Текст книги "Вексельное право"

Автор книги: Георгий Лосьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

– Если бы…

– Вот то-то и есть, что если бы! Волков и Литвак… Тут я и минуты бы не думал, а то…

– А шифр верный? У тебя ключ правильный?

– Шифр наш… Предположим, арестуем. Куда их девать? И как без радиста?.. Ну-ка, пойдем к нему…

– Серафимов, кто ваш отец?

– Отец? Сельский священник. Это – мой крест, меня и в комсомол поэтому не приняли.

– А почему вы не порвали с отцом?

– Так ведь… отец же!

– Оружие есть?

– Ружье. Дома, во Владивостоке…

– Вы серьезно хотите жениться на Березницкой?

– Конечно!

Глаза, говорят, зеркало души. У Серафимова они большие, карие, какие-то детские. Нет, не может быть, чтобы такие глаза лгали!

– А у вас нет, Серафимов, какого-либо… ну, нравственного, что ли, груза, который может помешать женитьбе?

Барабанов, сидя за спиной радиста, поймал мой взгляд и укоризненно покачал головой: дескать, и дурак же ты, братец! Такую глупость сморозил.

Вслух же Барабанов сказал многозначительно:

– Да… Психология – наука сложнейшая.

Тут в радиорубку вошли двое, по виду – демобилизованные солдаты. Один из них протянул Барабанову бумажку.

– Я уже второй раз сюда. Радист без вашей визы не принимает: телеграмма о сохранности спецгруза.

– А вы кто же, братцы?

– Фельдъегеря при спецгрузе.

– Вон что! А чего ж вы сидите, как мыши? На пароходе кутерьма творится, и не удосужились носа показать? Удостоверение имеется? Сколько вас?

– Четверо. – Старший предъявил документы.

– Вооружены хорошо?

– Всего хватает…

– Ладно! Отправь телеграмму при первой возможности, Серафимов. А из вас кто-то один должен безотлучно находиться при мне. Ясно? Приказываю как старший начальник.

– Есть!

– Слушай, Серафимов, – сказал я, – можно проверить подачу шифровки?

– Нет, связь пока односторонняя.

– Пойдем, Барабанов!

У меня в каюте мы долго смотрели друг на дружку. На столике лежала расшифрованная Барабановым РД. Я взял дешифровку и… фамилию Серафимова вычеркнул.

Чекист пожал плечами.

Я снова взял химический карандаш и вместо Сергеева вписал Волкова, а вместо Зотова – Литвака. И опять Барабанов пожал плечами. И мне стало вдруг зябко, и я чуть ли не физически ощутил, как на меня наваливается огромная тяжесть. Тяжесть ответственности, не предрешенной свыше… Черт с ним, буду действовать!

– Пойдем, химик, подготовим все для операции.

– Прокуратура – око государево. Пожалуйста!

– Спокойнее, Волков, не горячитесь! Прошу, лицом к переборке, рук не опускать. Записывайте, товарищи: зажигалка японская, портсигар французский, карманный словарик англо-японский… Одну минутку, товарищ уполномоченный! Так… Добавьте в протоколе: словарик… словарик… крапленый. Вероятно, свой собственный кустарный шифр. Этого не записывайте. Приступим к сапогам… Тише, тише, Волков! Помните, на вас наведены два нагана… Ага, вот оно: пистолет «Парабеллум-намбу», новенький. Японский. Как мне благодарить вас, Сергей Семенович, за этот подарок!..

Я и в самом деле почувствовал нечто вроде признательности механику: огромный груз сразу свалился с моих плеч.

– Товарищ следователь, я хотел бы поговорить с вами наедине.

– Иены или доллары, Волков?

– Да нет, что вы! Я же вижу, с кем имею дело. Другое…

– Через час, Волков! Товарищи, ведите его куда условлено.

– Куда вы меня хотите посадить?

– В канатный ящик левого станового якоря.

– А если придется отдать якорь? Ведь это же гибель!

– Что вы! Разве мы допустим? Вы для нас дороже золота, которое вы готовили японцам.

– Тут какое-то недоразумение. Конечно, я проявил малодушие, но обвинять меня, красного партизана…

– Возможно, возможно… Ступайте вперед! Придется бежать через палубу – держитесь за леера. Прыгать за борт не рекомендую, – пристрелим…

– Привет, Литвак! Ну, как настроение? Слышали – наши подошли? Серафимов наладил двухстороннюю связь с «Красиным». Все идет хорошо.

– Да, да… Очень важно, что вы не поддались этим отсталым настроениям и нас удержали от необдуманного шага.

– Вот, вот… С места не вставайте, руки на стол! Ладонями вверх, пальцами можете шевелить. Впрочем, мы быстро. Записывайте, товарищи: бумажник с документами, пистолет «Намбу», две запасные обоймы… Где получали, Литвак? В Токио или Иокогаме? А иены где? В каюте?..

Литвак дрогнул и молчал, пока я тщательно обшаривал его одежду. Когда личный обыск был закончен, он сказал со вздохом:

– Иены обменял на доллары. В рундуке они, в правом углу, под бельем… Ничего не буду скрывать, для меня все уже понятно. Только не разберусь – как и почему?

– Я так и думал, что мы найдем общий язык. Вы – человек воспитанный и достаточно умный.

– Спасибо за комплимент! Я – офицер генерального штаба.

– Японского?

– Нет, русского, царского. Хотя знаком и с некоторыми японскими штабистами. Из второго отдела. Черт побери!.. Как все это глупо! Безбожно глупо! Собственно, я предвидел. И камчатскому консулу докладывал: авантюра. Меня не послушали, и вот – результат…

– Сообщите состав группы, Литвак!

– Не Литвак, а подполковник Николаев. Волкова взяли? Тогда остается кок Рожков. Начальник группы – я. Ничего скрывать не намерен, прошу учесть…

– Безусловно. Капитан Корганов?

– О, нет! Просто бесхарактерный тип.

– Так. Старпом Сергеев? Радист Серафимов?..

– Да нет же!.. Что это вам пришло в голову?

Чувствовалось, что о телеграмме-шифровке он ничего не знал.

– Товарищи, отведите! Идите вперед, Литвак-Николаев!

– Учтите, – арестованный предупреждающе поднял руку. – У них еще будет эсминец. Так, для демонстрации и психического воздействия… Возможно сообщение, что Россия и Япония начали войну…

– Поздно, наши корабли подошли.

Литвака-Николаева увели, и тогда я сказал Барабанову:

– Проверь, как шифр оказался у японцев. Чего смотришь? Вот, взгляни: с «Красина» ответили.

Я передал Барабанову только что сунутую мне Серафимовым РД – ответ на нашу «поверочную».

« Шифровка номер 608 дробь С нами не посылалась тчк Шифр исключен из кода тчк Дальнейшем не считайтесь ».

– Так, – сказал Барабанов. – Очевидно, Токио позаботилось?

И я ответил:

– Так, очевидно. Ну, пойдем к знаменитому пассажирскому коку!

– Что на обед, товарищ повар? Рожков, кажется?

– Так точно! Рожков мое фамилие. Арестуете? За расторгуевские балыки?

– А вы что думали? Хранили спекулянтское добро – извольте отвечать. Снимите фартук. Руки – за голову, на затылок! Не шевелиться! Записывайте… Сверток с пачкой долларов… Тысяча, или уже распочали?

– Девятьсот шестьдесят…

– Так и запишем: девятьсот шестьдесят. Доходное дело – кетовые балыки! Оружие, Рожков?

– Зачем мне? Человек мирный, и мухи не убью… Впрочем, все равно каюту перероете.

– Обязательно!

– Под койкой… вон в том чемодане.

– Давайте чемоданчик, ребята! Сюрпризов нет, Рожков? Учтите: я успею всадить вам пулю в затылок.

– Да нет, ей-богу!

– Хорошо! Еще доллары? Ага!

Чекисты извлекли что-то тяжелое, завернутое в суконку и в пергамент.

Это был третий пистолет «Намбу».

– В «убежище» номер три его!

– Это куда? – насторожился кок.

– В канатный ящик кормового якоря.

– Не имеете права. Закон запрещает.

– Ну-ка шагай, сволочь законная! – прикрикнул на него конвоир.

Шли пятнадцатые сутки страшного рейса.

Тайфун начал сдавать, терял силу. Час за часом стихал ветер, и все чаще среди тяжелых громад свинцовых туч появлялась солнечная дорожка. Тогда светлел горизонт и чашечки анемометров кружились уже не в бешеной коловерти. Только волны все еще были гороподобны.

К нам подошли все три советских корабля, и Корганов по радио согласовывал методику спасательных работ с капитанами «Уэллена» и «Красина».

Мы с Барабановым разбирали документы, когда страшный удар потряс корабль. Миноносец? Снаряд?..

В каюту вбежал старпом Сергеев.

– Буксир «Уэллена» приняли на кнехт, но корабль положило влево, а нас – вправо, и кнехт вырвало! Буксирный трос как бритвой прошел! Часть мостика срезало, девять человек смыты за борт…

– Кто распорядился принимать буксир на кнехт? Неужели вы, военный моряк, не знаете заделки через клюзы?

– Я говорил Корганову, но он раскричался и прогнал меня. Он после того судового совета меня ненавидит.

– Где он?

– В каюте: ногу повредил…

– Принимайте командование!

– Есть!

В коридорах шла все та же напряженная работа. Люди с ведрами шатались от усталости, помпы хрипели, и их поминутно приходилось чистить, но воды в машинном отделении все же убавилось наполовину.

– Казанцев, как дела?

– Кингстон довернули. Резьба была сорвана лишь в одном месте, посередине… Донки еще не работают.

– А вообще – много мусора выбрали?

– Уйму!

Казанцев махнул рукой. Вторая засунута за матросский пояс.

– Что у тебя с левой?

– Кажись, сломана. Когда нырял, двинулся обо что-то…

– Так какого черта не идешь в лазарет?

– Там и без меня полно. Трос много народу перекалечил.

У верхней аварийной динамо возились двое с гаечными ключами – огромный старик с длинными волосами и обвисшими брылями на щетинистых щеках и молодой человек в форменном флотском кителе.

– Ну что, Владимир Владимирович? – спросил старика Барабанов.

– Если дадут пар – гарантирую свет. Якорь динамо перемотали, повреждения устранили. Вот с мотором ничего не получается: поршневые кольца полопались, а запасных нет. Да тут никто никогда и не заглядывал в мотор.

– Спасибо, Владимир Владимирович! Напишу обо всем. Быть может, зачтется…

– Кто это? – спросил я чекиста.

– Да Самарин же! Он по профессии инженер-электрик. А второй судовой электрик – Балахонов, кажется, по фамилии, пьянствовал весь рейс в своей каюте. Самарин разыскал его и избил как Сидорову козу. Вдвоем и работали. Ты представляешь, что это за труд: сделать перемотку якоря в полутьме, при свечах, в наших условиях.

– Да, труд, так сказать, многометровый… Ну, давай наверх, на мостик!

Но мостика не было. Остался левый открылок, и только. Всю лобовую разнесло в щепки. Теперь долетающая сюда соленая пена то и дело покалывала лицо миллионами невидимых иголок.

Обледеневший Сергеев указал рукавицей куда-то вправо. Ага, вот оно что: от японских спасателей отделилось узкое длинное тело эскадренного миноносца. Он начал описывать циркуляцию вокруг «Свердловска», непрерывно мигая клотиковой лампой.

« Требую покинуть территориальные воды Японии », – перевожу я Барабанову.

Сергеев, стряхивая с дождевика комья мокрого снега, кричит вахтенному:

– Сигнальщиков – на фалы! Бего-о-ом!

Наверное, впервые раздалась такая команда на «Свердловске», потому что вахтенный недоуменно посмотрел на старпома.

– Бего-о-ом, сволочь!

Вот и сигнальщики. Что он задумал, этот больной, неврастеничный человек?..

Ползут вниз сине-шахматные сигнальные флаги аварийной двухфлажки ЭН-ЦЕ, а вместо них подняты три буквенных флага Международного свода. Только не найти в «Своде сигналов» этого сочетания.

Тут и случилось чудо. «Свердловск», мрачный «Свердловск», отдавший стихии столько безвинных жертв, – засмеялся.

Смеялись матросы и кочегары-ныряльщики, взглянув на три трепетавших по ветру флажка. Хохотали пассажиры, получившие разъяснение смысла этих флажков. Хохотал Барабанов, когда я шепнул ему на ухо древнерусское словечко, адресованное японцам бывшим белым офицером, старпомом Сергеевым.

– Прекрасно! – сказал Барабанов.– Тонус корабля поднят… Что это наши на носу делают?

– Принимают бочку с буксирным концом «Красина».

– Отлично! Аварийная тройка самораспускается!

В моем путевом дневнике значится: «… Архип Петрович Накамура прислал телеграмму: « Это есть очень русское невежливость тчк Желаю счастливо утонуть тчк ».

Новый капитан «Свердловска» Сергеев, прочитав это пожелание, тут же, на остатках мостика, продиктовал радисту целый цикл еще более пышных выражений в адрес Архипа Петровича. Но Серафимов наотрез отказался выстучать их.

– Не имею права. Все сильные выражения запрещены инструкцией… Тем более, что судовой телеграф на советских судах – правительственный.

И еще записано в моем путевом дневнике: «… На буксире « Красина » подходим к Русскому острову. Долгожданный Владивосток – рядом. Заканчивается двадцатидневный сумасшедший рейс. В затопленных отсеках сейчас сухо. Все донки работают.

Новый старший механик Зотов приготовил к пуску машину. Пар и электричество уже имеем.

Сегодня тихо и незаметно умер на мостике капитан Сергеев: прислонился к торцовой уцелевшей переборке и вдруг начал сползать на палубу. Изо рта хлынула кровь, и когда я прибежал, доктор Заборский снова снял свою морскую фуражку. Что ж, дай бог каждому из нас такую смерть: не на больничной койке, а на боевом посту!.. »

К «Свердловску» подошел ледокол «Добрыня Никитич».

У трапа стояли люди с ромбами на кирпичных петлицах и с золотыми галунами на рукавах черных флотских шинелей.

Трое переходили со «Свердловска» на «Добрыню» в тесном кольце конвоя.

Второй день шло закрытое заседание военного трибунала.

Волкову (он же Волин-сан, он же Зверев, он же Серж Вольф) пришлось давать подробный отчет о своей жизни – с момента вербовки его японской разведкой в период оккупации Приморья – до эпопеи «Свердловска».

Он держался развязно.

– Раскаиваетесь ли вы в своей многолетней преступной деятельности? – спросил председательствующий.

Волков усмехнулся:

– Единственное, чего я не могу простить себе, – почему не перестрелял ваших? Время у меня было…

Сел на свое место и больше не открывал рта. И его перестали допрашивать.

В конце допроса бывшего подполковника генерального штаба царской армии, ныне агента второго отдела генерального штаба японской императорской армии Литвака-Николаева был задан вопрос:

– Чем вызвана ваша откровенность и правдивость показаний на предварительном и судебном следствии, Николаев? Раскаиваетесь?

Подполковник ответил:

– Очень. Но не из боязни смертной казни, – я ведь человек военный, много раз был у смерти в лапах и не боюсь. Дело в том, что после выступления на судовом совете покойного Сергеева у меня словно пелена с глаз спала. Я вспомнил, что ведь и я – русский офицер, а не японский. Я бы сам пришел с повинной, но тут же вслед за роспуском судового совета последовал мой арест. Вот все, что могу ответить на ваш вопрос. Не знаю, поймете ли, но яснее выразить свои мысли не могу.

– Понятно, – кивнул председатель, – садитесь!

И бывшему пассажирскому коку Рожкову было задано несколько вопросов.

– Ваша настоящая фамилия Козлов?

– Так точно, Козлов!

– Вы были вахмистром в белобандитских формированиях Семенова?

– Так точно-с, был…

– Расстреливали красных партизан, матросов, железнодорожных рабочих? Следствием установлены восемь случаев участия вашего в расстрелах. Вы не отрицаете этого?

– Никак нет, не отрицаю. Случалось. Приказывали – и… делал.

– Раскаиваетесь, Козлов?

– Никак нет… Красные в тую пору у меня корову зарезали и подсвинков двоих забрали. Ограбили начисто!

В перерыве я встретился с прокурором.

– Слыхал Волкова-то? – иронически усмехнулся старик. – На краю жизни, а сожалеет, что вас с Барабановым не кокнул. Сильная личность! Не то, что этот Корганов, – тюфяк, сопля! Вот такие Коргановы и создают «вегетационные» условия для почкования Волковых.

Я спросил:

– Сколько вы потребуете для Корганова, Василий Петрович?

– А нисколько, пусть сами трибунальцы решают.

– Я бы все же больше трех лет не дал.

– Аптекарь! Три, пять, десять… Ведь это ерунда! Разве измеришь человека мерой тюремного заключения? Возьмем, хотя бы, компанию «Фильки Шкворня», как ты его назвал. Рецидивисты-уголовники, отбывшие значительные сроки, а, сам знаешь, как вели себя во время аварии, как работали. Они были в курсе всех событий «Свердловска». Мне «Филька» заявил: если бы, говорит, начальнички стакнулись да решили наше золото сдать япошкам, мы бы всех пароходских устукали, а золота все равно бы не отдали, мол, на этом золоте пять лет горб гнул. Ничего не имею, – заслужил, пущай на моем горбу новый русский завод построят, а на японцев батрачить мы, говорит, не в согласии. И их было около сотни! Русские люди!.. А ты, говорят, поучал, воспитывал… Кого? Господина Волкова? Силен, силен!..

Все это было в тысяча девятьсот тридцать четвертом году. В том году, когда к нам особенно лезли закордонные гады с расцветкой ужа, но с зубами гадюки.