими им[343]343
  См. повествование о кесаре Конраде Монферратском: Никита Хониат. История. Т. 2. С. 34-42, также с. 231-232, 258-259.


[Закрыть].

Эти перемены не могли не отразиться на влиянии Запада на византийское военное искусство, что вполне могло изменить и идеологическую составляющую подготовки воинов, придав им хотя бы некоторые элементы представлений о священной войне и крестоносном движении.

Отмечая изменения в облике правителя Романии, Шарль Диль пишет: «Около половины XII века византийский двор, такой строгий и суровый во времена первых Комнинов, принял иной вид. Император Мануил был молодой человек лет двадцати семи или двадцати восьми, любивший роскошь, удовольствия, празднества с тем большим пылом и страстью, что все эти развлечения выпадали на его долю только в промежутках между военными походами и другими воинственными предприятиями, в которых он в качестве паладина любил показать свою удаль»[344]344
  Диль Ш. Византийские портреты. М., 1994. С. 278.


[Закрыть]. Никита Хониат не видит чего-то зазорного в таких увлечениях императора.

В бою Мануил проявлял еще больше отваги, близкой порой даже к безрассудству. Иоанн Киннам подробно описывает личное участие императора в битве с венграми. Он, подобно западному рыцарю, устремляется вперед, сам прикрывает своих соратников, помогая им вырваться из окружения врагов.

Кульминация боя происходит во время поединка Мануила с предводителем противников: «Итак, пришпорив свою лошадь, он бросился в середину неприятелей, но, направив удар на одного из них, промахнулся, потому что варвару удалось отклонить от своего бока острие копья. Тогда царь вступил с ним в рукопашный бой… Царь, оставив копье и обнажив висевший при бедре его меч, постоянно махал им, то нанося, то принимая удары… После продолжительной борьбы Вакхин мечом нанес царю удар в челюсть, но не мог пробить прикрепленной к шлему и висевшей на лице сетки. Впрочем, удар был так силен, что кольца, впившись в тело, отпечатлелись на лице. Тогда царь, отсекши у варвара руку мечом, передал его племяннику, а сам опять порывался напасть на врагов»[345]345
  Иоанн Киннам. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов (1118—1180). С. 118-122.


[Закрыть].

О влиянии западной военной культуры также свидетельствует турнир, устроенный Мануилом в Антиохии: «Заметив, что здешнее латинское войско очень гордится своим копьем и хвастает искусством обращаться с ним, император назначает день для потешного сражения на копьях… он, выбрав из римских легионов и между своими родственниками людей, особенно искусных в обращении с копьем, выводит их на место… Выехал также и князь Герард… и бывшие при нем всадники, все люди отважные духом и высокие ростом. Когда начался этот бескровавый бой, многие с той и другой стороны стремительно нападали друг на друга… Римлян одушевляло необыкновенной ревностью желание превзойти латинян в искусстве владеть копьем и то, что они сражались в глазах царя – ценителя их действий», в то же время Никита отмечает, что «итальянцев воспламеняло их всегдашнее высокомерие и непомерная гордость, а к тому же и мысль – как бы не уступить в войне на копьях первенства римлянам»[346]346
  Никита Хониат. История. Т. 1. С. 135-138.


[Закрыть].

Кроме того, происходившие из провинциальной аристократии Комнины осознанно не стремились продолжать старые традиции константинопольских василевсов. Они часто перемещались по стране, активно пользовались своими загородными резиденциями, что привело к упадку даже знаменитый комплекс Большого дворца, уступивший право на постоянное пребывание императоров Влахернскому. Поэтому не приходится удивляться, что им импонировали многие черты образа жизни крупных феодалов Западной Европы.

Признавая это, все же не следует забывать, что в поступках Мануила историки отмечали и черты лучших правителей самой Византии. Никита Хониат пишет, что император «целые ночи проводил без сна (аллюзия на Юстиниана – императора, который «никогда не спит»[347]347
  См.: Геростергиус А. Юстиниан Великий – император и святой. М., 2010. С. 44.


[Закрыть]. – Г.К.) <…> Если же где по нужде он и должен был останавливаться, в таком случае вместо кресла ему служила земля, а постелью была разостланная солома или подложенное сено. И когда, бывало, пойдет дождь во время стоянки на болотистой долине, на него и сверху лили дождевые капли, и снизу под постель текли ручьи воды и прерывали его сон (опять же, подобные вещи приписывались и Василию I Македонянину и Никифору II Фоке. – Г.К.). И в этих-то случаях к нему питали больше уважения и любви, чем когда он украшался диадемой, надевал порфиру и садился на коня в золотой сбруе»[348]348
  Никита Хониат. История. Т. 1. С. 254-255.


[Закрыть].

Таким образом, в описании историков Мануил предстает весьма яркой личностью, сочетавшей в себе традиционные для византийских монархов черты с элементами западно-рыцарской манеры поведения. Однако во всех этих порой весьма многословных и выспренних словесных портретах не находится упоминаний о том, что этот император каким-либо образом стремился представить свои военные действия как священную войну.

Насколько подражание «рыцарской моде» было характерно для офицерского и рядового состава византийского войска, сказать сложнее. Стали ромейские воины ближе к латинянам хотя бы по внешним: экономическим, организационным и т.п. сторонам своей жизни? Ведь близость по образу жизни, положению в обществе и роли на поле боя могла сделать их более восприимчивыми к «крестоносной идеологии».

Норманнская агрессия на Балканах поставила ромеев перед фактом слабости своей армии перед лицом рыцарского войска. В частности, хронисты часто упоминают силу натиска западной конницы и фактическое отсутствие у Византии средства ей противостоять[349]349
  См., например: Анна Комнина. Алексиада. С. 162.


[Закрыть]. Поэтому приходилось тщательно изучать сильные и слабые стороны своих врагов.

Иоанн Киннам замечает, что французская кавалерия лучше германской, а последние лучше сражаются в пешем строю[350]350
  См.: Иоанн Киннам. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов (1118—1180). С. 90-91.


[Закрыть]. Это было важно, поскольку традиционным элементом византийской стратегии было обширное использование наемных отрядов.

Поэтому самым простым решением проблемы стало активное привлечение самих рыцарей в качестве ударной силы ромейского войска. Формировались также отряды из турок, половцев, активно использовались англо-саксонские воины в составе императорской гвардии. Однако предпринимались и попытки сформировать собственные отряды «по западному образцу»[351]351
  Выше уже упоминалось о нововведениях в тактику и вооружение кавалеристов при Мануиле Комнине.


[Закрыть].

Из-за частых контактов с латинскими крестоносцами появились новые приемы ведения боевых действий. Правда, как отмечают историки, например Т. Довсон, это коснулось в основном кавалерии[352]352
  Dawson Т. Byzantine infantryman. Easten Roman Empire 900—1204. Osprey Publishing, 2007. P. 9.


[Закрыть]. До этого тяжелой кавалерии клибанариев предписывалось атаковать противника шагом в тесном взаимодействии с пехотой. Теперь же вошел в обиход традиционный для Запада таранный удар копьем тяжеловооруженного всадника. Ко временам Мануила ромейская конница стала практически неотличима от западной ни по вооружению, ни по тактическим приемам.

Необходимость реформ была вызвана и внутренним кризисом фемной системы. В условиях уменьшения дохода государства Алексий Комнин стал активно пользоваться так называемой пронией – правом управления какой-либо областью с получением от нее дохода при условии военной или гражданской службы, что имеет определенные параллели в системе западного феодализма.

Стратиотское фемное ополчение, показавшее свою слабость во время балканских войн с Гвискарами, было фактически заменено на прониарное, главной ударной силой которого была тяжелая кавалерия. Хотя катафракты XII века наследовали имя тяжелой кавалерии ранней Византии (да и то может быть лишь данью известной моде на архаизацию терминов ее историков), они стали больше напоминать западноевропейское рыцарство, с его недисциплинированностью и малой управляемостью[353]353
  См.: Дашков С.Б. Императоры Византии. М., 1996. С. 245.


[Закрыть].

Этот процесс был замечен и латинянами, воспринимавшими Мануила Комнина за близкого им короля-рыцаря. С другой стороны, это же стало одной из причин угасания полемологической литературы Византии. Начиная с XI века военная наука Романии фактически прекратила свое развитие, и до самого падения Константинополя в 1453 году не сохранилось ни одного трактата, описывающего поведение стратега в изменившихся условиях, или хотя бы упоминания о нем.

Вполне возможно, это связано с тем, что столкнувшись с новыми западными методами ведения боя, талантливые полководцы стремились скорее перенять их, чем создать свои способы борьбы с ними. Иными словами, писать о том, как следует справляться с таранным ударом латинских рыцарей, не было нужды, поскольку в византийской армии были аналогичные соединения. «Рецепт победы» лежал скорее в области экономики – кто сумеет нанять больше тяжеловооруженных всадников, тот и побеждает.

Однако ромеи хранили богатые инженерные традиции, мастерски вели осады и защищали крепости, что в высоком Средневековье часто оказывалось важнее полевых битв. Если внимательно присмотреться к повествованию Никиты Хониата и Иоанна Киннама, то упоминание различных осад встречается намного чаще, чем масштабных полевых сражений.

Вопрос об удачности проводимых реформ довольно сложен. Однако по тону летописцев можно судить, что в правление Мануила византийцы научились справляться с натиском западных рыцарей. Хотя «варварская ярость» продолжала удивлять своей силой, но у ромеев было, что ей противопоставить. Как сообщает Иоанн Киннам, во время итальянской кампании византийская армия действовала вполне успешно[354]354
  Иоанн Киннам. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов (1118—1180). С. 157-191.


[Закрыть], периодически побеждая даже в сложных для себя прямых конных стычках[355]355
  См., например, рассказ о Фоме Антиохийце и его единоборстве с итальянским рыцарем на с. 175.


[Закрыть].

Интересно, что влияние латинских обычаев в Византии в правление Мануила распространилось и на судебную систему. Как упоминает Диль[356]356
  См.: Диль Ш. Византийские портреты. М., 1994. С. 237.


[Закрыть], появилась даже практика судебных поединков, невозможная какими-то пятьюдесятью годами ранее в годы Алексия Комнина, не говоря уже о немыслимости подобного в более ранние эпохи.

Учитывая, что на Западе в раннее Средневековье существовала определенная связь представлений о священной войне с идеей судебного поединка, эта тема заслуживает упоминания в нашей работе. Однако эта связь прослеживалась только в т.н. честной войне, или «guerroyable», тогда как основной формой вооруженных конфликтов Византии оставалась «война на уничтожение», или «mortelle», о чем уже говорилось в предыдущих разделах представленной работы. Поэтому редкие случаи таких поединков, да и вообще краткость, по меркам истории, времени правления Мануила I, не оказали большого влияния на общее развитие военной идеологии.

Следует помнить, что формирование идеологии крестоносного движения на Западе потребовало сразу множества факторов: корпоративной рыцарской этики, относительной свободы от королевского вмешательства в жизнь вверенных земельных наделов, специфического экономического уклада, наследия древнегерманской ментальности, характерные лишь для западного христианства черты богословия и, наконец, несколько веков постоянных феодальных конфликтов.

Всего этого в Византии не было, и даже наличие определенного подражания воинам-латинянам не сделало ромейских прониаров рыцарями в полном смысле этого слова. Стало быть и выпестованная в западно-европейском воинском сословии крестоносная идеология не могла привести к каким-то новым путям сакрализации войны в Византии.

Можно говорить лишь о том, что за прошедший век активных контактов ромеи смогли научиться чуть больше ценить и уважать западных воителей, уже не видя в них, подобно кесариссе Анне, просто толпу странных варваров. Действительно, к концу XII века византийские историки стали судить о латинянах в большей степени по личным, а не по общим этническим качествам. Это давало возможность сравнивать их с ромеями, зачастую не в пользу последних, что особенно заметно в описаниях Никиты Хониата.

В повествовании о совместном походе ромеев и крестоносцев в Египет[357]357
  См.: Никита Хониат. История. Т. 1. С. 204-216.


[Закрыть] он показывает последних как вполне достойных союзников, хотя и осуждает Амальрика за недостаточную активность во время осады Дамиетты и заключение невыгодного мира.

В своем повествовании Никита восторженно отзывается о мужестве жителей Анконы, которые не выдали византийских послов германскому императору и выдержали долгую осаду и голод[358]358
  Там же. С. 259-261.


[Закрыть]. Вызывает восхищение у хрониста и Конрад Монферратский, «который отличался необыкновенным мужеством и умом и был в самом цвете телесных сил»[359]359
  Там же. С. 258-259.


[Закрыть], надежный союзник Византии в итальянских делах.