Текст книги "Вексельное право"

Автор книги: Георгий Лосьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

На службу Макаров пришел с мешками под глазами, но в благодушнейшем настроении. Он не журился: надо же встряхнуться, черт побери, а то окончательно закиснешь!

И хотя опять пошло каждодневное тик-так, тик-так, Макар Иванович словно преображался на глазах сослуживцев: стал как-то разговорчивее, добрее и однажды даже предложил счетоводу Кузьме Фомичу червонец взаймы до следующей получки.

В общем характер у человека менялся в лучшую сторону. Он даже сказал помглавбуху ни с того ни с сего:

– До чего же есть хорошие люди на свете, Пал Палыч!

Пал Палыч оторвался от костяшек на счетах и очки опустил на нос, ниже их штатного места.

– Чего это вы?.. Может, жениться собрались?

Позже, докладывая патрону о делах, Пал Палыч намекнул:

– Должен сообщить, Зосима Петрович, Макар наш…

– Несколько отмяк? Да и я заметил. Что ж, и для кассира непредосудительно, лишь бы кассовые отчеты не задерживал, а там его дело. Пусть хоть Есенина читает!

– Пить начал, – вмешался счетовод Кузьма Фомич. – Намедни я в кассу зашел – платежку относил, а от Макария того… разит!

– Спиртным? – помрачнел главный бухгалтер.

– Нет, гвоздикой…

– Ну, это не одно и то же, – сказал помглавбуха, а главный изрек:

– Да это ты, Фомич, сам того, через край хватаешь! Кто богу не грешен, жене не виноват? А гвоздичка – мероприятие пользительное. Или вот еще – чаёк. Ежели пожевать – начисто отбивает. А орлеанские девственницы средь нашего брата счетного работника – понятие немыслимое. Так что, не осудите ближнего своего, и вас не осудят… Тебе бы, Кузьма Фомич, понять сие особо следовало, ибо лично состоишь у Макария в дебиторах.

Так бухгалтерия одобрила перемены в характере Макара Ивановича, произошедшие в результате частого общения с потомком князя Сан-Донато.

А потомок, как-то сидя за шахматами с Макаровым и цедя сквозь зубы свою неизменную философскую песенку, вдруг поставил пешку на старое место.

– А ведь мы расстаемся, Макар Иваныч. Решил я перейти на оседлый образ жизни, хотя это, конечно, не в Питере и не в Екатеринбурге, а в сибирской дыре. Я открываю свой магазин. Ювелирный. Одним словом, становлюсь нэпманом. Если не погнушаетесь – будем продолжать наши симпатичные встречи… – Досифей Ерофеевич пожевал губами. – Кстати, сосед, как ваши денежные дела? Не поправились? Я к тому, что сейчас все свои финансы собираю. Впрочем, вы могли бы рассчитаться со мной и чем-нибудь другим. Ну, например, извлечь какое-нибудь золотишко или камешки. В нашем ювелирном ремесле всякая вещь может сгодиться: поплевал, почистил мелом, щеточкой потер – ан заиграла, засверкала, товарный вид приняла вещица!..

Затем он спросил загадочным шепотом:

– Возможно, у вас сохранилась царская валюта? Бумажки сотенные или пятисотки?

– Гм…– промолвил Макар Иванович и заерзал на месте.

– Разумеется, – продолжал кредитор, – я не смогу царскими принять, как говорится, баш на баш, но в пятидесяти процентах от номинала – извольте! В Харбине и в Монголии крупные царские кредитки все еще ходят, голубчики! А почему, спросите? А потому, что за рубежом никто в серьезность советской власти не верит, и большевики, кстати, сами это неплохо доказывают: ввели же нэп с частным капиталом. Отсюда недалеко и до реставрации. Понимаете? Тем более, что и Англия, и Франция, и Америка требуют уплатить царские должишки… Надежда, надежда, дорогой Макар Иванович, и вера горами двигают! Да-с… Дальновидный человек, сохранивший сейчас «петьки» и «катеринки», уже теперь может большие дела делать. Так что учтите, соседушка! А должок ваш, батенька, могу принять или современной валютцей – червонцами по номиналу, или царскими купюрами: две сотенки царских за сотню червонцами. Только это – ни-ни: между нами!

До полуночи Макар Иванович перебирал дрожавшими пальцами тугие пачки сторублевок, обандероленные бумажными лентами с царским двуглавым орлом. Миф оборачивался реальностью, но реальность была какая-то половинчатая, «пятидесятипроцентная».

Утром Макар Иванович решился на поверочный эксперимент.

Он пришел к соседу и выложил на стол перед своим кредитором две кучки кредиток. В одной было десять белых бумажек с сеятелем; в другой лежали две сторублевки с пышным бюстом императрицы Екатерины.

– Прошу, Досифей Ерофеевич: хотите – эту кучку, а желаете – вот эту…

– Ага! – подмигнул кредитор. – Значит, долг платежом красен? Ну, в таком случае, с вашего позволения возьму… – Он чуть поразмыслил, стоя над столом. – Возьму вот эти две «катеньки». А «мужичков» советских, сеятелей этих, оставьте себе на развод. Между нами: скоро поеду в Монголию за серебром, уже и командировка имеется от кредитного товарищества. Так что, если у вас царские имеются, – приберегите. Чуете, батенька?..

Миновала неделя.

Демидов заарендовал дощатый павильончик-киоск, заказал столяру оборудование – столик-прилавок и шкафчик-витрину; выбрал в финотделе патент, положенный всем кустарям, водрузил вывеску:

ЮВЕЛИРНАЯ И ГРАВЕРНАЯ МАСТЕРСКАЯ

РЕМОНТ ДРАГОЦЕННОСТЕЙ

♦Д. Е. ДЕМИДОВ♦

наследник известной уральской фирмы.

Еще через несколько дней Досифей Ерофеевич (он возвращался теперь домой поздно, засиживаясь в своей мастерской) постучался к Макарову.

– Ну, готовьте царские накопления: еду на днях в Улан-Батор, пропуск уже имею и даже дали разрешение на скупку серебра. А у потомков Чингис-хана этого добра полно!.. Понимаете существо операции? Я скупаю рублевки серебряные и прочие там «тугрики» за царские бумажки, везу металлы сюда для переливки, отливаю серебряные чайные и столовые ложки и… открываю уже не мастерскую, а свой магазин… Сибирский Мюр и Мерилиз. Каково?

– Завидую вам… Сколько же вы у меня, Досифей Ерофеевич, возьмете царских-то? И почем сотня пойдет?

– Цена-то на прежних условиях: полсотни червонных советских за сотню царских, а сколько… Тут надо исходить из соображений безопасности перевозки. Поездом и думать нечего: в Соловьевске или в Борзе – таможенный досмотр, пограничники. Надо продумать, потолковать с нашими людьми из Внешторга… Но, ориентировочно, если крупные купюры, пожалуй… миллиончиков десять прихвачу. Найдете, вероятно?

– Де-десять? – опешил Макар Иванович. – Вы сказали – десять миллионов?

– А что – мало, считаете? Не жадничайте, Макар Иванович, это же начало, первая операция.

– Да у меня такой суммы нет…

– Ну, готовьте, сколько найдется. На днях… Впрочем, до переговоров с внешторговцами ничего детализировать не будем. Согласны?

Макаров только хлопал глазами, но бес сквалыжничества уже цепко схватил его за сердце. Подумать только: десять, деленное пополам, – пять миллионов!.. Пять миллионов червонцев! Сидя дома, не сходя с места, ничем не рискуя!..

Досифей Ерофеевич ушел.

Началась ночь – страшная ночь надежд, колебаний, опасений многоопытного, не раз проученного жизнью человека, кассира, профессионально скованного осторожностью: «не фальшь ли?»…

«А вдруг? – размышлял Макар Иванович. – Вдруг таможенники перехватят «внешторговский груз», или… или пограничники найдут тючок с банкнотами? А что, коли и сам Досифей Ерофеевич сжульничает, присвоит их? Ведь все в его власти, в милицию не заявишь. Ведь это – последний шанс, а жизнь подходит к рубежам…»

Утром Макаров встретил соседа в кухне. Прошептал застенчиво:

– Решил рискнуть половиной состояния. То есть, полмиллиона.

– Тю!.. – протянул Демидов. – Значит, вам – двести пятьдесят тысяч всего? Эх, нет у вас коммерческого размаха, Макар Иваныч!.. Ну, хорошо, быть по сему! Только, смотрите, потом не пожалейте. Впрочем, я еще не раз съезжу в Монголию. Да, еще вот что: разъездные расходы пополам. Согласны?

– Конечно! По справедливости.

Макар Иванович пошел на службу. Компромиссное решение несколько успокоило его. Если уж рисковать, так рискнуть полтинником, нежели целковым. Осторожность, осторожность и еще раз осторожность!..

А Досифей Ерофеевич из дому прошел в аптеку, покрутил телефонную ручку, вызвал Льнопенькотрест и спросил главбуха Пал Палыча:

– Можно сегодня за сданную пеньку расчет получить? Я из кооператива.

– Приходите, – ответил Пал Палыч. – Сегодня будем рассчитываться со всеми артелями.

– Нам около четырех тысяч причитается, – на всякий случай предупредил Досифей Ерофеевич.

Ему ответили:

– Не беспокойтесь, дорогой контрагент! Сегодня и на десять артелей хватит. Приходите после двух…

Досифей Ерофеевич поблагодарил фармацевта за телефон, вернулся в мастерскую, вывесил табличку «закрыто на учет» и принялся тщательно вырезать на серебряном бюваре замысловатый вензель какого-то юбиляра.

За окном шли люди…

…И Макаров тоже шел с чемоданчиком в банк, чтоб получить двадцать тысяч. Двадцать тысяч советскими червонцами.

Следует попутно отметить, что в тысяча девятьсот двадцать пятом году был установлен так называемый партмаксимум – 116 рублей, и ни один коммунист-руководитель не имел права получать больше. А дойная корова-«ведерница» стоила тогда тридцатку, и пятистенный дом можно было приобрести за семьсот – восемьсот рублей.

Такое было время. Таким был этот самый беленький червонец с отпечатанным на нем сеятелем с лукошком в руках…

Получив в банке тугие тысячерублевые пачки и уложив их в чемоданчик, Макар Иванович возвращался домой, когда к нему подошел незнакомец с иссиня-бритым лицом, худой и желтый.

– Простите меня, – сказал незнакомец с сильным акцентом. – Почитайт, пожалуйста, эта бумажка…

Недоумевая, Макар Иванович взял листик в руки. Он прочитал, что гражданин Вацлав Цибульский, поляк, был осужден фильтрационной комиссией губчека в тысяча девятьсот двадцать первом году за службу в карательных частях Польской армии на три года и освобожден по истечении срока.

Поставив многотысячный чемоданчик между ног, Макар Иванович полез за кошельком, но Цибульский мягко остановил его.

– О, нет, не милостыня! Я шляхтич. Что вы! Вот если можете… Как это по-русскому?.. Если скажете мне хороший честный покупатель, я буду говорить вам спасибо. Я имею, что продать. Вот эта вещь, прошу пана!..

Гордый поляк вытянул из кармана массивный серебряный портсигар, густо осыпанный золотыми монограммами.

Глаза Макара Ивановича загорелись.

– Сколько? – хрипло спросил он, сразу переходя на деловую почву.

Подумав, поляк ответил:

– Двадцать пять… О, нет, если позволите – тридцать рублей.

Макар Иванович молча полез в чемоданчик, нащупал там пачку червонцев и, сорвав бандероль, вытащил бумажку достоинством в десять червонцев: такому же портсигару цены нет!

– О… о! – отшатнулся поляк. – Это большой деньги! У меня нету это., как-то говорить?..

– Сдачи? – подсказал Макаров. – Да вот сюда зайдемте, разменяем…

Они направились в мастерскую Досифея Ерофеевича. Тот, выложив на стол десять червонцев, пожал плечами:

– Купили что, Макар Иванович?

Макаров показал портсигар. Ювелир даже присвистнул.

– Ого! Вещица! Чудная, старинная работа. Неужто, всего тридцатку? Шутите, сосед, хе-хе!.. Даю полсотни.

– Сами шутить изволите! – в свою очередь осклабился Макаров.

– Я мог носить еще разный вещи, – сказал поляк, скромно стоявший в уголку. – Имею диамант: бриллиант, алмаз… Могу продавать дешево, как честный дворянин…

Досифей Ерофеевич с интересом посмотрел на него.

– Бриллианты, говорите? В этом мы кое-что смыслим. Крупные?

– Четыреста… – ответил шляхтич. – Не карат, а… как это? Четыреста грамма. По-русскому – фунт, английски – паунд.

– Фунт бриллиантов? – ужаснулся ювелир.

В руке его резво забегал карандашик в золотой оправе.

– Английский карат – двести пять и тридцать сотых миллиграмма. Французский – на пятьдесят сотых больше. Русский карат – округленно – ноль две десятых грамма… – Демидов с шумом перевел дух. – Берем русский карат и перемножаем две десятых на четыреста. Получаем… Нет, вру! Четыреста граммов, говорите? Так… В одном грамме общего десятичного веса – пять каратов: в десяти граммах – полсотни; в ста граммах – полсотни на десять – пятьсот. В четырех сотнях общего – две тысячи каратов! Изрядно!.. Досифей Ерофеевич пронзительно взглянул на шляхтича. – Камешки у вас с собой, гражданин? Пройдемте-ка сюда, в чуланчик. Мастерскую я закрою на ключ. Глянем, Макар Иванович?..

В полутемном чуланчике шляхтич раскинул на столике черную бархотку и высыпал на нее из старинной золотой табакерки сверкающий каскад бриллиантов.

Макаров даже глаза прикрыл на мгновенье.

Демидов деловито осматривал каждый граненый камешек и причмокивал от удовольствия:

– Какая прелесть! Чудесные камешки! Правда, на многих оправа осталась. Прежде чем положить на весы, надо освободиться от оправы, снять золото…

– Фронт… – пролепетал шляхтич. – Я воевал…

– Ну да, понятно: рубили пальцы с кольцами, вырывали серьги из ушей. Впрочем, это не мое дело. Так вот что: сколько вам за весь этот фронтовой грабеж? Без веса? Буду откровенен: тут, примерно, тысяч на семьдесят. Но я человек деловой, а номинал в торговых сделках касается только валюты. Итак, предлагаю вам… тридцать тысяч червонцами. Устраивает?

И я вас не знаю, и вы меня не знаете. Если согласны, прячьте камешки в свою тряпицу и ждите меня здесь: я пойду за деньгами.

– А вы скоро, Досифей Ерофеевич? – встревожился вдруг Макаров.

– А вам-то что? Ауфвидерзейн! – И Демидов строго бросил поляку: – Ждите, никуда не уходите. Понимаете?..

Макар Иванович чувствовал себя не в своей тарелке. Он переживал, он беспокоился о судьбе бриллиантов и уже был не в состоянии уйти, не дождавшись окончания чужой сделки. Блеск диамантов, лежавших сейчас в кармане этого незадачливого интервента, тревожил воображение…

Нет, Макар Иванович никак не мог уйти! Сверкание камней отодвинуло на задний план все, встающее на пути к богатству: честь, чувство долга, страх перед возмездием… Возмездие? Какой же дурак, имея в руках целый фунт бриллиантов, думает о возмездии! Два-три камешка – и милиция, прокурор, ГПУ – все в кулаке. Только бы добраться до Москвы!.. Фунт богатства, и никакой возни с громоздкими кипами денежных знаков! Огромное состояние в серебряной табакерке!…

Размышляя так, Макар Иванович сидел на табуретке, зажав свой чемоданчик между ногами, и думал, думал, думал… Он чувствовал себя Наполеоном перед Ватерлоо, Цезарем у Рубикона.

А время шло…

Большие часы в мастерской пробили три. У Макара Ивановича мелькнула приватная мыслишка: «Ну, и кутерьма сейчас в тресте: исчез кассир с крупной суммой. А я – вот он! И сумма цела. Сегодняшние выплаты я обеспечу, а завтра… Завтра – дело другое. Да, завтра – дело другое. С утра взять билет на поезд, сойти где-нибудь между Новониколаевском и Омском, пересесть на дальневосточный, курьерский, в Чите за крупную взятку устроиться в служебном вагоне – мол, тороплюсь, ждать пассажирского нет времени…» И так, путая следы, делая «сдвойки», заячьи «сметки», меняя поезда и условия поездки, добраться до обетованных московских землиц…

Все это хитроумие показалось Макару Ивановичу столь реальным и столь близким, что…

А часы с медными гирями пробили между тем половину четвертого, и продавец бриллиантов начал вопросительно поглядывать на Макарова. Наконец, спросил тревожно:

– Он – человек честни?

– Черт его знает!.. Я недавно познакомился.

– Я пойду. Я бардзо боюсь… Я приду завтра.

Шляхтич поднялся. У Макара Ивановича захолонуло сердце: богатство, богатство уходит! Опять злодейка-судьба, опять девятнадцатый год!..

– Постойте! – резко окликнул поляка Макаров, и, набравшись решимости, предложил: – Хотите пятнадцать тысяч?

– Как?.. Вы тоже будет покупать этот ценность?

– Да! И я могу купить. Расплачусь здесь же, не сходя с места.

– Не сходя с места?

– Решайте: пятнадцать. Вы мне вручаете бриллианты, я вам – деньги, и все – шито-крыто.

– Шито-крыто… шито-крыто… – вслух раздумывал шляхтич; потом резонно заметил: – Тридцать больше пятнадцать.

– Но никакого ж риска, – продолжал искуситель. – Никакого страха, ни ГПУ, ни тюрьмы. Решайте скорее, и выйдем с черного хода.

– Двадцать! – истерично выкрикнул бывший интервент.

– Пятнадцать! – твердо заявил Макар Иванович.

Продавец бриллиантов изобразил на лице страдание и махнул рукой.

Макаров открыл табакерку, развернул бархотку, убедился в наличии алмазного сокровища, сунул коробочку во внутренний карман и, сняв со стены базарную сумку Досифея Ерофеевича, стал складывать в нее сточервонные пачки…

Потом, пожав друг другу руки, Макар Иванович и бриллиантовый король потонули в уличной толчее: занятия в учреждениях уже кончились и служилый люд спешил по домам.

Из аптеки Макаров позвонил на квартиру главбуху:

– Это я, Пал Палыч! Звоню, чтобы вы не беспокоились.

– Чего ж беспокоиться? – Главбух зевнул в трубку. – Мне уже звонили из банка, что сегодня нам денег не дадут… Ну, до завтра, дорогой, отдыхайте!

Спустя пять дней в кабинете начальника Омского губернского уголовного розыска зазвонил телефон.

– Говорит Иоселевич. Ювелир Абрам Львович Иоселевич, которого вы же знаете, товарищ начальник!..

– Слушаю вас…

– Ко мне приходил человек с бриллиантами. Фунт бриллиантов!

– Ну?..

– Ну, и что же вы нукаете? – озлился Иоселевич. – Мы сторговались за семьдесят тысяч. Он ждет меня в «Бристоле», номер четвертый. Можете его взять с потрохами!

– Не выйдет, Абрам Львович: драгоценными камнями торговать разрешено.

– Чтоб я так жил, как тот жулик! – снова взорвался ювелир. – Они же фальшивые, бриллианты!

Четвертый номер в гостинице «Бристоль» был закрыт изнутри. Взломали дверь.

Макаров сидел, уткнувшись головой в ломберный столик. На полу, у столика, валялся изящный бескурковый револьвер «Велодог».

– Ясно! – качнул головой старший сотрудник опергруппы. – Позвоните кто-нибудь нарследователю, пусть выезжает с врачом.

В этот момент Макар Иванович густо всхрапнул. Старший агент разглядывал револьвер.

– Все патроны целы… А ну-ка, трите герою уши как следует, пока не очухается!

От этого протрезвительного приема Макаров быстро пришел в себя и, увидав людей с зелеными петлицами, вяло показал рукой:

– В чемодане под койкой…

И захрапел снова.

В чемодане обнаружили четыре тысячных пачки, массивный портсигар с множеством монограмм и старинную табакерку, наполненную камешками. Поверх всего этого имущества лежали гринсбоновые кальсоны и клеенчатая тетрадь.

«… И в Чите, и в Иркутске, и в Красноярске – ничего, – писал в тетради Макаров. – За всю кучу дают – кто сто, а кто сто двадцать рублей. Опять не вышло! И тут, в Омске, по шел, да без толку. Договорился с одним за семьдесят тысяч, а по глазам вижу: врет. Если он из гепеу и за мной придут – живым не дамся, напьюсь – и пулю в лоб. Растрата нескольких тысяч – это пошло, а Ротшильда из меня не получилось. Сволочь ты мелкотравчат ая, Макаров!.. »

Вскоре этот несостоявшийся Ротшильд давал показания.

От суммы, найденной у растратчика, отсчитали положенные пятнадцать процентов в пользу Омского угрозыска, после чего Ротшильд отправился этапным порядком по месту совершения преступления – в Новониколаевск.

Была доставлена (уже из Барнаула) и вся шайка Демидова, который оказался еще и Досифеевым и Ерофеевым. За ним значились две дюжины дактилоскопических карт в различных угрозысках страны. Это был вполне интеллигентный аферист.

Я дежурил по управлению, когда доставили жуликов.

Ночь как будто не сулила никаких неприятностей, и я решил произвести некоторые психологические изыскания, к чему давно не имел возможности.

И я вызвал Демидова из камеры предварительного заключения.

Передо мной стоял сорокалетний человек высокого роста и с высоким лбом, с зачесом назад.

Я предложил ему рассказать в подробностях историю с Макаровым.

– С чего позволите начать? – учтиво осведомился Демидов.

– Сперва представьте мне свой «ансамбль».

– Пожалуйста! – Демидов слегка поклонился. – Мой старший помощник – блондинка «Бетси», она же «Китти», смотря по обстоятельствам. Второй помощник – брюнетка «Сусанна», она же «француженка Жанна» – тоже смотря по обстоятельствам. Этот триумвират – я и девочки – «управленческий» в моем ансамбле, как вы изволили удачно выразиться. Солист – «поляк» Цибульский. Кстати, он действительно интервент двадцатого года, только не поляк, а моравский жулик. Впрочем, небольшого масштаба и совершенно лишен инициативы. Вот и все исполнители. Остальное – психология…

– То есть?

– То есть пятый участник ансамбля, – мне нравится это ваше определение «ансамбль», – пятый участник – невидим. Это и есть психология. Способность нащупать в человеке такие, знаете, мозговые загогулины и умение их использовать… Ясно?

– Вполне. Продолжайте!

Демидов облизнул губы.

– Разрешите водички?

Не торопясь, он отпил из стакана, сказал: «Благодарствую!» и продолжил рассказ:

– Этапы нашей работы такие. Первый этап: воспитание у клиента уважения к моей личности. Тут широкий простор для всякой фантазии и никаких преград. Второй этап – развитие у клиента жадности, стяжательства. Труднее всего, знаете, бывает с молодежью: это ведь идеалисты, они полагают, что червонцы всю жизнь будут им сыпаться за пазуху, и насчет обеспеченной старости и не помышляют… Третий этап – самый сложный: создание благоприятственной обстановки. Знаете, как ловят «на живца»? На него хватает самая хищная рыба, когда у нее «жор» начинается, и самая крупная… Так вот цель: создать такой омуточек, тихую заводь, и пустить туда «живца» с крючочком… Замечу, что «живцы» разные бывают, не только портсигары серебряные: тут и старые, давно утраченные родственные и просто дружеские связи, тут и политические взгляды, если позволите. Иными словами, даже эмоции могут стать «живцом»…

– Теперь – о частностях, – сказал я, выслушав демидовский рассказ. – Вот, например, эта «Бетси» или «Жанна»: какова их функция?

Демидов слегка улыбнулся.

– Девочки-то? Это – наркотики для клиента. К тому же в данном случае «Бетси» была поручена ответственная роль: напоить Макара до положения риз, обшарить жилище и сделать вывод – на какой крючок насадить «живца». Чемоданчик с царскими деньгами девочка нашла в платяном шкафу и поняла – проницательная! – что эта штука притягивает: все старые дураки надеются на реставрацию. Между тем, позволю себе заметить, ваши большевики говорят правильно: «все течет, все изменяется».

– Да… «психология»!.. А кто же звонил в трест, что банк задерживает выдачу денег?

Демидов в удивлении откинулся на спинку стула.

– Так я и звонил! Между прочим, звонил именно из банка, на людях, даже в присутствии двух милицейских. И никто, зная, что банк оплачивает без ограничений, никто не вмешался, не поправил меня. Кому какое дело?.. Кстати, – наклонился он ко мне, деликатно кашлянув в кулак. – Порекомендуйте следователю выяснить, почему этот идиотский трест льна и пеньки взял за правило посылать кассира без охраны? Следует взгреть за подобную глупость… Ну-с, чем еще изволите интересоваться?

– Скажите по совести, Демидов, вы настоящий Демидов, князь Сан-Донато?

– Да, настоящий. Потомок тех самых Демидовых, и на сей раз играл под своей настоящей фамилией. Ну-с… А что касается княжеского титула, то он ведь не жалованный, не родовой, а купленный еще прапрадедом, и не потомственный. Так что я по-настоящему из самых доподлинных купчишек, а вот реквизит мой вправду подлинный, демидовский, в том числе и бриллианты. Они были вывезены из Франции кем-то из предков, но их украли, и фирма ТЭТА – слыхивали про такую? – изготовила дубликаты драгоценностей из фальшивых камешков. Я и пустил в мир легенду о военной добыче Цибульского. Это оказалось куда убедительнее, нежели правда. Это же романтика!.. – закончил со вздохом князь Сан-Донато, Лицо его чуть посерело. – Ну-с, ежели я больше вам не нужен, отправьте меня на отдых: устал я…