Текст книги "Вексельное право"

Автор книги: Георгий Лосьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Он подал бумажку:

– Заявление прокурору. Благоволите вручить срочно.

– По истечению суток, Кружилин. Сейчас – преждевременно. Закон. А может, и так договоримся, без прокурора?

– Гм!.. Софью допросили?

– Да.

– Освободили?

– Да.

– О векселе Андреева говорили?

– Безусловно! А вы на эту же тему – не расположены?

Он пожал плечами:

– Почему же?.. Извольте, готов. Что именно вас интересует?

– Пока – немногое: почему вы учли вексель Андреева у Проскурякова? И почему вексель начал кочевать: Кружилин – Проскуряков – Кошкин – Жихарев – Кружилин?

Он улыбнулся.

– Надо же знать вексельное право, молодой человек, хотя бы в основных его нормативах! Вексель является не только долговым документом, но и возможным объектом купли-продажи, и каждый вправе передать этот документик другому лицу, а поскольку – вы, наверное, осведомлены – основа жизни – выгодная торговля, каждый обладатель векселя старался перепродать документ повыгоднее, то есть заработать на нем деньги… Вот и все. Что вас еще интересует, мон шер ами?..

– Меня интересует: почему вы избрали объектом этих… финансовых операций именно вексель Андреева, а не вексель Гриневича? Вас не смутило, что Андреев на положении зятя?

– Будущего, – поправил Евгений Александрович, – будущего… Я очень любил покойного, и мне сейчас, представьте себе, нелегко… Да, очень, знаете ли, нелегко… – Кружилин поправил нарукавный креп. – Но нужда меня ухватила за горло в те дни, и я не имел другого выхода, как привлечь к этой операции, как вы изволили выразиться, Андреева. Именно Андреева, будущего члена нашей семьи… Впоследствии дела мои поправились, и я, разумеется, выкупил вексель, но не успел предупредить Володечку, а он… – Кружилин достал носовой платок, благоухающий «шипром», и поднес к глазам…

– Еще вопрос: подробнее об отношениях Гриневича с вами и с вашей семьей?

– А что ж?… Отношения – хорошие. Дружим даже…

– Верно ли, что Елизавета Петровна была раньше замужем за Гриневичем?

– Ну и что ж?.. Обязательно биться надо на саблях или стреляться из пистолетов?.. Мы, люди новой человеческой морали, относимся к таким вещам терпимее. Ну, была замужем за хорошим человеком, разошлась, вышла замуж за другого хорошего человека, почему второй должен враждовать с первым? Почему избегать встреч? Что вы, батенька, мы же не дикари и не средневековые рыцари, а вполне современные люди… И Елизавета Петровна очень достойная женщина…

– М-да… Слушайте: вы золотом торгуете?

– А какое вам, собственно говоря, дело? Намерены уличить меня в продаже поддельных антикварных вещей – ну и изобличайте, а до прочего вам и дела нет!.. У нас, в РСФСР, теперь, слава богу, разрешено торговать чем угодно, кроме ядохимикатов, лекарственных препаратов и военного оружия, и вы совсем зря, молодой чело…

– Подождите! – перебил я. – А патент у вас есть?

– Вы сперва изобличите. Известный вам случай с дантистом – единичная случайная продажа редкого, антикварного золота, а не система. Вот, когда изобличите в системе – поговорим о патенте… Извольте или освободить меня, или доложить прокурору, если в вашем полупочтенном учреждении есть еще честные люди!

– С прокурором – я уже сказал – погодим. И с патентными делами – обождем. А вот текущий вопрос, Евгений Александрович: кто вам подделывал надписи на старинных вещах, ну «Лермонтов», там, «Некрасов», «Голланд» и прочее?

– Вы, молодой человек, опять гнете свою линию?.. Никто не подделывал! Понимаете – никто! Это подлинные вещи, принадлежавшие некогда великанам мысли. Я – коллекционер. Знакомы вы с этим словом?..

– Кто высверливал штуцер великого князя Николая?

– Решительно, вы – юморист!.. Никто! Таким я купил ружье у этого кретина Туренко.

– Зачем вы ездили в Энск?

– А какое вам дело? К любовнице ездил. Там у меня любовница живет. Замечательная женщина!.. Хотите съездим вместе: познакомлю? Ее адрес, – он назвал адрес и даже порекомендовал: – Запишите, а то забудете. Предупреждаю, что следующая наша беседа состоится только в присутствии прокурора или народного следователя. А засим, избавьте меня от удовольствия вообще отвечать на ваши, не очень талантливые вопросы. Я, по-видимому, «обвиняемый» и, как таковой, по советским законам вправе отказываться от ответов, а вы не вправе угрожать и применять насилие. Так?

Он явно издевался надо мной, над моей молодостью, неопытностью, следовательской угловатостью, неотесанностью…

Я ответил:

– Так. Не имею права…

– Ну вот – договорились.

Он сидел, нагло заложив ногу за ногу, смотрел на стену и пускал кольца папиросного дыма.

Аккуратные, концентрические кольца. Я крикнул за дверь:

– Милиционер! Уведи!

Наблюдавшему за угрозыском нарследователю Танбергу я доложил о деле и попросил санкцию на арест:

– Разрешило начальство трехдневную командировку: еду в Энск. Все равно размотаю этого гада!..

Следователь ответил:

– В нашем деле патетические угрозы еще вреднее предвзятости. Желаю успеха… Так, говорите, не хочет с вами разговаривать без присутствия следователя или прокурора? Что ж… прокурора беспокоить нет оснований, поскольку я на месте и правомочен разрешать жалобы на милицию, но беда вся в том, что я в течение недельки не имею ни одного спокойного часа. Так и передайте этому гражданину, так и скажите: нарследователь освободится для беседы с ним через недельку, а пока пусть поразмышляет в одиночестве… Десять дней вас устроит, инспектор? Давайте ваше постановление о заключении под стражу… Ну, вот, получайте санкцию, только обязательно объявите под расписку подследственному… А все-таки: он – жук на палочке, этот арап не превзойденный!.. Вы его спросите еще: кому он загнал вторую половину золотого портсигара, часть которого вы видели у дантиста Гриневича? Зубному врачу Ласкину или технику Блюмбергу?..

Я выпучил глаза: эти люди в моем материале дознания не фигурировали и, ровным счетом, ничего я не говорил Танбергу ни о золотом портсигаре, ни о Гриневиче. Кажется, сам Танберг – изрядный «жук на палочке».

Поездка в Энск не состоялась. Утром следующего дня появились Лелечка Золотухина с моложавым старичком, одетым вполне по-европейски.

Лелечка держалась с ним как старшая приятельница.

– Ну, вот: выполнила я свое обещание. Знакомьтесь: мой папка. Золотухин Егор Кузьмич… садись сюда, Егор Кузьмич, напротив товарища инспектора и отвечай всю правду! Слышишь? Как условились…

Егор Кузьмич вздохнул и мигнул мне – дескать: не обессудьте, балуется ребенок. Но вслух сказал:

– Пожалуйста, Ольга Егоровна, с полным нашим удовольствием удовлетворю все интересы товарища начальника, как я вполне понимаю, что вы теперь комсомолка – иначе вам нельзя, а я… Что ж, я завсегда оправдаю свою фирму, то бишь – фамилию нашу…

Говорок – ярославского типа: под такой говорок обвешивают, обмеривают, околпачивают…

Я строго спросил:

– Вы – пайщик фирмы, в которой работаете?

– Упаси бог! Приказчик-с, продавец, как говорится на нонешнем, значит, диалекте-с…

– Образование?

– Почти окончил коммерческое училище. И пошел по коммерческой части…

– Имели собственную торговлю при царском режиме? Где, в каком городе? Служили у белых?

– Упаси боже!.. Всю жизнь по торговой части, но лишь – в приказчиках. И у белых – не пользовался: по причине плоскоступия был забракован в белую армию, и у красных не довелось…

На мои вопросы следовали ответы, украшенные обычной приказчичьей витиеватостью, стремлением не ударить лицом в грязь – де, мол, и мы не лыком шиты. Иногда начинал привирать, уклоняться в сторону, тогда Лелечка – я позволил ей остаться – замечала строго-престрого:

– Егор Кузьмич!.. Мы же условились.

А я все любовался странными отношениями взрослой дочери со старым отцом. Занятно.

– Касательно Кружилина? Да, боже ж мой, кто из торгующих Евгешу не знает!.. Это – фруктик-с!..

– Что: делец, орел?

– Нет, в орлы ему далеко! Но – прыткий воробушек, очень, представьте себе, прыткий! Не упустит, где котях лежит с зернышком, хваткий… клещом вопьется и не отдерешь!.. Что говорить – умеет. Он на партизанах здорово нажился: когда Колчак, его превосходительство, свои денежки выпустил. Однажды партизаны поезд пустили под откос, а там был вагон денежек. И разбогатели партизаны, а Евгеша – тут как тут. «Мое вам почтеньице, не пожелаете ли за сходную цену обзавестить ружьями, револьверами, хоть не боевого образца, но вполне приличные вещицы». Братец ихний – Николай Александрович в Жиганске оружейный магазинчик имел, торговал помаленьку с инородцами от известной оружейной фирмы «Битков и Евдокимов с сыновьями». Не слыхали?.. Ижевская фирма, как же… Ну, колчаковцы того Кружилина не беспокоили: ружья его были – больше шомполки зырянские, да остяцкие. Переменил вывеску, заместо «Оружейного» написали ему «Магазин офицерских вещей», и – торговал… Колчаковцы жиганские – уездный воинский начальник да батальонные офицеры – все ему низко кланялись: Евгений Николаю деньги колчаковские чемоданами привозил, чуете?.. То-то же…

– Следовательно, Евгений Кружилин был посредником по продаже оружия партизанам, а сам не имел запасов?

– То-то, что имел и сам… У Евгеши не только древние шомполки бывали… Возле Софьюшки-то офицерье вилось, как мухота круг туеса с медом. Таскали револьверы-то…

– За Софьину любовь?

– А бог их знает!.. Может, и так, может, и за «языки» колчаковские… Мне эти дела – без особого интересу. Своего хватало: моя Лелька с подпольщиками связалась; у нас на квартире и бомбы хранились…

– Так… скажите, Егор Кузьмич, какие связи у Кружилина с торговцами Кошкиным, Жихаревым, Проскуряковым?…

Егор Кузьмич помрачнел:

– Вот мы с вами и до дела дошли… отсюда и начинается самая сказка, а то все присказка была. Должен вас уведомить: я сейчас у господина Жихарева кончаю службишку, а ране-то стоял за прилавком в «Магазине-конфексион» господина Проскурякова… И в обеих фирмах, при моем очевидстве, случились два одинаковых случая: первый был весной. Пришел однажды в магазин хозяин наш до того веселый-развеселый, что я и младший приказчик диву дались: с каких доходов возрадовался? А дела нашей фирмы были из рук вон плохи: до того доторговались, что накопилась за нами громадная недоимка по налогам. Не налог, а прямо скажем, хозяину – разорение, банкротство!.. Мы с мальцом, младшим приказчиком, ходим, будто по лимону скушали, а хозяин – петух петухом!.. Подошел ко мне, похлопал по плечу, говорит: «Ну, Кузьмич, радуйся: безработным не останешься. Свет не без добрых людей. Выручили» – и тащит из кармана акт о несостоятельности. Банкротство, по-нашему, или еще говорили при старом режиме: «вывернул шубу»… А к акту пришпилен вексель. Обыкновенный вексель, только я – глазастый – успел прочесть: подписан тот вексель был… Андреевым. Вот так, товарищ инспектор. А спустя полгода повторилось все у нового хозяина – Жихарева. И слухом я пользовался – побывал и у Кошкина – «москательная и железо-скобяная торговля» – товарищ судебный исполнитель Андреев, и был после того объявлен в Кредитном обществе Кошкин – банкротом… А векселек-то – кружилинский.

– И с Жихаревым такое же?

Вместо ответа Егор Кузьмич развел руками, мол, что спрашивать?

Я записал показание… Чего ради этот холуй разоткровенничался?.. Но тут Лелечка сказала:

– Молодец, папка Золотухин!.. – и обернулась ко мне: – Его на днях собрание пайщиков Кривощековской пригородной потребиловки председателем выбрало… Уходит он из частного сектора. Совсем уходит.

Стало ясно: вот почему пооткровенничал.

Золотухины удалились…

Я направился в нарсуд, где работал судисполнитель Андреев.

На сердце у меня была ночь… Темная, темная.

Нарсудья Мудрецов был не очень грамотен – недавний выдвиженец, считал, что единственное его назначение в жизни – карать.

Он встретил меня тяжелым взглядом исподлобья:

– Ты верно по делу этого дурака Андреева?

Он долго копался в ящиках своего стола.

– Вот, полюбуйся!..

Это было заявление Андреева с просьбой об увольнении. Я прочитал.

– Ну, и что же?

– Как что?!. Раз хотит увольняться – значит замарался! Нонче время-то, сам знаешь, какое!.. На бирже труда очереди сотельные, а он, видишь, увольняться задумал!.. Возьми-ка эту цедулку, да проверь его связи, знакомства…

– Проверили уже… И ревизию назначили. Никаких грехов у Андреева не найдено. Ты же знаешь сам.

– Плохо проверяли. Доложи своему начальнику – считаю, у Андреева хвост был замаран. Так и доложи – я официально заявляю!

– Да почему ты так уверен, товарищ Мудрецов?

– Нюх у меня. Понимаешь? Нюх.

– Гм!.. А ты не пробовал поговорить с Андреевым, почему он решил уволиться?

– У меня на судебных заседаниях разговоров хоть отбавляй! Еще я на исполнителей буду золотое время тратить!.. Принял это заявление, запросил окружной суд, а ему сказал: «Скатертью дорога!»… Буду я цацкаться! Не хотит работать – катись, милый человек, колбаской по улице Спасской!.. Задержал я увольнение до документальной проверки, да не поспел, как тот дурень себе в рот заряд картечи закатил!.. Ну-к, что ж… Секретарь!.. Дай етому сыщику все дела покойника…

Я перечитал «Производства» по иску горфинотдела к крупным оптовым торговцам Проскурякову, Кошкину и Жихареву…

Да – в делах акты о несостоятельности. А вывезти в укромные местечки товарную наличность – не велик труд…

Вот тебе и «любовная версия», вот тебе и «бытовщина», вот и «ненависть к нэпманам». Докатился Андреев…

– Прошу санкционировать арест нэпманов Проскурякова, Кошкина, Жихарева, товарищ Танберг!

Но товарищ Танберг не торопился. Разгуливал по своему кабинету и сосредоточенно курил. Я повторил. Танберг, наконец, обернулся. Лицо его светилось беззлобной хитринкой.

– Видишь ли… уже поздно.

– Сбежали? – испугался я. – Будем искать! Угрозыск не успокоится, пока не найдем!

– Да, нет… Я арестовал их еще неделю назад. Сейчас мой практикант ищет товары, спрятанные этими торгашами от описи… Вот, читайте!

Танберг положил передо мной довольно толстую следственную подшивку. Я перевел дух.

– Выходит, вы параллельно со мной работали?..

– Обязательно! Только я вашу первоначальную версию с историей Ромео и Джульетты отверг с самого начала…

– А меня не предупредили… – пробормотал я не без горечи.

– Видите, инспектор… У немцев говорят так: «ейн майстер – полмастера, драй майстер – нет мастера, цвай майстер – лях майстер»… Ты же, в основном, вел дознание правильно и только вначале сбился… Но потом поправился.

– Это ружье меня вывело на правильную тропу…

– Я еще на осмотре обратил твое внимание на эту штучку…

– Как же!.. Значит – вы говорили с Русанцем, с Туренко, с лесником Потаповым?.. Почему же они мне ничего не сказали?

– Надо, товарищ инспектор, правильно выражать свои мысли: не «говорил», а «допрашивал». Говорят кумушки в гостиной… И еще: у следователя и у органа дознания есть одно мощное оружие, о котором мы забываем: у любого допрошенного следователь вправе отобрать подписку о неразглашении допроса, «повесить замочек на уста»…

Я перелистывал следственный материал Танберга… Все допрошены. Все!.. Не доверяет мне… А он, как бы поймав мою мысль и продолжая ходить, бросил:

– Помните ленинское: доверяй, но проверяй? – это прямо для нашего брата, следователя, Владимир Ильич дал рабочую программу… Ну, забирайте материалы, присовокупите к своему дознанию, составьте обвинительное заключение и – в суд, Мудрецову. Он справит тризну по Андрееву.

Я вспомнил про «нюх».

– Мудрецов мне сказал, что у него – интуиция об Андрееве…

– Что нарсудья Мудрецов не очень интуитивен и не полностью оправдывает свою фамилию – мы знаем, но это – дело наживное. А вот то, что он работал бок о бок с Андреевым и проглядел, как того сосали клещи – непростительно для судьи… Я уже сделал представление в окружной суд – хоть и выдвиженец, а спротежировать ему выговор прямо необходимо. – Помолчав, Танберг продолжил: – Именно – «клещи»! Они впились в хорошего парня и высосали из него все, что было: веру в людей, в коллектив, честь и совесть… Знаете, как все это происходило? Кружилин открыл прокатный пункт: он давал вексель Андреева напрокат, по мере нужды, «негоциантам», и получал с них денежки. А прохвосты впились в мальчишку-судисполнителя… Я пристально изучил личность Андреева и пришел к выводу – такой парень, честный и порядочный, просто не мог не застрелиться. Понимаете: не мог! Он дорого заплатил за любовь, дороже, чем она стоит – любовь офицерской потаскушки и дочки мошенника…

– Какова же роль в этой истории зубодера Гриневича?

– В этой истории – никакой… А вообще любопытна: Гриневич так задолжался Евгению Александровичу за систематически получаемое золото, что думал откупиться… женой. Не удивляйтесь: это в мире подлецов совсем не редкость. Кружилин жену дружка на «свой баланс» принял, однако и вексель придержал, на случай, мол, не сойдемся характером с Елизаветой Петровной, все может быть, а вексель пить-есть не просит…

Нарследователь перестал мерять кабинет и взялся за телефон.

– Нарсуд второго участка, барышня… Это ты, товарищ Мудрецов?.. Слушай, дело кружилинской шайки почти закончено: ждем последнего обвиняемого, его уже этапируют. На днях передадим дело тебе. Что? Жаль парня?.. Конечно – дурак, и конечно – очень жаль, да что теперь сделаешь?.. Одно нам остается: на всю катушку этим мерзавцам отвесить, по миру подлецов пустить, дома отобрать! Разумеется, и я возмущаюсь до глубины души!.. Подлости вокруг нас еще очень много, товарищ судья… Да, чтобы не забыть, я представление сделал, в окружном партии написал, чтобы тебе самому… того, вливание сделали… выговор получишь, судья. Как за что? За то, что ты, сорокалетний коммунист, проглядел, как на твоих глазах пили кровь у двадцатидвухлетнего парнишки!.. А ты как думал?.. А кому же отвечать, как не нам?.. – И, положив телефонную трубку, скомандовал мне:

– Забирайте оба дела и проваливайте, работать надо…

– Товарищ нарследователь, а не съездить ли все же в Энск?..

– Зачем? Его уже везут по этапу… Там мой практикант все сделал, что надо было…

– Кого везут?

– Последнего обвиняемого: Кружилина Валентина Александровича… Третьего брата… Ювелира и гравера.

Когда я уходил, в голове стучало молоточками древнее: «Мертвые срама не имут», «не имут…», «не имут»… Хорошо Володе Андрееву – мертвому!.. А мне, живому? Стыд и срам!.. Стыд и срам!.. Стыд и срам! – не мог дело довести до конца без помочей…

Прошли годы, годы… десятилетия… Отмерли в Советском Союзе нэп и вексельная система, исчезли с наших горизонтов ласковые и вежливенькие деятели «от охоты» – Кружилины, Проскуряковы, Кошкины, Жихаревы…

А я все еще хожу к березкам-близнецам иногда и, сидя на садовом диванчике, вспоминаю Володю Андреева…

ДЕМИДОВСКИЕ БРИЛЛИАНТЫ

В 1925 году у кассира Льнопенькотреста Макара Ивановича Макарова случился юбилей: стукнуло пятьдесят.

Это значительное событие Макар Иванович, будучи по натуре своей необщительным и бережливым, ознаменовал весьма скромно: чокнулся коньячной рюмкой с квартирным соседом, Досифеем Ерофеевичем Демидовым, и только. Даже сослуживцев не пригласил – расходно.

Проводив соседа, Макар Иванович предался раздумьям о прожитой жизни. Так была она переполнена серятиной обыденности и столь монотонна, что собственное свое существование представлялось ему некими странными часами. Будто кто завел во вселенной эдакие особые часы для него, Макарова: тик-так – восемь утра, пора облачаться в сатиновую толстовку и отправляться на службу; тик-так – полдень, час термоса и бутербродов; тик-так – уже четыре. Можно сдать кассу охраннику и шагать домой…

Макар Иванович жил бобылем. В гражданскую войну сыпняк унес в могилу жену и сына, а обзаводиться новой семьей Макаров не пожелал, рассудив так: жена – только сырость в дому разводить, а дети – это же пеленочная вонь, бессонные ночи и утренняя мигрень. Нет уж, увольте!..

Обед себе Макар Иванович готовил сам. Это был ритуал, почти священнодействие, программа которого тщательно обдумывалась загодя, с вечера, назавтра и на послезавтра. Он кулинарил по особому рецептурному справочнику, составленному во времена боксерского восстания в Китае некой штабс-капитаншей Еленой Молоховец, как значилось на обложке книжечки. Кулинарил с толком, с чувством, с гастрономическими догадками и соображениями.

Потом вкушал свою самодеятельность опять же один на один, с наслаждением, клоня голову набок, будто прислушивался к благости пищеварения. Отобедав, ложился на продавленную и скрипучую тахту и предавался мечтаниям.

Да, при всей несложности такого существования Макар Иванович был мечтатель. Правда, мечты его носили сугубо односторонний характер, они укладывались – мягко и быстро – всего лишь в одно слово: богатство.

По мысли Макарова, богатство должно было явиться к нему способом экстраординарным: допустим, вдруг помрет американский дядюшка, бежавший за океан в гражданскую войну в возрасте семидесяти лет и уже тогда богач. То мнилось Макару Ивановичу, что советская власть возродила знаменитый царский заем-лотерею с духсоттысячными выигрышами, – пять этаких билетов хранилось и у него. Наконец в его распаленном воображении возникали царские сторублевки с портретом пухленькой царицы, которым, возможно, совнарком разрешит «ходить» наравне с советскими червонцами. Что ж, Макар Иванович вполне мог мечтать об этом, так как имелся у него на всякий случай чемодан, набитый пятисотрублевыми «Петрами» и «катюшами» – примерно, около миллиона отмененной валюты.

Но шли годы. Известий из Америки не поступало, и советский червонец шагал по стране уверенно и твердо, не нуждаясь в царских золотых и серебряных костылях.

Правда, в жизни Макарова случилось однажды, что мечты его едва не сбылись…

В декабре 1919 года Макаров служил кассиром-артельщиком на железной дороге и в особом вагоне развозил получку. Тогда она выплачивалась колчаковскими казначейскими билетами, которые именовались «краткосрочными обязательствами». На этих дензнаках было по приказу «верховного правителя» напечатано, что «обязательства» подлежат оплате в мае 1920 года. В какой валюте будут оплачивать – не говорилось.

Как известно, дожить до мая двадцатого года ни самому Колчаку, ни его правительству не довелось…

Уже тысячеверстной лентой протянулись в восточном направлении колчаковские поезда; уже валялись под откосами паровозы и сожженные теплушки, и магистральные станции, одну за другой, занимали новые коменданты – в буденновках или с алыми партизанскими лентами на папахах, а вагон путевого артельщика продолжал катиться на восток.

И Макаров уже почитал себя единоличным владельцем адмиральских банкнот: и впрямь, авось удастся в суматохе повального бегства достигнуть в «своем» вагоне Харбина, а там объявить охранника большевиком и сдать в контразведку за солидный куш офицерне. Вот тогда и ищи-свищи Макара Ивановича Макарова, новоявленного харбинского миллионера!..

Такими думками и был переполнен остаток длинного пути, покуда вагон катился до станции Иннокентьевской. Там отвели его на запасный путь, как это случалось всегда.

Ночь прошла спокойно: на станции никто ни с кем не воевал, а утром охранник, взяв винтовку, ушел на вокзал – узнать, что к чему и чья тут нынче власть. Вскоре он воротился, однако, без винтовки и в сопровождении рябого парня в грязно-белом полушубке, перекрещенном ремнями.

К чему-то подмигнув Макару Ивановичу, рябой сказал вполне миролюбиво:

– Здрасьте, папаша! Оружие имеется? Сдавай! Я от совдепа, комендант станции.

Украсив свой поясной ремень пятой или седьмой по счету кобурой, безропотно переданной новой власти Макаром Ивановичем, комендант пошел было к выходу, но тут кассир-артельщик кротко осведомился:

– А меня-то отправят когда?

– Тебя? – удивился рябой. – А какие у тебя, папаша, деньги?

Макар Иванович достал из железного ящика пачку пятидесятирублевок – сто штук – и подал рябому, подмигнув ему в свою очередь. Но тот, повертев пачку, сощурился с усмешкою:

– «Языки» колчаковские? Эх!.. А других нету? Советских, то ись? А може, керенки, али царские сотельные?

Макар Иванович развел руками.

Комендант вздохнул и проговорил с некоторой даже печалью:

– Тогда, папаша, катись отсель колбаской! Я тебя до дому до хаты отправлю. А в вагоне сам буду жить. У тебя тепло. Понял?

– А… деньги? – ужаснулся Макаров.

– Теперь ими, папаша, замест лопуха середь зимы только и пользоваться! Ан-н-улированы! Ну, бывай!..

Макар Иванович побледнел и опустился на табурет.

Так он просидел некоторое время, осмысливая случившееся. Наконец, покончив с первоначальными эмоциями, облачился в шинель и отправился на станцию. Мела поземка и уносила с загаженного перрона разбросанные повсюду «краткосрочные обязательства «верховного правителя». Бывшие деньги…

Это уже было сверх всяких сил. Макар Иванович свернул влево, вошел в распахнутую дверь клозета и там, прислонясь к стене, долго и беззвучно плакал…

Спустя малое время Макаров вернулся в Новониколаевск пассажиром, похоронил жену и сына и вступил на новую стезю своего бытия, прикованный к чемодану, где были «петры» и «катюхи». (Впоследствии угрозыск все это нашел в квартире Макара Ивановича, но установить пути-дороги, кои привели сюда чемодан с царским миллионом, так и не удалось. Да мы, впрочем, и не очень-то старались!..)

Так, с девятнадцатого года в сердце Макара Ивановича поселилась глухая тоска… В двадцать втором заблестел в стране новый, невиданный серебряный рубль со звездой вместо царского профиля и зазвенели полтинники, на которых спервоначалу чеканилась тоже пятиконечная звезда, а затем – кузнец с искрами, летевшими из-под молота. Появились пятирублевые «сертификаты», на них был изображен локомотив истории с пояснением, что эти сертификаты обеспечиваются всем железнодорожным достоянием республики. За сертификатами начали порхать по РСФСР беленькие бумажки: в левом углу стоял сеятель, сбоку было древнее русское слово – червонец.

Макаров воспринимал все эти новшества с естественным недоверием кассира и даже перепробовал сколько-то рублевок на зубок: оказалось серебро, без фальши. Потом с тысчонку червонцев проверил на свет, и снова оказалось: водяные знаки налицо. Большевики, прихлопнувшие царские и колчаковские кредитки, не сфальшивили. Очень хорошо! Зато все фальшивил в жизни сам Макар Иванович. В послеобеденные часы одолевали его те же мечтания о богатстве, которое должно было свалиться либо с американского неба, либо путем компромиссных денежных реформ советского государства…

К тому времени у Макарова появился новый знакомый – сосед по квартире, Досифей Ерофеевич, человек бурной жизнеспособности и почти свободной профессии: был он агентом-распространителем печатных изданий на процентах, да еще художественным фотографом. В этом объеме Досифей Ерофеевич и заказал себе визитные карточки.

Сблизились соседи на почве общей страсти к шахматам. Досифей Ерофеевич тоже был закоренелым холостяком и человеком философской складки. Он постоянно развивал мысль о бренности земного существования и, сидя за шахматной доской, часто мурлыкал под нос древнюю студенческую песенку:

 
На свете все пустое – богатство и чины,
Было б винцо простое, кусочек ветчины…
 

Впрочем, Досифей Ерофеевич был далеко не беден: носил шелковое белье, запонки с бриллиантиками и галстучную булавку с роскошным рубином.

– Плавленый? – как-то осведомился Макаров, легонько ткнув перстом в вишневый камешек. Досифей Ерофеевич укоризненно покачал головой:

– Не выношу суррогатов!.. Желудовый кофе – не мой напиток. Все, что я имею, – высшего качества. Супериор! Манифик!.. Кстати, вы моих часиков не видели, сосед?

Он извлек из кармана большой замшевый кошелек со многими отделениями и с монетницей на рамке, достал из кошелька еще один замшевый мешочек, а из мешочка добыл и благоговейно положил на стол роскошные золотые часики с тремя крышками и солидной бриллиантовой монограммой.

– Этот шедевр, конечно, не для всеобщего обозрения, Макар Иваныч: вы – приятное исключение. Только надеюсь на вашу скромность. Вещице цены нет! Настоящая «Омега», золото девяносто шестой пробы, а о монограмме и говорить нечего, – подбор люкс! Вы разбираетесь в таких камешках? Вот, смотрите: в центре буква Д – голубые бриллианты чистейшей воды. Папа мой, покойник, знал толк в таких вещах, недаром был именитым горнозаводчиком… А теперь заглянем сюда, дорогой и уважаемый Макар Иваныч, поднимем нижнюю крышку. Читайте: «Фирма Мюр и Мерилиз, по особому заказу Ерофея Акинфиевича Демидова, князя Сан-Донато». Эх, папка!.. Если бы ты дожил до наших дней и посмотрел, как твой сын прячет фамильные драгоценности и добывает себе средства на жизнь коммивояжерством самого низкого пошиба!..

– Как! – поразился Макаров. – Так вы… тот Демидов?

– Как видите, -улыбнулся Досифей Ерофеевич. – Потомственный князь Сан-Донато. Судьба играет человеком!.. -Тут он спрятал часы в кошелек, а кошелек – в бортовой карман; сокрушенно махнул рукой.

– На свете все пустое!.. Знаете, Макар Иванович, что-то не хочется мне сегодня тратить время на эту арабскую игру. Не махнуть ли нам в какое-нибудь современное Эльдорадо, ну, хоть в ресторацию «Россия»? Это, конечно, не «Медведь», не «Кюба» и даже не «Яр». Но за неимением лучшего…

Макар Иванович был ошеломлен. Только и нашелся ответить, что он не при деньгах. Но сосед усмехнулся:

– Пустяки! – И вытащил пухлый бумажник, отсчитал десять червонных бумажек, подал Макару Ивановичу: – Прошу! Берите, берите, не стесняйтесь! Во-первых, я, несмотря на удары судьбы, не настолько обеднял, а во-вторых, я эти деньги вам просто одалживаю. Вернете, когда разбогатеете… Ну, одевайтесь, дорогой! Махнем к цыганам! Слава богу, большевики хоть этого удовольствия не лишают порядочных людей…

В ресторане «Россия» к ним тотчас присосались две пиявки в черных бархатных платьях. Одна – крашеная блондинка, вторая – крашеная брюнетка.

Утром Макар Иванович очнулся в своей комнате, с недоумением скосил глаза на край постели: женщины уже не было, но подушка, казалось, еще хранила ночное тепло.

Макар Иванович бросился к заветному чемодану, но все было на месте. Потом он осмотрел карманы, но и здесь все оказалось в целости, до перочинного ножичка включительно. Правда, от ста рублей остались только три червонца, но тут уж ничего не поделаешь: настолько тогда расчувствовался, что по тридцатке сам отвалил красулям. Одной, конечно, за дело, а второй за что? Решительно не мог вспомнить, какая же из них утепляла его холостяцкое ложе?

А в дверь уже стучался сосед:

– Пора! Служба зовет, умывайтесь! Я уже все приготовил.

В большой, со вкусом обставленной комнате соседа уже пили кофе с коньяком вчерашние дамы. Они благосклонно улыбнулись Макару Ивановичу, но держались с достоинством, и никаких фамильярностей не было, чему Макар Иванович очень обрадовался: он терпеть не мог никаких «пупсиков», «котиков», «папашек».