Текст книги "Вексельное право"

Автор книги: Георгий Лосьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

– Ну, что вы!.. Где мне такую вещь иметь!.. Марья Спиридоновна попросила продать, супруга бывшего городского головы…

– За так?..

– Я не коммерсант… – пожал плечами Кружилин.

– Ну и чудак!.. Тут из половины можно было сорвать с той… Марьи Спиридоновны!.. Никак не мене! Ладно, дело не наше, давай вещь…

Очень любил Евгений Александрович молодежь.

Всех молодых охотников города знал наперечет – у него была удивительная память на лица – и обращался он к охотничьей молоди с отеческой теплотой: «Боречка», «Ванюша», «Василек»…

Или напротив, уважительно и весомо называл, как равных – по имени-отчеству.

Для комсомольской братвы, привыкшей к пофамильному обращению, это являлось ощутимым доказательством собственной значимости.

Известно, что такое восемнадцать – двадцать лет.

Еще не существовало стадионов, и само слово «спорт» было достоянием немногих обладателей гантелей и велосипедов, и ребята, очертя голову, бросались в охоту, где была и гимнастика, и кросс-коунтри, и гребля, и, конечно, – стрельба.

Охота – занятие, в котором спорт помножен на романтику следопытства, – увлекала парней, больше чем девушки.

Молодежь любит поспорить.

Между молодыми охотниками города часто возникали споры: «чье ружье лучше – мое или твое?»

К этим спорам всегда привлекался Евгений Александрович Кружилин, и решения его были безапелляционны.

Да – очень уважала охотничья молодежь Кружилина…

Таким знал Кружилина и я. И очень удивился:

– А разве у него дочь есть?

– Сонька-то?.. В колчаковщину все с прапорами любовь крутила, а нынче стала комсомолкой… Некоторые неразборчивые парни все вьются вокруг…

– Что, красива?

– Прямо!.. Только и есть, что коса да глазищи. Ну, приличные ребята – те Соньку хорошо знают, еще когда она гимназисткой была… Фря!

– Как это «фря»?

Олечка расхохоталась.

– Воображает много, задавала!.. С прапорами, бывало, любовь, а на гимназистов-реалистов и не глянет… не любили ее молодые люди. Вот Сонька, на зло всем, и стала комсомолкой. Перестарок, ей уже больше двадцати… Однако – двадцать пять сравнялось…

– Как же ее приняли? Ведь в комсомоле до двадцати трех?

– А вот так и приняли: там метрику не спрашивают. Соврала, что двадцать, да и папа ее – совслужащий: собственности не имеет, многие его знают, и власть помнит, что в колчаковщину Кружилин советским помогал…

– А вы откуда знаете, Олечка?

– Папа рассказывал, что Сонькин отец доставал партизанам оружие…

– А ваш папа – бывший партизан?

– Папа? Нет. Он от своего брата знает… а брата, дядю моего, колчаковцы изрубили шашками насмерть, когда уходили из города… Вот и Сонька в комсомоле, благодаря этому…

– Благодаря вашему дяде?

– Да, нет! Дядя в тюрьме уже рассказал папе про Кружилина. Но папу, как не замешанного в этом, в большевизме, колчаковцы вскоре выпустили. А дядю моего убили… Ну и бывшие партизаны знают, что Кружилин помогал им.

– Так… Значит, дочь – с прапорами, а отец помогал партизанам?

– Значит – так… Вы допросите ее подружку бывшую – Лелечку Золотухину, она вам все про Соньку выложит. Они дружили, а когда Сонька вступила в комсомол, – раздружились. Больше ничего не знаю.

Отпустил я ее.

Нашел в городе Лелечку Золотухину.

– Меня с Володей Андреевым случайно познакомила Катя Протопопова, а у Кружилиной действительно была крепкая любовь с Андреевым… Потому мы и разошлись с Софочкой, но вовсе не потому, что она в комсомол записалась. Это, как говорят, частное дело совести каждого человека. А потому, что…

– Ну-ну, говорите. Приревновала вас Софья Кружилина к Андрееву?

– Догадались!.. Вот именно. Только зря – никаких поводов к этому я не подавала, и сам Андреев – даже и намека не было… Сдурела Софья! Она ведь всерьез хотела замуж за Андреева. И мне рассказывала, что Андреев влюблен в нее без памяти… Потом ей что-то показалось, и мы разругались…

– А за вами Андреев не ухаживал?

– Что вы?!. Говорю – он и верно по уши втюрился в Софью…

– Фу, слово-то какое нехорошее!.. Вы – гимназистка бывшая? Слушайте, расскажите все, что вам известно про семью Кружилиных.

Она рассказала. И только – хорошее. И насчет колчаковских прапоров получалось: а у какой гимназистки не было знакомых прапорщиков и поручиков?

– Шпоры, сабля, лоск, положение… – говорила со вздохом Лелечка, – у любой девчонки голова закружится!..

– Ну, положим!.. Вот у вас же не закружилась…

– Я – другое дело… Я еще в гимназии нелегальщину большевистскую прятала и связана была с типографией, где листовки печатались против чехов и Колчака…

– Вот как? Так отчего же вы не в комсомоле сейчас и не в партии?..

– Мой папа… нэпман. Подавала я в комсомол вместе с Софьей. Ее приняли, а мне – отказали. Закричали ребята: «Тю, шляпку надела, и отец – приказчик, нэпман!» Ну и – отвод… А Софья после мне сказала: «Знаешь, Лелька, лучше нам разойтись… я, дескать, комсомолка, а ты меня дискредитируешь…» Только я уверена, что настоящей причиной тут ревность была к покойнику…

– А вы знаете отца Софьи Кружилиной, Евгения Александровича?

– Конечно… Он – хороший человек, только… умом тронутый – понятно: охотник!..

– Спасибо, Золотухина, я тоже охотник.

– Ох, простите!.. Ведь и мой папа охотник, и я – так, без насмешки и злости. Но если сказать о Кружилине – у того только и на уме, что связано с охотой…

Софья мне говорила, что охотники считают Кружилина большим спецом. И папка говорил: «Великий авторитет по охоте и добрейший человек»… Он очень добрый, Евгений Александрович. Когда я дружила с Сонечкой – никогда меня без подарка не отпускал – то домашней настоечки велит отнести моему папе, то конфет насильно заставит взять коробку, то книжку подарит с надписью… У меня сейчас уже пять книг от Евгения Александровича собралось…

– Так. Спасибо за откровенное показание. Ну, об отношениях Андреева с Софьей Кружилиной вы больше ничего не знаете?

– Нет, все, что знала, рассказала. А почему он застрелился?

– Выясняем…

Лелечку Золотухину я отпустил без видимых результатов допроса. И только после понял, что сделал огромную ошибку, непростительную для следователя; есть такая категория людей, которые на допросе никогда и ни о ком двух слов плохих не скажут – только хорошее.

Такие «побельщики» (как их называли очень опытные старые следователи) сами отличные психологи: дело в том, что редко кому доставляет удовольствие беседа со следователем, с прокурором, с работником угрозыска или ОБХС.

За исключением немногих любителей «жареного» (кстати – бескорыстных «любителей»), каждый посетитель поглядывает на двери следовательского кабинета, и честный, не заинтересованный в деле свидетель думает только об одном – поскорее перешагнуть за порог.

И появляется в свидетельском мозгу, оправданный временем, «принцип побелки»: хвали, хвали, хвали всех и вся! Чем лучше отзываться о людях, о которых тебя спрашивают, тем лучше для тебя самого. На практике это выглядит так: когда свидетель-«побелыцик» рисует на темном фоне белилами (умеренно, не увлекаясь, со вкусом и «свидетельским тактом»), его показание теряет интерес для следователя.

И еще в следовательской (не в следственной, а именно в следовательской) практике в конце допроса случаются зевок следователя и вопрос-подсказка: «значит, больше вы ничего не можете показать?» Так следователь сам отпугивает свидетеля, намекает – «можно за двери», а допрашиваемому того и надо – скорее домой.

Ведь не случайно на судебных процессах на вопрос: привлекались ли к следствию? – чураются: «Боже упаси! И в свидетелях не был за всю жизнь». Считается, «побывал в свидетелях» – и уже какой-то ущерб репутации…

И еще: есть в уголовно-процессуальном кодексе такая особенная статья – двести шестая. Очень, очень острая статья.

Окончив следствие, следователь обязан предъявить для прочтения обвиняемому все производство по делу… Понимаете: обязан. Тут и возникает у малость искушенного в юриспруденции свидетеля законная мысль: о мести.

Хорошо, если обвиняемый – растратчик, жулик, прохвост, но без финки или обреза… А если с финкой и с солидным хулиганским стажем? Или бандит-убийца?

Случается и такое.

Не худо бы законодателю подумать: как оградить свидетеля от мести? Хотя она и преследуется законом, но свидетелю не легче от постоянной мысли: «вот выйдет имярек из тюрьмы и как бы – не тово»…

Этот свидетельский страх и родит «побельщиков».

И видел, да «не видел», и вообще: «Иванов? Что вы, помилуйте! Иванов – смирнее овцы…»

И все. И свидетель застрахован от повышенного интереса следователя и от многолетней навязчивой мысли: «вдруг – финка в бок?»

В те далекие годы, когда я был молодым следователем и не умел разбираться в этих нюансах свидетельской психологии, не знал я еще, что приказчик, даже старший приказчик нэпманской торговой фирмы – не нэпман, а служащий и может быть членом профсоюза, и не подлежит лишению избирательных прав.

И тогда не задумался я над вопросом: почему же все-таки Лелечку Золотухину, дочь служащего, в комсомол не приняли?

Даже не удосужился справиться в комсомольском окружкоме.

Лелечка в следствии мне казалась фигурой приватной, и меня не интересовала. Покончив с допросом Золотухиной, я решил, что совершенно ясно: А) между неведомой еще Софьей Кружилиной и Андреевым была любовь, и, как говорит Золотухина, чувство было серьезным – вон Софья даже замуж за Андреева собиралась; Б) выводы: «причина самоубийства, – как писали в дореволюционных газетах, – «романическая».

Ну, что ж… бывает. Только почему Софья Кружилина сама не зайдет к нам, почему не поинтересуется, где похоронен Володя; какая же это любовь? Вероятно – изменила, а этот мягкотелый парень не нашел ничего лучшего, как разрубить извечный узел «треугольника» – выстрелом.

Самое страшное для следователя – воспитать в себе уверенность в одной версии еще до окончания расследования, развить предвзятую мысль до убеждения и «танцевать дальше только от одного печного угла».

Предвзятость, возведенная в ранг постулата, приводит к самоуспокоению, к мысленной лености, иной раз даже к высшей пакости человека – самолюбованию…

На вопрос моего начальника: «как дело Андреева?» – я, помнится, безнадежно махнул рукой: «Обычная история – самоубийство на романтической подкладке».

«Ой ли? – усомнился начальник. – Знаешь, не такой парень был Андреев, чтобы раствориться в личных переживаниях, чтобы все вопросы жизни отошли на задний план из-за какой-то девчонки… Он же собирался вступать в партию. Ты об этом подумай, в таком разрезе: может ли комсомолец, боец гражданской войны, настолько погрязнуть в личном, что даже партия отступила в уме на задворки сознания?»

Я сказал без тени сомнения: «Такой, как Андреев, – может!» И поведал об истории с беспризорником, о случае на охоте. Выходило так, что личное в этом человеке всегда превалировало над общими нормами коммунистического поведения.

«Ведь партия – принципиально против частной благотворительности, – доказывал я, – а он, видите ли, растворился в филантропических чувствах к этому беспризорнику, противопоставил себя партийным установкам». «Что-то не встречал я ни у Маркса, ни у Ленина, что во имя заботы общества о детях коммунист должен теперь же отказаться от помощи в отдельном, частном случае, – возразил начальник и (он тоже был заядлым охотником) добавил: -Ты не замечал, что мы, старые охотники, никогда не отвечаем на обычное – «сколько убил?», а поправляем «не убил, а добыл». Даже деревенский неграмотный охотник обязательно поправит: «я не убивец, а добытчик». Вот так-то. Ты обо всем этом подумай еще».

Конечно, я обещал подумать, но предвзятость уже взяла свое: чего там думать? Впечатлительный, экзальтированный человек закатил в себя ружейный заряд. Ревность причина – и никаких гвоздей!

Мне хотелось скорее поставить точку над «и», и я послал повестку Кружилину и его дочери, но повестки вернулись с отметками, что оба адресата выбыли из нашего города еще за две недели до самоубийства Андреева.

Отправился я в дом Кружилиных.

– Евгений Александрович и Сонечка поехали погостить в Энск, – сказала мне моложавая и очень интеллигентная супруга Евгения Александровича, – там у нас родня.

Я спросил:

– Вы знаете, что ваш знакомый Володя Андреев – застрелился?

Дама всплеснула руками, опустилась в кресло и долго, долго хлопала глазами…

– Володя Андреев застрелился?!!

– Да. Нужно переговорить с вами, – и я полез в портфель за блокнотом протокола допроса.

Она приложила к глазам кружевной платочек и крикнула домработнице: «Принеси капли!»

После капель она дала показание, окончательно и бесповоротно убедившее меня в неоспоримости принятого постулата.

– Володя Андреев очень любил Софью. И не стеснялся признаваться в этом, и Сонечка отвечала ему взаимностью, и даже мы помолвку объявили, месяц тому назад. Было немного приглашенных – все Сонечкины приятельницы…

– А от Андреева кто был?

– Володя никого не приглашал… Мне и мужу Володя очень нравился, но мы недолюбливали в нем какую-то отчужденность, нелюдимость, даже странную для комсомольца… Все один и один. Муж мой, Евгений Александрович, человек очень общительный, говорил Володе об этом не раз, но тот лишь улыбался и отмалчивался…

– Кстати, Елизавета Петровна: где и у кого можно навести справки о том, что Евгений Александрович в восемнадцатом и девятнадцатом годах был партизанским снабженцем?

– Господи, да кто же этого не знает! Женя состоит членом общества партизан и даже значок имеет, только не носит. Там и спросите… А в чем дело, почему вас это интересует?.. Угораздило же нас с Андреевым знакомиться!..

В ее словах мелькнули нотки раздражения, и я успокоил, как умел:

– Мы изучаем всех знакомых Андреева, и ничего удивительного, Елизавета Петровна, что Евгений Александрович, которого я лично знаю и уважаю, в числе прочих привлек наше внимание, тем более, что…

– Что?

– По вашим же словам, можно рассматривать Кружилина как вероятного тестя.

– А, да, конечно… Если бы Евгений и Сонечка знали о случившемся!.. Какой ужас!..

– Я очень надеялся на помощь Евгения Александровича…

– Да, да!.. Но – почему, отчего он… зачем этот безумный поступок?

– Вот в том-то и дело, Елизавета Петровна… Зачем, что толкнуло Андреева на самоубийство?

Она, вытирая глаза, ответила твердо:

– Нет, не могу понять: отношения у Володи с Соней – не оставляли желать лучшего, у нас Володя был на правах жениха, в лучшем смысле этого слова… Мама Володина у нас бывала не раз, и я к ней ходила – они бедно жили, и мы помогали, чем могли., И деньгами, и вещами, и продуктами… Она – болеет, наверное?..

– Умерла. Не смогла перенести… Разрыв сердца.

– Боже мой, еще и это!.. Впрочем, Володя всегда говорил, что мать его недолговечна: очень больна была, и я уже готовилась заменить ему мать… Но Володя ничего не знал о наших подарках – если бы узнал, страшно обиделся бы… Он был гордый…

– Елизавета Петровна, вы только сами не обижайтесь, но прошу вас ответить правдиво и откровенно: не случилось ли чего в отношениях между вашей дочерью и Андреевым в последнее время? Я говорю о ссоре: ну, ревность там, обида какая-нибудь?

Она задумалась, подняла руку как бы для отрицательного жеста и вдруг спохватилась;

– А ведь представьте – была ссора! Приревновал Володя Сонечку: к нам иногда заходит старый Сонечкин ухажер – Петя Гриневич. Он шахматист, они играли с мужем, а Володя вообразил бог знает что и напустился однажды на невесту, а Софья у нас девица тоже очень гордая, под стать самому Андрееву. Ну, вспыхнула размолвка, но мы с Евгением Александровичем не придали этому значения… Знаете: «милые бранятся – только тешатся…» А потом Евгений Александрович и Сонечка уехали в Энск.

Я собрал свои бумаги в портфель и ушел совсем довольный. Вот и снова подтвердилась созданная мною версия: впечатлительный, экзальтированный человек застрелился в состоянии аффекта. Каждый из нас сам себе – Отелло.

Но теперь в процессе расследования появилась новая фигура, и надо было все-таки установить яснее политическое прошлое Евгения Александровича, чтобы потом ко мне никто не придрался: «глубоко не исследовано окружение самоубийцы-комсомольца».

Что ж… Исследуем поглубже.

В местном отделении «Общества политссыльных и бывших каторжан», которое занималось тогда также и сибирскими партизанами, мне сказали:

– Кружилин?.. Да, конечно, известен. Действительно, в колчаковщину скупал для партизанских отрядов разное оружие, был, что называется, «партизанским снабженцем»… Да он недавно заходил к нам: уезжал в Энск, и ему понадобилась справка о бывшей партизанской деятельности… Собирался что-то опубликовать там, в Энске… Ну, мы выдали справку… Товарищ Прохорова! – окликнул говоривший секретаря. – Принеси отпуск той справки, что выдали Кружилину…

И перед моими глазами очутился документ, датированный… 24 июля.

Я поразился:

– Ты хорошо уверен, товарищ, что именно в этот день приходил за справкой Кружилин, а не раньше?

– Прохорова! – снова позвал товарищ, ведавший делами бывших партизан. – Вспомни, когда ты печатала справку Кружилину?

Та подтвердила: двадцать четвертого июля…

А мы хоронили Володю двадцать второго. Значит: не «до», а «после»? Вот это здорово! Значит, Софья Кружилина еще до отъезда знала о самоубийстве, и история с обманом во времени походила на бегство чем-то заинтересованного лица, в надежде: «ничего, о самоубийцах долго не вспоминают, пройдет, забудется, тут я и вернусь обратно».

Впервые мне стало не по себе от постулатной романтической версии. И оказалось, что до «Постановления о прекращении дела за отсутствием состава преступления» остается еще «дистанция почтенного размера»…

Я позвонил в адресный стол: «Гриневич Петр Петрович»… Дверь мне открыл лысый толстяк, лет пятидесяти…

– Вы – Гриневич Петр Петрович?

Толстяк, недовольно покривясь, прочел мое служебное удостоверение, перевернул книжку зачем-то и снисходительно ответил:

– Допустим… Чем могу служить?

В кабинете, пропахшем лекарствами (толстяк оказался зубным врачом), он рассказал о шахматном знакомстве с Евгением Александровичем: оказалось, совсем недавно познакомились.

– Софья, говорите? – толстяк рассмеялся и хлопнул себя по брюху ладонью с пальцами, похожими на сосиски. – Да вы что – с глузду съехали?! Кто это вам такую мысль мог подать? И какой такой Андреев? Не видал такого, не слыхал, и никто мне об этом Андрееве не рассказывал в доме Евгеши, и не показывал его, и вообще, мой друг, вы лишены чувства юмора, только сравните: я и Софочка!.. Ведь мне же – полсотни!

Я не сдавался (сказано: «седина в бороду, а бес в ребро»):

– Но ведь могло что-либо показаться со стороны? И вообще: потрудитесь подробнее рассказать о своих отношениях с Кружилиным.

– Поподробнее? – он злобно раскраснелся и стал пыхтеть. – Хорошо, сейчас расскажу подробнее.

Вышел из комнаты. Где-то в квартире хлопнули какие-то ящики. Потом дверь снова открылась, и толстяк появился с маленьким портфельчиком в руках.

– Вот вам подробности.

Он вытряхнул на ломберный столик какие-то кусочки блестящего металла. Я всмотрелся и понял – золото.

– Вот вам подробности, вот подробности, вот, эта часть золотого портсигара с клеймом девяносто шестой пробы – подробность. И вот это колечко распиленное, тоже девяносто шестой пробы – подробность. И эта разрезанная старинная монета – тоже близка к девяносто шестой пробе – еще подробность. В нашем деле обыкновенное золото, пятьдесят шестой пробы, не употребляется, а Кружилин – антиквар… Что смотрите? Покупка и продажа антикварных изделий, в том числе и высокопробных, золотых, законом не запрещена… Только русскую золотую монету граждане обязаны сдавать в банк, в обмен на червонцы, которые, кстати сказать, на полтинник дороже золотой царской десятки…

– Не знал, что Кружилин – антиквар, – растерялся я. – Следовательно, он доставляет для вас высокопробное золото, а вы…

– Слава богу, наконец-то дошло!.. А я покупаю это высокопробное золото и делаю из него людям зубы, и они сверкают зубами, потому что ничем иным блеснуть не могут: ни умом, ни общественным положением… И не вздумайте где-нибудь обмолвиться в своих подозрениях: я человек семейный, у меня самого есть дочь на выданье, и я, сгоряча, вам челюсть сверну, не посмотрю, что вы милицейский чин или как там… Написали свою филькину грамоту? Давайте подпишу…

– Не нужно, обойдусь… А насчет челюсти – у вас ведь тоже их две… До свидания.

У толстяка сразу настроение улучшилось. Рассмеялся:

– Молодец! Ладно, извините старика за резкость… Уж больно обидно: я и Сонька Кружилина! Что я – «прапорщик юный, со взводом пехоты»…

Процитировав еще пару строчек из не успевшего потерять популярности романса, рождения девятьсот шестнадцатого года, зубодер пришел в полную благодушность.

– Пойдемте в столовую, молодой человек, выпьем водочки, а потом чайку. Вы мне с первого раза понравились; только откуда у вас эти гнусные предположения касательно кружилинской дочки?

От водки и от чая я отказался и на пороге, в дверях уже, ответил:

– Это откровение мне сделала лично мадам Кружилина.

Он остолбенел:

– Лизавета Петровна?..

– Она самая. – И я съязвил: – Матери всегда виднее…

Он схватился рукой за сердце, а я поспешил ретироваться…

Было несомненным, что слова Елизаветы Петровны – обычная «придумка» женщины, застигнутой врасплох наводящим вопросом, когда и подумать нет времени… Просто брякнула фамилию, пришедшую в голову.

Сидя вечером в кабинете, я суммировал впечатления дня. Итак, Кружилин действительно партизанский снабженец. И он же – антиквар, приторговывавший золотом… В этом, по временам нэпа, не было ничего преступного, но все же к личности эрудита охотоведения примешивался какой-то неприятный привкус…

Мадам Кружилина врет: и дочь и муж уехали не до, а после рокового выстрела. Почему?

Зачем было уезжать, а главное, почему мадам скрывает истину? Да и в чем же именно эта самая «истина»?..

Очень мне не хватало допросов отца и дочери Кружилиных… Пока что вызвал повестками Софьиных подружек, тех, что были на вечеринке-помолвке.

Пришли пять типичных «Олечек», средь них – ни одной комсомолки. Все щебетали на допросах одно и то же:

– У них была большая, настоящая любовь, знаете… Такая, как в романах пишут…

– Володя ее на руках носил…

– Он был очень добрый, как и тесть Володин, Евгений Александрович…

– Она даже в комсомол записалась из-за Андреева…

– Все уже приготовились к свадьбе, и вдруг такой страх!..

На вопрос о какой-либо ссоре, вспышке ревности, как сговорясь, отмахивались:

– Что вы?! Никогда Софья ничего об этом мне…

– Нет, нет, нет!.. Я же вам говорю: у них, как у Ромео и Джульетты, была такая безумная любовь!..

– Какая ревность? К кому?..

– Нет, ничего этого не было! Софья – моя задушевная подруга по гимназии. Она ничего от меня не скрывала – сказала бы…

«Задушевную» я стал особо тщательно «разматывать». Выяснились новые любопытные вещи: оказалось, что вспыльчивый и экзальтированно-отходчивый дантист Петр Петрович Гриневич знаком с семьей Кружилиных давно, уже лет десять, и еще оказалось, что в свое время Гриневич ухаживал… за Сонечкиной мамой, Елизаветой Петровной, потом отношения превратились в дружеские…

«Вот чертова баба!» – подумал я об интеллигентной даме. Зачем ей понадобилось «с больной головы – на здоровую»? И почему толстячок соврал, что знакомство с Кружилиным короткое, как заячий хвост? Я раздумывал, размышлял над этими ребусами, а Кружилины – отец и дочь – все гостили у кого-то в Энске, а время шло…

Подошло десятое августа – открытие летне-осенней охоты. Мы, охотники, – люди одержимые: когда подходит сакраментальная дата – самые волевые из нас отпускают тормоза «сдерживающих центров», как говорят медики.

Охота!.. И забыто все: работа, семья, нерешенные задачи, даже ее величество Любовь – отходит на задний план…

Охота, охота!..

Мое ружье было в ремонте у местного оружейного мастера Петра Павловича Русанца.

Тот задержал ремонт, и я вспомнил о вещдоке по делу Андреева, и хоть пользование вещественными доказательствами строго запрещено, но… охота – есть охота.

Нельзя же отказаться от охоты в день открытия, потому что ружье у тебя будет… чужое! Да и какое оно «вещественное доказательство»? «Вещественное доказательство – это доказательство преступления, а здесь – застрелился человек. Сам застрелился, а не его застрелили из «Голланда»; что же этот «Голланд» может доказывать? Что Володя Андреев сам застрелился?! – Давно знаем, что сам и что именно из этого ружья.

После недолгой мысленной драки со «сдерживающими центрами» я «отпустил тормоза».

Пошел в камеру хранения вещественных доказательств и выписал…

Вот оно опять передо мной: ружье-сказка, ружье – мечта охотника, вещь потрясающей красоты, где оружейная техника уже превратилась в искусство, где только отделка, гравировка и микроскопические рельефы отбирают у мастеров годы упорного труда… Потому и стоят эти шедевры эквивалентно тысячному дому, табуну породистых лошадей или стаду коров…

Рядом с двойной гравировкой завода: « Голланд-Голланд », по планке тянулось длинное, витиеватое славянское золото другой надписи: « По заказу великого князя Николая ».

И еще – золотая пластинка на ложе: « Из охоты Его Императорского высочества наследника-цесаревича, великого князя Николая. Ливадия ».

М-мда… Царское ружьецо!..

Девятого августа я уже стоял на борту дачного парохода, уходившего в заветные места…

Впереди был целый день, не связанный с грабежами, убийствами, самоубийствами и еще со всякой кровавой пакостью человеческой, которую приходится распутывать инспектору группы «ББ» угрозыска.

«ББ» – расшифровывается грозно: «борьба с бандитизмом».

Три зорьки впереди… Лодка, озера, тихие закаты и восходы… И год – не комариный.

Хорошо!..

Пароход опоздал, и мне досталась только «утрянка».

Знаете тот чудесный час рассвета, когда первые лучи солнца чуть касаются верхушек тальника и озеро окутано голубым туманом, а сонная гладь темных вод еще не сбросила с себя ночного очарования?..

Обласок скользил вдоль кромки камыша.

Ружье-сказка, ружье – мечта охотника лежало со взведенными курками наготове, и когда с хриплым кряканьем свечой взмыл из камышей первый матерый «крякаш», я ударил по увеличенному туманом силуэту птицы шагах в пятнадцати.

Но не услышал характерного всплеска падающей в воду птичьей тушки.

Неужели «пудель»?.. Странно – стрелок я неплохой!

Да, промах. Задел, верно, только крайними, боковыми дробинами – вот и на воде плавает утиный пух, который выстегала из кряквы ослабевшая дробь…

– Промазал, черт! – я обругал себя вслух и взялся за весло.

Существует такое охотничье поверье: если первую не стукнешь – так и пойдет: будешь всю охоту «мазать». И не помогут ни умыванье, ни проклятья, ни заклятья, ни выпивка «для глазу».

Охота, знаете ли, вещь таинственная, загадочная… И очень несамокритичная штука – охота: всегда виноваты или порох, или ружье, внезапно потерявшее бой.

Как бы то ни было, но в тот раз так и пошло! Утки поднимались и справа (невыгодно для охотника), и слева (выгодно для охотника), мои дуплеты гулко отдавались в ближнем бору, но… птицы не падали.

Туман стал редеть.

За излучиной речки, поросшей ряской и кувшинкой, открылась прогалина чистой воды. Там плавал табунчик…

– Ага! Сидячие! Ну, тут уж без промаха!.. – Прижав лодчонку к берегу, я тщательно выцелил и спустил один за другим оба курка.

Но табун вспорхнул и улетел. Опять на воде остался только утиный пух.

Напрасно я веслом раздвигал камышную стенку: нет. Только пух.

Так продолжалось всю охоту, выстрел за выстрелом. Даже пух – редко. Ни одного перышка, и все было соответственно известному пожеланию…

Солнце уже стояло высоко, когда я раскис, причалил к берегу и в тоскливом изнеможении опустился на росистую траву…

И первый червячок страшного охотничьего сомнения шевельнулся в моей груди.

Поднялся, воткнул в ил весло и, отойдя на двадцать шагов, пальнул в белую лопасть. Раз и два пальнул. Потом побежал к цели.

Лопасть сияла девственной чистотой отмытого водой дерева, и лишь в одном углу виднелись слабые отпечатки двух отскочивших дробинок.

Я стал здесь же перезаряжать патроны: уменьшал пороху и добавлял дроби. И стрелял.

Потом уменьшил и заряд и снаряд.

И стрелял.

Увеличивал оба компонента, менял пыжи, менял дистанцию и – стрелял, стрелял, стрелял… Пороховой дым стлался по озеру, и встревоженные табуны уток носились в поднебесье…

Но весло оставалось не тронутым дробью.

К полудню я вполне удостоверился: прекрасное, «штучное» ружье – не имеет боя. Я слыхал о таких ружьях… Теперь я обрадовался: слава богу, что «Голланд» не мой, а вещдок.

Продолжать с этим ружьем охоту не было смысла.

Оставив лодку в камышах, в условном месте, я побрел лугами к поселку.

Уже на обратном пути у меня мелькнула мысль о том, что… между плохим боем «Голланда» и смертью Володи может существовать какая-то связь… Как и почему появилось в мыслях такое, я смог бы объяснить только словом «интуиция»; но я не верил в действенность этого слова и считал словечко «интуиция» пережитком, анахронизмом сознания.

Утром в понедельник, прихватив с собой «Голланда», я отправился к оружейному мастеру Петру Павловичу Русанцу.

Русанец жил на тихой улочке, где днем щипали травку обывательские козы, а ночью захлебывались злобным лаем дворовые псы.

Над воротами беленького домика Русанца висела непропорционально дому огромная ржавая вывеска с плохо различимыми рисунками двух скрещенных ружей, двух револьверов, пишущей и швейной машинок и примуса, а венчали всю эту технику выписанные бронзой пять «золотых» медалей, якобы полученных Русанцом на Парижской, Брюссельской и Петербургской выставках, во времена Очакова и покорения Крыма.

В тысяча девятьсот двадцать пятом году Русанцу стукнуло шестьдесят пять лет. Он был высок, тощ, носил козлиную бородку и всем обликом походил на Дон-Кихота.

Петр Павлович был серьезным эрудитом по части охотничьего оружия и мог бы затмить даже Евгения Александровича Кружилина. Но авторитету Русанца мешала пагубная страсть.

Он тоже считался охотником, даже вел породу подсадных уток, имел пса, которого сам же называл «системы кабыздох», и иногда, после долгих сборов, даже выезжал на охоту.

Однако всегда получалось так, что ему не удавалось уехать дальше пароходного буфета, и к вечеру он, тем же пароходом, возвращался в город, входил пошатываясь к себе во двор, вешал на гвоздь ружье какого-нибудь заказчика (свои ружья были давно пропиты) и кричал копавшейся на огороде супруге, Устинье Сергеевне:

– Утка!.. Бойся меня – сёдни я пьяный!

Это было попыткой застраховать себя от угрожавших репрессий. Но желаемого результата не получалось. Заслышав грозное предупреждение, Устинья Сергеевна медленно вытирала о подол оборчатой юбки крепкие руки и, прихватив валявшийся на огороде черен от сломанной лопаты, начинала сквозь густую ботву неторопливо пробираться к мужу.