Текст книги "Дорога на запад"

Автор книги: Гэри (Гарри) Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

Кевин нахмурился.

– Почему бы тебе не выйти на улицу и не начать колотить дерево за то, что оно растет неправильно? Почему ты не бросаешь камни в реку за то, что она течет не там, где ты хочешь? Много ли смысла в том, чтобы сердиться на дураков?

– Потому что человек, как предполагается, должен уметь думать.

– Я тоже слыхал об этом, но не слишком ли многого ты хочешь?

Некоторое время оба сверлили друг друга взглядами, затем шериф сказал:

– Ты ведь еще и рейнджер! Как насчет того, чтобы подумать самому, а? Отчего, ради всех кругов ада, ты мечешься по кругу, после того как доберешься до дна бочки с элем?

– Разве это тоже касается шерифа?

– Меня лично касается все, что касается так называемых "мастеров клинка", – шериф взглянул на Кевина из-под низких бровей. – К тому же мне кажется, что если ты решил выпить, то ты должен делать это тогда, когда ты в хорошем настроении.

– Не важно, куда ты идешь – там ты будешь, – с расстановкой произнес Кевин.

– Тогда ты такой же потешный, как левое яйцо скотопрогонщика.

Кевин не отвечал.

– Мне не нужно самому бывать в разных местах, – продолжал шериф, – я просто собираю все слухи, которые рассказывают в городе. А то, что рассказывают о тебе, поистине любопытно. Однажды в "Голубом Кабане" ты сделал громкое заявление, как бишь ты сказал?.. А, вот: "Боец должен сражаться, как мельник должен молоть зерно, иначе он значит не больше, чем прыщ на заднице человечества". Так или что-то в этом роде. Эту историю я слышал в нескольких вариантах.

Кевин лишь слегка нахмурился.

– Я также слышал, что ты вызвался избить одного из наших самых известный любителей эля. И, насколько мне известно, для этого у тебя было две самые разные причины.

– Он просто пьяный бузотер, который пристает к калекам и к служанкам.

– Таков его истинный характер, – шериф кивнул. – Согласно истории, которую мне рассказали, ты предположил, что его сексуальная жизнь складывалась бы гораздо удачнее в свинарнике, среди свиней... если только ему удалось бы уговорить друзей поймать для него свинку помоложе.

– М-м-м... я что-то не помню, чтобы я сказал именно так.

– Но это одна из деталей, которая во всех вариантах трактуется одинаково. Право, это одна из самых удачных историй, – суровый взгляд шерифа перестал блуждать и остановился на Кевине. – Но это еще не все, что я слышал. Отнюдь. Вы с Брекеном – отнюдь не нежные любовники и готовы сцепиться в любой момент, словно два барана в сезон свадеб. Не могу обвинить в этом ни одного из вас – вы оба оказались довольно упрямы в своем неприятии друг друга. Но прошлой ночью ты довел одного из наших забияк до того, что он выхватил меч и принялся размахивать им в общественном месте – в таверне, и после этого ты предлагаешь мне поверить в то, что ты не причиняешь никаких неприятностей.

На этот раз шериф ждал ответа, и Кевин пожал плечами:

– Вот не думал, что пара резких слов и небольшая стычка на постоялом дворе являются в ваших краях чем-то из ряда вон выходящим.

– Нет, разумеется. Это одно из лучших вечерних развлечений. Однако, шериф нахмурился сильнее и взгляд его стал жестче, – мы предпочитаем привычные неприятности. Тогда, если что-то случается, то мы знаем, кого нам искать. Но мы сидим на оживленной торговой тропе. И через наш город проходит слишком много посторонних, которые заставили нас относиться к ним с подозрением, особенно в последнее время. И вот, когда появляется некто, неуправляемый, вооруженный, отлично подготовленный, и который становится непременным участником всех историй, которые происходят в нашем городе, когда в этих историях начинают появляться пробитые головы – вот тогда меня начинает интересовать, каких бед еще можно ожидать от этого человека!

Кевин внезапно ощутил гневное биение пульса, его раздражение снова вырвалось из-под контроля.

– Дожди прекратились, и я собираюсь продолжить свой путь через Проход на Запад.

– Твой путь в ад, ты хочешь сказать! – шериф засмеялся сухим лающим смехом. – Я же говорил тебе, что ты не поедешь этой дорогой. Это будет нелегкая задача! – он ухмыльнулся. – Для этого нужно быть рейнджером, как ты.

– Вы сами только что сказали, что я – рейнджер. И я хороший рейнджер, что, кроме всего прочего, означает, что я умею думать. Чтобы решить эту задачу, нужен не один, а целая компания рейнджеров. Две компании! Здесь их столько нет!

– Может быть, это и к лучшему. Если бы в городе появились еще рейнджеры, то "Голубому Кабану" пришлось бы закупать эль целыми обозами.

– Просто потому, что я провел неделю дождей в компании друзей...

– Ты обзавелся не друзьями, а собутыльниками.

– Но им нравится быть со мной!

– Только до тех пор, пока ты соришь серебром и пока не кончается выпивка. Мне кажется, ты не видишь разницы между другом и котом сапожника!

Некоторое время оба молчали, потом шериф поднял палец:

– Я скажу тебе кое-что, Кевин из Кингсенда, постарайся это запомнить: ты стоишь на пороге беды.

– Я жуть как обеспокоен, шериф!

– Настанет день, и это в самом деле будет так, если у тебя осталась хоть капля здравого смысла.

Туманный восход солнца, окруженного словно дымкой испаряющегося золота, возвестил о наступлении нового дня, и жители города вышли на улицы, улыбаясь и щурясь от непривычно яркого света. Постельное белье и одежда появились на верандах, балконах и оконных рамах. Повсюду в городе были натянуты веревки, и между домов затрепетали на ветру вывешенные для просушки одеяния, напоминая парад вымпелов во время ярмарки. По улицам еще стекали струйки воды, а Нижний Рынок оставался затоплен, но на Верхнем Рынке уже появились залепленные грязью телеги, нагруженные копчеными и солеными продуктами. В телегах восседали улыбающиеся литтлеры. Слух об этом распространился быстро, и горожане потянулись к дороге, ведущей в Тришир. Город снова возвращался к жизни.

Кевин сидел на высоком парапете верхней площадки казарм, свесив ноги вниз, где на глубине трех этажей начинались городские улицы. Когда-то это была часть старой городской стены, которая выходила на реку и возвышалась над большей частью долины. Кевин играл на маленькой дудочке. Это была одна из немногих вещей, которые сохранились у него со времен его морской жизни. Эту дудочку ему подарил Тук, когда Кевин был еще маленьким, и он же научил его протяжным морским мелодиям...

Кевин играл и смотрел, как по мере того, как нагревается под солнцем сырая земля, над городом и долиной поднимается пар. Пар этот скапливался над самой землей до тех пор, пока вся долина не исчезла под его ватным одеялом, и только отдельные дома и улицы едва виднелись глубоко под ногами Кевина. Ему казалось, что он остался совсем один, сидя на вершине башни, плывущей в небо вместе с облаками... "Это было бы прекрасно, если бы это могло быть на самом деле", – подумал Кевин. Этот мир был каким-то неправильным, и все события в нем тоже были неправильными. В ковре его жизни, который он начал было ткать, что-то где-то пошло неправильно, наперекосяк, в каком-то месте он допустил ошибку и теперь никак не мог отыскать то место, где нить сбилась с рисунка.

Немного позже, уже днем, Кевин прошелся по городу до старых западных ворот, до самого перекрестка, где раздваивалась Западная дорога. Вся дорога на север была запружена тяжелыми грязными телегами, нагруженными сосновыми бревнами, и вереница их тянулась до самой реки, там, где торчали у берегов уцелевшие устои моста. С берега до самой середины реки, где возвышалась среди бурлящих потоков мощная скала, уже были натянуты канаты, повсюду суетились рабочие, устанавливающие тали и трехногие краны, готовясь снова восстановить мост над еще неспокойными водами реки. За строительством со стен Башни наблюдали несколько человек, они махали руками, и несколько раз до Кевина донеслись их крики, перекрывающие шум воды.

Кевин прошел по Западной дороге почти пол-лиги. Под теплыми лучами солнца дорога подсохла, и хотя в низинах она была еще грязной и подчас напоминала болотце, но все же она была вполне проходимой. И она по-прежнему петляла среди невысоких лесистых холмов, словно зовя туда, где вздымались неприступной стеной горы Макааб и где под слоем тумана у подножья как будто плыл расплывчатый и неясный силуэт Скалы-Замка.

Кевин вспоминал, как Сэнтон сказал однажды, обращаясь к группе курсантов академии:

– Это называется "увидеть Демона". Это означает столкновение с истинной, жестокой природой событий. Здесь, в стенах академии, вы овладеваете оружием техникой ведения боя, вы нападаете друг на друга со всей серьезностью и со всем пылом ваших сердец, вы защищаетесь и атакуете, а когда все это кончается, вы смеетесь и начинаете разбор ошибок, готовясь к следующей битве. Однако обязательно придет тот час, когда в руках у истины окажется меч более острый, чем у любого из ваших живых противников. И если это окажется вам по силам, то внезапное осознание истины может стать для каждого из вас серьезнейшим потрясением. Вы "увидите Демона". Вы увидите самих себя. И то, что вы увидите, может вам совсем не понравиться.

Да... он увидел Демона в Северо-восточном королевстве, он увидел Демона, когда погиб Гоун Тихий, и когда он потом попытался заглянуть в себя, то ему очень не понравилось то, что ему открылось. Теперь погиб еще и Викет, погиб у него на глазах, и в этом тоже был Демон. Если он действительно был таким прекрасным воином, как о нем думали, то почему он не сумел уберечь друзей от смерти? Как получилось, что он потерпел сокрушительное поражение в Проходе? Если бы только он не пил, когда погиб Гоун. И Викет. Если бы только он не спал так крепко, когда на шхуну пробрались грабители. Если бы только...

И все мучительные воспоминания разом ожили и зашевелились в мрачных пещерах его памяти. Его память убивала его.

– Нет, – сказал он себе, – отыщи истину.

Вовсе не память убивала его. Память звала его обрести в вине душевное спокойствие, а вино убеждало его в том, будто оно делает доброе дело. А потом, в суетной череде одинаковых дней, к погребальному костру памяти прибавилось еще несколько болезненных воспоминаний, которые в свою очередь требовали все больше вина. Значит, это вино губит его?

Но это его рука поднимала кубок.

И это его разум приказывал руке, успокаивая самого себя: "Ты не можешь сопротивляться демонам. На, выпей, это поможет".

Он был подготовлен, чтобы сражаться с кем угодно, кроме самого себя. В этой битве он потерпел поражение. Он стал позором для академии... и позором для самого себя. Демоны победили.

"Я не могу сражаться с ними", – сказал он тихо.

И словно из-за спины, так отчетливо, что Кевин едва не обернулся, эхом академии донесся голос Раскера:

– Можешь думать, что можешь, можешь думать, что нет, но в обоих случаях ты будешь прав.

5

Время донесло до нас детскую песенку и игру времен легендарных подвигов Чарла, героя эпохи короля Новуса.

Чтобы дела не сгубить, нужно поскорей

В путь компанию собрать на таких людей:

Храбр, силен боец – его первым позови,

Гнома честного ему в пару подбери.

Нужен вор, чтоб на пути двери открывать,

Нужен карлик, чтоб стрелой цели поражать.

И конечно, маг пойдет с вами по пути,

И священник – вот его нелегко найти,

Нужен мудрый эльф – его не пугает мрак.

Вот и хватит. Вместе вам не попасть впросак.

Кевин помахал рукой, чтобы ему подали очередную кружку кислого пива и мрачно уставился в кружку. Не важно, сколько раз он снова и снова мысленно сражался с разбойниками в Проходе, удар за ударом, шаг за шагом. Все равно воспоминания продолжали настойчиво копошиться внутри, пытаясь вырваться. И каждый раз все повторялось сначала. Снова и снова Кевин переживал свои промахи, все вместе и каждый в отдельности, но это не приносило ему облегчения. Ничто не менялось. Он не мог ничего изменить. Как там говорил Сэнтон?

– У тебя глаза как у орла, Кевин. Мне хотелось бы, чтобы ты направил их внутрь самого себя и сумел выследить всех крыс и мышей, которые продолжают грызть твою душу.

– Легко говорить, Сэнтон! – возразил Кевин робко и поспешно глотнул из кружки, когда головы посетителей повернулись к нему. Он сидел в крошечной, дымной и угрюмой таверне в Кроссривер, весьма гнусном месте, едва расчищенном от всей грязи, которую принес с собой паводок. В воздухе висела кислая вонь, но Кевин старался не обращать на нее внимания. Весь Кроссривер пропитался запахом гнили. Повсюду громоздились кучи навоза и прочего хлама, то тут, то там попадались полуразрушенные хижины, и все это, выставленное горячим лучам солнца, потихоньку высыхало, не прекращая распространять зловоние.

– Ты, наверное, думал, что река слегка помоет и вычистит Кроссривер, – сказал кто-то по этому поводу, – но она сделала его еще хуже. Как это может быть?

Артур-оружейник, после того как в течение нескольких дней постоянно жаловался на отсутствие сухого угля, наконец заканчивал работу над мечом. Его мастерская находилась как раз напротив таверны. Это обошлось Кевину в двенадцать золотых, так как именно на этой цене они с мастером в конце концов остановились, – при том, что поначалу с него запросили семнадцать, – но, по крайней мере, это была хорошая сталь. Во всяком случае, все говорили об Артуре именно так. Кевин вызвал в "Голубом Кабане" настоящий взрыв смеха, когда заикнулся о своем желании получить клинок работы гномов.

– Моя бабка всегда говорила: "В одной руке – помочиться, а в другой на принцессе жениться", дескать, много хочешь, а куда меньше можешь!

– Ты совсем спятил, парень! Уговорить гнома продать тебе клинок так же невозможно, как долететь по воздуху до Верхних Равнин!

– В следующий раз он захочет лук эльфов!

– И плащ волшебника.

После этого случая Кевин перестал появляться в "Голубом Кабане" и стал проводить свое время и столоваться в целом десятке различных таверн. Его заставили сделать это вовсе не шутки по поводу меча, а общая обстановка в целом. Теперь его уже узнавали и приветствовали ухмылками, на него многозначительно поглядывали и, отвернувшись с улыбкой, принимались шептаться. Иногда только одно слово доносилось до его слуха, но это слово было "Викет..."

– А-а-а... пусть все они провалятся в ад! Они... – Кевин вдруг понял, что снова громко разговаривает сам с собой. Мрачный одноглазый крестьянин, отвернувшись от своих товарищей и, злобно глянув на Кевина, сказал:

– Не слишком ли ты расшумелся здесь, балаганный шут?

Кевин всем корпусом повернулся к нему. По крайней мере, это он мог понять.

– Когда я в последний раз видел что-то похожее на твою одноглазую рожу, – сказал он, – это оказалась свинья, повернутая ко мне задницей. Вы с ней были очень похожи.

Крестьянин зарычал и вскочил, сжимая в руке рукоять заткнутой за пояс узловатой дубинки, однако двое его товарищей в тот же миг схватили его за руки.

– Нет, Хубер, не делай этого!

– Успокойся, приятель, возьми себя в руки. Это тот самый боец...

– Никакой он не боец, судя по тому, что я слышал, – огрызнулся Хубер. Тем временем еще один человек поспешил на помощь державшим Хубера. Кевин наблюдал за их возней с выражением легкого раздражения на лице.

– Отпустите его, – сказал он, – у меня как раз подходящее настроение, чтобы оторвать этому муравью его безмозглую голову.

Хубер испустил хриплый яростный вопль и чуть было не вырвался. Тогда четвертый из сидевших за столом мужчин тоже встал, схватил табурет и с размаху ударил Хубера по голове. Тот сразу обмяк и выскользнул из рук державших его людей. Те отпустили его, и Хубер лицом вниз распластался на грязном полу.

– Не обращайте на него внимания, – обратился к Кевину один из мужчин. – Время от времени он бывает совершенно непереносим. По правде сказать, редкий день обходится без того, чтобы он на кого-то не прыгнул. А вообще-то он – маленькое глупое дерьмо.

– Верно, – подтвердил еще один крестьянин. – И мы регулярно спасаем ему жизнь подобным образом.

Кевин, не говоря ни слова, снова вернулся к своему пиву. Он продолжал хмурить брови, но теперь его гнев был направлен больше против самого себя, нежели против чего-либо другого. О Боги! Как ему хотелось, чтобы это случилось! Знакомый голос демона хихикнул над ухом и принялся причитать, что если бы Кевин повел себя поумнее, то он мог бы втянуть в драку всех посетителей таверны.

Разве не получил он тогда удовольствия? Возможно...

К тому же это могло помочь ему хоть немного утолить свою ярость, как огонь сжигает высохшую прошлогоднюю траву и жнивье. Совсем как это было три ночи тому назад, когда этот болван в "Знаке Потерянной Собаки" затеял пошутить над Кевином. Теперь он долго не сможет бросить никому вызов.

И перед его мысленным взором снова пронеслась вся сцена.

– Эй ты, великий воин! Если ты хочешь уйти, то должен притвориться, что вот эта дверь – Проход, а я буду разбойником, – и он ухмыльнулся.

– Прекрасная мысль, – отвечал Кевин, кивал, – давай посмотрим, как у меня получится на этот раз.

Некоторое время спустя один из восхищенных зрителей, осматривая неподвижное тело на полу, заметил:

– Похоже, Проход теперь свободен.

"Да, Раскер, я знаю, – отвечал Кевин далеким ворчливым голосам, доносящимся из прошлого. – Я знаю! Я становлюсь ничем не лучше их. Да, Сэнтон, я знаю, что совершить хороший поступок не значит стать хорошим человеком. Я знаю, я выучил ваши уроки, я знаю..."

Но знание ничем не могло ему помочь. Что, ради всего святого, он делает в этой гнусной забегаловке, скорчившись над кружкой кислого, как моча, пива?

– Это ты тот самый воин, который сразился с бандитами в Проходе? заданный тихим голосом вопрос заставил Кевина повернуться. Это была молоденькая служанка, кривляка, полуженщина-полуребенок, на вид не старше пятнадцати лет.

– Нет, – проворчал Кевин. – Если бы я был тем самым благородным парнем, разве сидел бы я в таком месте, как это?

Служанка наклонила голову и нахмурилась:

– Совсем недавно ты так не разговаривал.

– Да, конечно... это, наверное, твое пиво сыграло со мной такую скверную шутку. Скажу тебе как на духу, красавица, именно пиво способно изменить все на свете к худшему.

Он встал из-за стола и бросил ей несколько медяков.

– Мне надо возвращаться к своим свиньям, крошка. Они начинают скучать, когда я слишком задерживаюсь.

Когда Кевин вышел на улицу, там уже сгустились сумерки. Кевин быстро пересек улицу по направлению к оружейной мастерской. На севере снова гремела гроза. Кевин потер лицо обеими руками, потряс головой, словно пытаясь прогнать прочь наступивший вечер. Сколько кружек этого пойла он выпил?

И он сам себе ответил, что это не имеет никакого значения, потому что он сам и только сам мог довести себя до состояния, граничащего с глупостью. Он снова с яростью затряс головой, желая, чтобы его стошнило вот тут, прямо посреди улицы, и чтобы вместе со рвотой он мог извергнуть из себя все, что скопилось в нем плохого и неправильного. Без сомнения, он попал в беду, и поэтому, что бы он ни предпринимал, ничто не было решением проблемы.

Итак?..

– Однажды, – пробормотал он, припоминая один из девизов Сэнтона, однажды ты бросишь вызов всем демонам. Сначала эль и вино, потом...

Он не был уверен, что будет потом. Но он узнает, когда с первыми двумя будет покончено.

Новый меч очень удобно помещался в ладони. Кевин заранее оговорил, что он должен быть на пол-ладони короче обычного боевого меча, однако, несмотря на это, он был великолепно сбалансирован, а длинная рукоятка была обкручена проволокой для двуручного обхвата. Упертый концом в землю, меч как раз достигал навершием рукояти до пояса Кевину, который немедленно испробовал оружие, несколько раз взмахнув им в воздухе.

– Нет ли у тебя акульей кожи, чтобы обтянуть рукоятку? – спросил он.

– Акульей кожи? – оружейник с подозрением посмотрел на Кевина. – А что такое акулья кожа?

– А, не обращай внимания, – отмахнулся Кевин. – Это... очень грубая и шершавая кожа, которая очень хорошо подходит для всего того, что не должно выскальзывать из рук.

– Понятно... – протянул оружейник. – Но что такое акула?

– Ну... это такая очень большая рыба.

– И очень шершавая, да? – угол рта его начал кривиться в усмешке.

Кевин энергичным движением руки отодвинул вопрос об акулах далеко в сторону:

– А как насчет шлема и щита?

На шлеме сзади была довольно глубокая вмятина от меча, которая точно совпадала с болезненной опухолью у Кевина на затылке.

– Со шлемом все в порядке, так... легкая шероховатость. Я выправил его довольно легко. Но вот щит... – Артур покачал головой, прислонив щит к скамье. По его верхней части тянулась глубокая впадина, словно щит согнулся в этом месте.

– Что за меч нашелся в двух или трех преисподнях, который сделал это? И каким же огромным был тот, кто держал этот меч в руках?

– Да, не маленьким.

– Я так и думал.

– К тому же он был в прескверном расположении духа, – добавил Кевин. – А как с наплечником?

– Я сделал вам новый. Никогда нельзя доверять пластине, которая однажды была разрублена. Кстати, что бы вы хотели сделать со своим щитом?

– Выпрямить изгиб и отрихтовать вмятину.

– Вы хотите, чтобы на нем осталась отметина? – оружейник нахмурился и покачал головой, глядя на изуродованный щит. – Выглядит так, словно его пополам сложили. Вы точно хотите, чтобы я сделал по-вашему?

Внутри Кевина поднялась жаркая волна, но это не было пламя гнева или огонь стыда. Это была вспышка уверенности.

– Да, я хочу именно так, – подтвердил он. – Я должен всегда помнить о том, как появилась эта метка.

На хуторе к северу от Мидвейла женщина, стоя в дверях, вглядывалась в темноту, пытаясь рассмотреть что-то сквозь завесу дождевых струй. Ей был виден только отблеск света от фонаря в том месте, где едва угадывался во мраке навес для скота.

– Норма! – позвала женщина, сначала тихо, а потом чуть громче. Но-орма, ты сказала, что идешь ненадолго!

Никакого ответа, только ровный шорох дождя.

– Оставайтесь здесь, в тепле, – приказала женщина двоим маленьким детям, а сама накинула на голову платок и вышла из дома в уютную темень.

На мокрой глине возле навеса отпечатались свежие следы. Они были похожи на человеческие, только большие. Ужасно большие.

Слегка пригибая голову, женщина вошла под навес и спросила в пустоту:

– Ты не знаешь, кто напугал стадо? Ты ушла...

Затем голос ее упал до хриплого шепота:

– Норма?

Фонарь стоял на крышке ларя с зерном.

Рядом лежала рука.

На утоптанном полу валялась нога.

А все, что осталось от Нормы, свисало вниз головой с крюка для разделки мяса.

Мышцы рук и плеч горели, как расплавленный свинец. Мышцы под левой лопаткой начинало сводить судорогой, острой, как наконечник копья. Проклятье! Кевин чувствовал, что придется спрыгнуть вниз.

Он повисел еще мгновение, прикидывая расстояние до каменных плит двора. До них был целый этаж. Внизу белели запрокинутые лица, кто-то улыбался, кто-то хмурился, кто-то качал головой.

Кевин спрыгнул. В момент приземления острая боль, словно копье, пронзила его левое поврежденное колено. Кевин стиснул зубы, но все равно гримаса боли слегка исказила его лицо. Шериф, уперев кулаки в бока, наградил его кривоватой улыбкой.

– Ладно... я думаю, каждый дурак может покончить жизнь самоубийством и любым дурацким способом, но если ты собираешься совершить это именно здесь, на территории казарм Стражи, это будет не всем понятно, да и не слишком хорошо. Что, ради всего святого, ты собираешься делать?

Кевин поднял голову и поглядел на зубчатый парапет стены, расположенный на высоте второго этажа и окружающий площадку со всех сторон. Он был меньше, чем парапет, ограждающий тренировочную площадку в академии – одна сторона того парапета была около пятидесяти шагов в длину, а здесь – около сорока, и все-таки Кевину не удалось пройти его целиком.

И Кевин объяснил.

В академии это называлось "Прогулка по парапету". Каждое утро после пробежки по периметру внешней стены обучаемые должны были совершить путешествие вокруг тренировочной площадки, но уже непосредственно по зубчатому парапету внутренней стены. Вниз и вверх, подтягиваясь на руках на зубцы стены, спрыгивая в промежутки между ними, и все это на высоте примерно двух этажей над вымощенным каменными плитами двором. В первый месяц они осваивали одну из сторон прямоугольного периметра, на следующий месяц – две и так далее, до тех пор, пока они оказались в состоянии сделать полный круг. Те, кто спрыгивал или падал, должны были немедленно начинать заново, если, конечно, они оказывались в состоянии ходить. Те, кто оказывался на мостках для стражников с внутренней стороны, тоже должны были начинать все сначала. Пять неудач подряд означали, что незадачливый курсант получал испытательный срок, в течение которого ему предоставлялась возможность исправиться. Отказ от "Прогулки по парапету" означал немедленное отчисление из академии. Лишь только у курсантов появлялась свободная минута, и их сразу загоняли на парапет. Однажды ночью, в одиночестве, Кевин сделал по парапету два круга подряд, просто чтобы доказать самому себе, что он на это способен.

– Я подзабросил свои тренировки, – объяснил Кевин шерифу. – С вашего позволения, я хотел бы тренироваться здесь.

– М-м-да, – шериф разглядывал стены казарм с явным подозрением. Интересно, какие еще странные и членовредительские трюки у тебя на уме.

Кевин снова оглядел парапет.

– Нужно натянуть между зубцами канаты так, чтобы они шли поперек двора. Упражнение заключается в том, чтобы, перебирая руками, пересечь двор от стены до стены, а в самом конце – суметь перепрыгнуть на соседний канат и двигаться в обратном направлении. – Кевин указал на фрагменты старой городской стены: – А сюда можно влезть без снаряжения. Вверх и вниз.

Шериф изобразил на лице наиболее вероятную из всех своих ухмылок и, задрав голову, поглядел на верхушку древней Восточной башни.

– У тебя в роду не было белок?

Кевин бросил взгляд в сторону ухмыляющихся стражников.

– Кое-кому из ваших людей не повредила бы подобная подготовка.

– Ага. Я прямо вижу распластавшиеся на плацу мертвые тела! У Стражи есть иное назначение, нежели мостить собой мостовые.

– Это для развития силы. Некоторые из стражников не могут пробежать от одного конца плаца до другого, не скорчив при этом такой рожи, словно их рубанули секирой.

Шериф медленно кивнул, окидывая взглядом своих солдат.

– А в твоем арсенале есть такие упражнения, которые не прикончат их на месте? – поинтересовался он. Кевин улыбнулся.

– Я постараюсь что-нибудь придумать, но я не собираюсь присматривать за ними. Я буду слишком занят самим собой.

Шериф в последний раз оглядел лениво развалившееся, улыбающееся воинство и задумчиво кивнул.

– Пойдем, поедим, – пробормотал он, – я оплачу твой обед, а ты расскажешь мне о вашей тренировке в академии.

И Кевин рассказал ему.

Каждый день они бились на шестах, один на один. Победитель покидает круг, а проигравший должен сражаться с новым противником, а потом еще с одним, если он проигрывал и во второй раз, и так до тех пор, пока ушибы или полное истощение сил не заставляли его сдаться окончательно. Пять таких сдач подряд – и курсант получал испытательный срок.

Было еще такое упражнение, когда один курсант вставал в центре тренировочной площадки со щитом в руке, а второй курсант должен был поразить его камнем из пращи. Если с пяти попыток ему это не удавалось, то наступал его черед вставать в круге со щитом.

Бывало, что по ночам, вооруженные измазанными мелом шестами, они охотились друг за другом в темных коридорах и дворах академии. Каждый должен был отметиться в десяти определенных точках, расположенных по всему периметру внутренней стены, начертив свой особый знак, дабы преподаватели были уверены, что никто не пытался отсидеться в темном углу. Те трое курсантов, кто бывал перепачкан в мелу больше всех остальных, немедленно отправлялись на "Прогулку по парапету".

Кроме этого, были ежедневные занятия по отработке фехтовальной техники, в паре с Раскером или с кем-нибудь из старших курсантов.

Были и тренировки по стрельбе из лука, когда нужно было поразить мишень только одного, определенного цвета, внезапно появившуюся в створе ворот.

Облаченные в доспехи, они учились закрываться щитом от летящих стрел.

Еще одно упражнение включало в себя ловлю летящих камней небольшой каменной корзинкой.

И еще был бег. На протяжении тренировочного дня они передвигались исключительно бегом, а сам этот день начинался тогда, когда первые лучи восходящего солнца освещали верхушку флагштока на сторожевой башне, и заканчивался тогда, когда последний луч солнца переставал освещать этот же флагшток. В пасмурную погоду они сверяли время по Раскеру; когда он говорил, что день начался – день начинался, а кончался тогда, когда Раскер объявлял, что день кончился. Все остальное время занимала учеба.

И каждое утро, после пробежки, но перед "Прогулкой по парапету" они стояли на плацу, подняв вверх правую руку, как будто сжимая рукоять меча, и громко выкрикивали: "Мужество! Милосердие! Благородство! Мудрость! Честь! Самоуважение!"

А затем они сгибали руку, словно заслоняясь щитом, и бормотали чуть слышно: "Зависть! Ложь! Самообман! Эгоизм! Алчность! Злоба!"

Кевин не упомянул об этом, но он очень хорошо помнил, как при слове "самообман" Сэнтон иногда поглядывал на него с легкой улыбкой.

Старая, давно не используемая тренировочная площадка в казармах, фактически расположенная на крыше того крыла здания, которое спускалось с холма вниз, была приведена в порядок. Там установили мощные мишени для стрельбы из лука, пирамиды с шестами, вращающиеся фехтовальные тренажеры и манекены, изображающие вооруженного противника. С этого времени воины Городской Стражи начали относиться к Кевину с изрядной долей неприязни, как к наглому и дерзкому пришельцу, который своим появлением перевернул всю их упорядоченную жизнь. Теперь они знали, из какого источника шериф почерпнул свои замечательные идеи. Жилистому старому негодяю, казалось, доставляло немалое удовольствие наблюдать за тем, как стражники, задыхаясь и ловя ртом воздух, тяжелым шагом носятся по плацу и площадкам казарм или пытаются по веревке взобраться на парапет. И все время этот проклятый рейнджер либо болтался на канатах у них над головами, либо, размахивая руками, носился кругами по зубцам стены, словно обезумевшее порождение Темного мира.

– Я пошел в стражники вовсе не для того, чтобы со мной обращались как с рабом.

– Ну да. Я рассчитывал, что буду спокойно ходить в патруле, но если мне придется работать, как лошади, то скоро я стану на нее похож.

– Брекен, как взводить этот треклятый арбалет?

– Алден, отдери у него эту штуку! Никаких арбалетов на этой крыше, пока кого-нибудь не убило!