Текст книги "Вексельное право"

Автор книги: Георгий Лосьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

В 1951 году возвращался я с далекого Севера в родную Сибирь.

От Владивостока моим единственным попутчиком в двухместном купе старомодного вагона – «международки» оказался уже пожилой офицер – майор, с орденской колодкой и с лицом, отмеченным ожогами войны.

В первый же день путешествия он заметил:

– Люблю помолчать в дороге…

Так мы и молчали четыре дня: молча читали, молча пили пиво и чай, и курили молча, хотя давно узнали друг друга.

Наконец, перед какой-то станцией майор стал собираться, подтянул подпруги офицерского чемодана и подал мне ладонь.

– До свидания, и прошу извинить. Не хотелось ворошить прошлое…

Мне тоже не хотелось, но я решил узнать судьбу Кати Логиновой.

– Она – моя жена.

– Вот как! Что ж… Передайте привет от меня.

– Не нужно. Вас она ненавидит.

– Гм… В какой-то мере правильно. Ну, тогда кланяйтесь матери.

– Умерла… Давно, еще до войны.

– А вы счастливы, майор Павлов?

– Иногда жалею, что вернулся домой с войны. Я одинок. Катя меня не любит, порой даже ненавидит. Так же, как и вас…

Промелькнули домики пригорода, колеса загремели на стрелках, вагон качнуло; поплыло за окнами многолюдье перрона; состав дернулся и остановился.

Я выглянул из тамбура и увидел широкую спину Павлова. Он медленно шагал по перрону, и его никто не встречал.

СОБОЛИНАЯ ИСТОРИЯ

Жители нашего города любили вечерами прогуливаться по центральной улице.

Среди фланирующих часто можно было встретить довольно приметную пару. Он – высокий и худощавый, с сухим выхоленным лицом, в пенсне с золотым ободком, одет всегда в пальто-пыльник, на голове – жесткий котелок, какие сохранились теперь только в театральном реквизите. Именно этот котелок сразу выдавал иностранное происхождение владельца. Его спутница была так же высока, умеренно красива и весьма элегантна.

То был германский консул герр Адольф Клейнкопф и его супруга Эльвира.

Германские консульства в Сибири появились неизвестно к чему: начиная еще с 1914 года все немцы, не пожелавшие почему-либо принять русское подданство, репатриировались на родину. Оставшиеся же – после ликвидации колчаковщины – стали советскими гражданами, проживали в своих Блюменфельдах и Мариенталях в Славгородском округе и в двадцатых годах вряд ли нуждались в защите своих интересов со стороны Веймарской республики.

В нашем городе германское консульство помещалось в двухэтажном кирпичном особнячке, на дверях которого висел выпуклый овальный щит, покрытый белой эмалью, с черным орлом и надписью: « Дейч консулат ».Выглядело это внушительно. Перед зданием консульства расхаживал милиционер.

Чету Клейнкопф часто сопровождал хорошо одетый человек неопределенного возраста, с глазами алкоголика или наркомана. Он водил за собой на ремешке огромного дога, похожего на знаменитую собаку Баскервилей, которая так ярко описана Койан-Дойлем.

Звали этого человека Альфред Розенталь, он занимал пост секретаря консульства. Однако знакомые чекисты уверяли, что он – никакой не Розенталь, а принявший германское подданство бывший белогвардейский штабс-капитан Розенберг.

Вся эта троица, видимо, не была особенно обременена делами государства, которое она представляла, так как с утра и до вечера толкалась в магазинах.

Однажды я поинтересовался у приятеля из ГПУ, что покупают у нас эти иностранцы, которые довольно сносно владели русским языком.

– Меха покупают, – ответил приятель. – Мягкой рухлядью увлекаются. Сибирь!.. Купят здесь за червонец, а у себя в Германии десять сдерут.

– Значит, спекуляция?

– Ну, нельзя все мерить нашими мерками. Нам известно только, что этот самый бывший колчаковский Розенталь то и дело путешествует в Берлин с багажом.

Как-то меня вызвал начальник.

– Есть у тебя партикулярное платье? Костюм приличный?

– Нет, Викентий Юзефович. Не шибко приличный есть: по третьему году…

– Черт вас знает, куда вы жалованье деваете! Вот, видишь, понадобился костюм, а у тебя и нет.

– Семья же, Викентий Юзефович…

– У всех семья! Ступай к коменданту, пусть подберет подходящее в гардеробной. Два костюма.

– А второй для кого?

Кравчик мгновенно вскипел. Была у него такая способность – бурлить, как самовар, но и быстро остывать, как дорожный чайник.

– Кому, кому… Конюху Дормидонту! На мой рост нужен костюм, понятно? – И добавил уже миролюбиво: – Ты ведь, кажется, языки изучаешь?

– Да, немецкий и французский.

– Можешь что-нибудь по-немецки?

– Что-нибудь могу.

– Фразу связать можешь? Ну, скажем: «Разрешите вас заверить, что будут приняты все меры к розыску похищенного…» Можешь это?

– Не смогу. Могу «гутен таг» или «гутен абенд». А можно узнать, товарищ начальник, для чего это требуется?

– Германского консула обокрали. Международный скандал!

Моего сомнительного знания немецкого языка и не потребовалось.

Мы сидели в консульском кабинете и беседовали по-русски, причем герр Клейнкопф применял по адресу похитителей довольно энергичные выражения.

Выяснилось следующее.

Консул самолично приобрел соболиную подборку, уплатив за нее солидную сумму.

– Я пиль намерен стелать фрау Эльвира шупу, – пояснял консул. – Такой редкий покупка и – пошалюста!..

В кабинете царил полумрак, и я не сразу приметил Альфреда Розенталя. Секретарь сидел в углу, в массивном кресле, откуда торчала лишь одна голова да видны были руки, лежавшие на подлокотниках.

Из рассказа консула выходило, что двадцать три шкурки соболя Баргузинского кряжа сорта «головка» исчезли при совершенно загадочных обстоятельствах.

Фрау Эльвира Клейнкопф ехала к портному-меховщику. Соболя – легкий, но объемистый сверток – лежали под сиденьем пролетки. Показав шкурки портному, фрау приказала кучеру отнести их и положить на прежнее место, а сама осталась еще на некоторое время, чтобы вручить портному задаток. Как истая немка, она потребовала расписку.

Закончив все дела, фрау Эльвира направилась к пролетке, и тут произошла неприятность: подвернулась нога.

О дальнейшем в протоколе было сказано:

« Когда кучер Шульце и горничная Маргарита помогли мне войти в дом и уложили меня в постель, я спохватилась, что оставила в пролетке меха и приказала горничной принести сверток. Вернувшись, она сказала, что сверток исчез… ».

– Нефероятно! – пожимал плечами консул. – В мой дом ошень честный прислуга. Майн хунд… мой собак – честный немецкий собак…

– Загадка! – сказал я, когда мы с Кравчиком возвращались к себе. – Понимаете, Викентий Юзефович, через такой забор-брандмауэр, которым обнесен консульский двор, не сразу перелезешь. Серьезный заборище, и высота, и битое стекло наверху, и гвозди…

– Прислуга! – уверенно ответил на это начальник, который был скор на открытые подозрения. – Безусловно, прислуга. Этот кучер показался мне подозрительным старичком. Заметил, как у него руки тряслись, когда протокол подписывал? То-то!.. А может, и горничная. Она ведь дочь старика?

– Дочь.

– Ну, все ясно! Только вот с какого боку эту парочку взять? Тут, голубок, надо очень и очень осторожно. А главное – выяснить, где сейчас соболя… Черт!.. Как бы консул не учинил скандала. Надо бы обыскать помещение, но для такой операции необходимо согласие немца и нашего Наркоминдела. Понимаешь, какая складывается ситуация-конъюнктура? Ладно, начинай все же с агентурной проверки торговцев, скорняков, всех комиссионок и так далее. Понял?

И началась охота за соболями Баргузинского кряжа.

В дело включилась наша секретная часть. Она провела тщательную агентурную проверку, выяснила то, что касалось прислуги. Но все оставалось по-прежнему: соболей закапканить не удавалось.

Прошло две недели.

Как-то к нам в комнату зашел начальник секретной части Подкопаев с агентом Петровым. В руках у начальника был добротный, желтой кожи, чемодан. Поставив его на стол, Подкопаев повернул в замке ключ, и крышка эффектно откинулась. Чемодан был набит баргузинскими соболями сорта «головка».

– Пишите расписку, инспекторы! – подмигнул он. – Опять активная часть в «хвостистах», а мы, секретчики, – на высоте, как всегда!

В комнату набились сотрудники. Пришел и Кравчик. Восхищенно мял роскошные шкурки, встряхивал, любуясь игрой черного меха.

– Докладывай! – наконец приказал он Подкопаеву. – Сперва методика…

– Ну, это уж, товарищ начальник, только вам одному. С глазу на глаз… А как получилось – сейчас скажу. Однако без методики. Так вот… Зашли мы с Петровым в международный вагон московского экспресса уже за Омском. Надо было дать время ворюге успокоиться и почувствовать себя в полной безопасности. Ну, заходим в вагон, проводнику показали служебную бирку. Подошли к третьему купе, открыли, а он, гадюка, пиво пьет и сардинами закусывает! Никакого понятия: ну, кто же пиво – сардинами?..

– Без деталей, – нахмурился начальник.

– Слушаю!.. Так вот, таким образом. Пьет пиво и абонировал все двухместное купе. Мы проводника – за дверь и купе на защелку. Я и говорю: отложите, мол, сардины и откройте свои чемоданы. А он с таким, понимаете, акцентом… Ну-ка, Петров, изобрази!

– Ви пришель дипломатический фагон. Исфольте упираться фон! Я есть дипломатический курьер, – изобразил Петров довольно удачно.

– Да кто он, черт подери? – не вытерпел Викентий Юзефович. – Кто?

– А разве я не сказал – кто? – удивился Подкопаев. – Я же сказал…

Кравчик встал и вразвалочку подошел к столу секретаря розыска.

– Пишите проект приказа, Нина Семеновна: Подкопаева за фокусы с начальником и сослуживцами…

– Ну, вот! – вздохнул Подкопаев. – Сразу и – в приказ… Хорошо, буду без фокусов… Говорю этому Альфреду: бросьте, мол, язык ломать, неужели не понимаете, что ваше инкогнито весь город разгадал? Давайте, мол, по-хорошему: вы – жулик, я – сыщик, ну, чего мы будем друг перед дружкой выламываться? Не солидно. Открывайте-ка свой «дипломатический» багаж. Тем более, говорю, что заявки на перевозку его вы не подавали и правом «персона грата» не пользуетесь…

Петров подхватил:

– Тут он встал и на чистейшем русском: «Какого черта вам надо? Денег хотите? Много не могу, но солидно дам. Четыреста устраивает?» А Подкопаев и говорит: давно бы, мол, так, по-доброму. Давайте, говорит, денежки. Тот и достает четыреста, да опять спрятал в бумажник. «Дудки, говорит, все равно и взятку припишете, и меха заберете. Не дам денег. Вот вам ключ, вот чемодан. Пользуйтесь моей простотой, берите…» Открыли мы чемодан, а там – эта благодать!

Продолжил Подкопаев:

– Стал я протокол составлять, пригласил понятых – проводника и какого-то нэпача. Подписались. Жалоб на обыск заявлено не было. Ну, все как полагается. Когда понятые ушли, Альфред спрашивает: «Как вам удалось?» Я отвечаю: интуиция, детективные соображения, и так далее. Он одно башкой качает: «Врете, кто-то меня предал…». «Теперь, говорю, вы мне скажите – как вам удалось?» Он смеется: «Случай… Когда пролетка въехала во двор, я в туалете сидел. У консула их целых два: один для персонала, в доме, другой – для прислуги. А ключа от домашнего не оказалось на месте, я и пошел в тот, во дворе. Вижу, Эльвиру под ручки ведут по черному крыльцу. Тут меня и озарило. Соболя под сиденьем в пролетке, это я хорошо знал, а с Рексом, собакой, мы друзья…» В общем, взял Альфред сверток, припрятал до вечера за конюшней, а потом к себе перетащил. Ну, когда я его прижал, говорит: «Арестуете?» Я пояснил, что, мол, не имеем права: кража, совершенная частным лицом у частного лица, квалифицируется по статье сто шестьдесят два пункт «а» и карается исправработами на срок всего до трех месяцев. Для нас, говорю, вы лицо частное и известное, имеете определенное местожительство. Но подписку о невыезде соблаговолите!..

– Ну, он подмахнул нашу филькину подписку, – вмешался опять Петров. – Мы взяли чемодан и распрощались.

Кравчик поморщился.

– Надо было…

Но, не досказав, удалился из комнаты.

Мы намеревались вручить владельцу пропажу в торжественной, точнее – официальной обстановке. Пригласили представителя Внешторга, юрисконсульта крайисполкома и директора пушно-сырьевой базы Сибторга.

– Ваши? – спросил Кравчик, предъявляя шкурки немцам.

– О… о! – изумился консул. – Ви нашель?

Когда мы рассказали об обстоятельствах, при которых были похищены соболя, герр Клейнкопф зло взглянул на супругу:

– Этта мерзафец Розенталь пиль ваш протеже!

– Можете получить вашу собственность, – сделав широкий жест, сказал представитель Внешторга. – Только небольшая формальность. Разрешите прочитать?

В тщательно составленном заключении экспертов было сказано:

« Специалистами пушно-сыр ьевой базы установлено. Первое: все экземпляры соболей, принадлежащих господину Клейнкопфу, приобретены помимо государственной монополии на торговлю мехами и подверглись безлицензионной охоте и выделке частными лицами, что запрещено законами СССР. Второе: в соответствии с этим компетентные советские органы решили, что соболя могут быть выданы их нынешнему владельцу при условии оплаты стоимости каждой шкурки по средним ценам, установленным на данный кряж Комитетом ленинградского пушно-сырьевого Международног о аукциона… ».

Выслушав все это, герр Клейнкопф надменно спросил:

– Вифиль? Сколько?

Когда представитель Внешторга назвал сумму, фрау Эльвира щелкнула серебряной сумочкой, достала пахитоску и закурила.

Начальник розыска поглядел на консула.

– За раскрытие хищения у частного лица вы обязаны выплатить еще пятнадцать процентов от суммы, заявленной представителем Внешторга. Это составит…

– Цум тойфель! – мрачно отозвался консул. – К шорту! Может запирать этта шкура себе!

Представитель Внешторга учтиво поклонился.

– Должен заметить, господин консул: дабы избежать кривотолков, Внешторг будет вынужден обратиться к господину послу и требовать компенсации за охоту без лицензии.

– Карашо, – кисло улыбнулся герр Клейнкопф. – Я буду платить. Но вы арестоваль тот негодяй?

– Вы имеете в виду секретаря? Нет. По нашим правилам, изоляция частного лица, совершившего кражу у частного лица, необязательна, имея в виду, что карательная санкция, предусмотренная статьей сто шестьдесят второй, незначительна.

– Прафила… – прошипела фрау Эльвира, гася пахитоску. – Альфред надо гонять каторга, галера! Я пуду писать Берлин…

На другое утро консул появился у нас. Он выложил на стол два чека – один Сибторгу, второй – нам: законные пятнадцать процентов за раскрытие кражи, совершенной частным лицом у частного лица.

Спустя несколько дней я встретился в магазине с консульской горничной.

– Ну, теперь вы избавлены от всяких подозрений, – сказал я девушке: – Рад за вас!

Она вспыхнула:

– Я ошень боялся. Фрау Эльвира говориль, что этта делаль мой… фатер. И хотель выгоняйт с рапоты. Я написал герр Подкопаев… Я убираль комната господина Альфред и нашел в печка бумага… Он жигаль этта бумага от пакет. А потом он купиль чемодан и храниль на вокзал…

– Да вы настоящий Шерлок-Холмс, Маргарита!

– Нет… Я очень люблю мой папа Шульце.

В тот же день я сказал Подкопаеву:

– Повстречался сегодня с твоей «Методикой», она же – мадам Интуиция. Просила передать тебе привет, главный сыщик!

– Ну, ну, ты не очень! – грозно ответил Подкопаев.

Но глаза его блестели весело и по-доброму.

НЕУДАЧА БУРДУКОВА

Был январский день 1926 года.

На улицах бушевала пурга, затянув все окрест белым пологом. Ветер гремел крышным железом, свистел в водостоках и рвал с петель ставни, швырял в лица прохожих охапки колючего снега.

В тот день дежурила по угрозыску группа инспектора Автономова. Сам он сидел за столом, листая какое-то дело и попивая чаек с печеньем «Альберт».

Внезапно с шумом распахнулась дверь и вместе с буранным облаком в дежурку вбежал, весь облепленный снегом, смешной старикашка, похожий на сказочного гнома.

– Сидите? – выкрикнул он жиденьким фальцетом. – Сидите? А там – убивство! Кровь текет рекой. Стрельба…

В таких случаях надо сразу привести в чувство. И Автономов рявкнул:

– Молчать! Помолчи две минуты!..

Старикан захлопал мокрыми ресницами и… умолк.

Потом инспектор спросил:

– Где?

– Ну… Общежитие которое, для эр-ка-пе…

– Что именно вы там видели?

В конце концов выяснилось следующее.

Проходя мимо общежития совпартшколы, старикан услышал чьи-то крики, а затем и выстрелы. Он остановился ни жив ни мертв, и в этот момент из ворот вынеслась упряжка, за ней другая. Один из сидевших в первой кошеве пальнул в старика из нагана, но промахнулся. Гном кинулся во двор, к сеням, и на пороге остановился, дрожа от ужаса…

– Кровь увидел! – снова заголосил он. – Кровушка людская – на койках, на стенах… Поспешайте скорей, поспешайте!..

Пока старикан причитал, инспектор Автономов восстанавливал в памяти картины, навеянные только что прочитанной им «Неделей» Либединского: «В город ворвалась банда…»

И – метнулся к телефонам.

Спустя несколько минут по улицам промчался конный резерв милиции и понеслись наши упряжки.

Начальник угрозыска Викентий Юзефович Кравчик был большой знаток лошадей, и с нашими могли соперничать только самые лихие упряжки конокрадов, а знаменитые пожарные кони всегда оставались «за флагом».

Тем не менее, наши санки прибыли на место не первыми. Здесь уже стояли кошевки горкома и, несмотря на буран, толпились любопытные: весть о вооруженном нападении на общежитие молнией облетела город.

С револьверами в руках мы бросились вперед. Но – увы – поздно! Всюду – настежь раскрытые двери с филенками, пробитыми пулями. Всюду – щепа; в столовой – опрокинутый стол и сломанная мебель; в спальных комнатах – сдвинутые койки без одеял, подушки сброшены на пол.

А главное – кровь. Сказочный гном говорил правду. На брошенной скатерти, на простынях и матрацах, на полу – всюду красные лужи. Все здесь говорило о недавней жестокой схватке.

Но где жертвы? Были они или не были? В помещении, что называется, – ни души.

Ан, нет! Вот тоненькая струйка крови повела от покалеченной койки на кухню и тут исчезла в щели подполья. Вот оно что! Скинули убитых туда…

На западне подполья стояла огромная кадка с квашеной капустой. Мы начали сдвигать ее, и вдруг из подполья послышался слабый стон…

Сколько раз я замечал, что посторонние лица, оказавшиеся случаем на месте происшествия, обязательно считают себя приобщенными к «сыщицкому» делу и потому не скупятся на всевозможные замечания и советы. Это очень нервирует, подчас сбивает с толку, ибо встречаются, на первый взгляд, и дельные советчики, однако они уводят тебя в сторону от твоих собственных выводов и догадок.

В работе советского детектива опыт и умение разобраться в «почерке» преступника всегда очень важны. Талантливых пинкертонов в природе не существует. Они выдуманы писателями, а успех любого агента уголовного розыска находится в прямой зависимости от его личного опыта и умения распутать сложное хитросплетение уловок преступника.

Кадушка была сдвинута и западня поднята.

Перед нами открылся черный зев подполья, где среди множества каких-то баночек, склянок, мешков и горшков лежал человек – полураздетый, в кальсонах. Грудь у него была залита кровью, а руки связаны за спиной проволокой. Лежал он головой вниз, а ноги были наверху, на лесенке…

Подобные зрелища нередко можно было видеть в городах с деревянными строениями, с домами-пятистенниками и с обязательным подпольем в каждом.

В подполье сажали и живых во время грабежей.

В землю, под полом, закапывали убитых.

Хранили в подполье и винтовки, и револьверы. На случай, ежели переворот.

Наш враг обладал завидным терпением: он умел ждать. После двадцатого года он, затаясь, ждал новой интервенции. Когда интервенции не получилось, он возложил надежды на нэп: авось, настанет реставрация! Но… лопнули и эти мечты. Однако, он все еще не терял надежды. Он полагал, что советскую власть подорвет коллективизация.

И тут не вышло!..

В нашем городе было много подпольных тайников. Мы находили там ротаторы и шапирографы, антисоветские листовки, разобранные пулеметы и офицерские погоны с царскими вензелями «Н-II», американские доллары и мешочки с царскими полтинниками, цианистый калий и патроны.

Однажды в одном таком подполье обнаружили замурованный винный склад, портативный, роскошной отделки, самогонный аппарат и сюртук с петлицами действительного тайного советника.

О, эти хранилища тщетных надежд и мечтаний – обывательские подполья двадцатых годов!..

Мы осторожно подняли наверх окровавленного парня.

Было ему лет восемнадцать. Развязав ему руки, вытащили изо рта тугой кляп – носовой платок, положили беднягу на койку, перевязали грудь, вкривь и вкось изрезанную ножом.

Парень перестал стонать и все порывался что-то сказать, но язык не повиновался ему.

– Сильнейший шок, – определил врач. – Нервно-психическая травма. Немедленно в больницу!

Парня увезли.

Он оказался сыном здешней поварихи, которая была по совместительству также и сторожем. Парень только два дня как приехал из деревни, проводил мать на лесозаготовки, а сам остался домовничать. И вот – угодил в такой переплет!..

Составив протокол осмотра, инспектор Автономов отправился в больницу, но ему не разрешили свидания: раненый был еще слишком слаб.

Допрос начался спустя три дня.

– …Когда подъехали сани, – через силу рассказывал паренек, – я подумал: кто-нибудь из начальства. Заходят трое, в черных масках. Наставили на меня наганы. Я – шасть в спальную: там у курсанта Твердохлебова револьвер был под подушкой – Смитильсон…

– Смит-Вессон? – строго спросил Автономов. – Откуда знал о нем?

– А в прошлый раз Твердохлебов сам мне показывал.

– Значит, ты и раньше приезжал к матери?

– Осенью. Гостил с недельку…

– Ну, продолжай!

– …Значит, схватил я тот Смитильсон, и по бандюгам: рраз, рраз!.. А они – из наганов, да не угадали. Одного я задел, а тут двое на меня накинулись, Смитильсон выбили, связали, и на койку. Один бандюга кричит: «Говори, сволочь, где коммунисты деньги прячут?» А другой, мордастый, в смушковой папахе, вроде офицерской, стал чемоданы да сундучки ломать. Потом кричит товарищу: «Распиши его перышком!» Это меня, значит. Тот вытащил финку и давай меня полосовать. Я света невзвидел! Изловчился и… ногой его в причинное место. Тогда его товарищ вынает наган – и меня по голове рукоятью… Больше ничего не помню. Очнулся, когда вы кадушку с западни стаскивали, а после опять ничего не помню…

Застонав, он упал на подушку. Допрос пришлось приостановить.

Наглый вооруженный налет всполошил город, только об этом и судачили: кто такие? Разумеется, этот вопрос больше всего касался нас, и мы приняли все «соответствующие и зависящие от нас» меры, как было сказано в официальном сообщении окружному исполкому.

Да, «зависящие» меры были приняты, а вот толку – никакого.

Милицейские конники, сразу отправленные в поиск, воротились на второй день без результата.

– Прощупали все пути отхода, а также по деревням, – докладывал начальник резерва. – Никаких следов! Буран перемел все дороги – одна целина снежная лежит да холмы саженные.

На третий день к Автономову зашел начальник секретной части Подкопаев.

– Проверили все хазы и малины. Агентура утверждает, что работающих «по громкой» в городе нет. Была осенью шайка Рубинчика, но она уже давно перебазировалась в Читу. Не знаю, что и думать…

– И я не знаю, – отозвался инспектор Автономов.

Но то была неправда: он как раз думал. О самом себе. И нехорошо думал. Было одно важное упущение: в горячке позабыли допросить единственного очевидца ЧП – старика, похожего на гнома.

Кто он? Где живет? Доступная нам проверка установила, что среди блатных старикана нет и не было. Автономов тщательно восстанавливал в памяти внешние его приметы. Одежду не определишь, – вся была залеплена снегом. На ногах… А черт его теперь знает, что у него имелось на ногах! Только и осталась в памяти карликовая фигурка.

С лесозаготовок возвратились курсанты и с ними повариха Лукерья Степановна Бурдукова.

Начали проверять имущество: недосчитались одеял, нескольких пальто, двух костюмов и коробочки из-под шприца, в которой один из жильцов хранил старинные серебряные монеты. Обнаруживались и вовсе мелкие пропажи – стираные рубашки, латаные сапоги. Но кому и зачем это потребовалось? Был нэп, магазины ломились от обилия разных товаров. Очевидно, бандиты хватали впопыхах что попадет под руку.

Однако через два дня выяснилось, что преступники взяли не только «Смит-Вессон», из которого отстреливался боевой парнишка, но и еще два револьвера – наган и «Стейер», принадлежавшие курсанту Изотову, бывшему чекисту из Красноярска.

– Почему у вас было два револьвера? – спросили Изотова. – И кто вас надоумил держать оружие в сундучке под койкой?

Оказалось, что австрийский автоматический пистолет «Стейер» – очень громоздкий и неудобный, к которому нипочем не найдешь патронов, Изотову подарил бывший сослуживец, проездом в Москву. Случилось это за неделю до чрезвычайного происшествия.

– Хотел я один револьвер сдать в милицию, но пришлось выехать на лесозаготовки, так и остался «Стейер» без последствий.

– Ну, положим, «последствия» мы все видели… Патроны были?

– Четыре штуки. Самодельные, из гильз японской винтовки «Арисака», а пули отливал прежний владелец Виктор Прохоров из Красноярского ГПУ…

– Придется вам отвечать в партийном порядке, Изотов! – предупредил Автономов.

– Что ж… Я понимаю. Сам чекист…

Мы осмотрели изотовский сундучок: крышка была взломана, топором или отверткой оторваны шарниры-петли.

При осмотре выяснилась интересная деталь: сундучок не был закрыт на замок. «Язычок» внутреннего замка – заподлицо с торцовой плоскостью стенки'.

– Сами открыли? Ключ у вас?

– Ключ – пожалуйста, вот он. Но сундук, вообще, был не закрыт: мы не прячем свои вещи под замок – у нас это не принято: все – коммунисты. Живем коммуной, и мой сундучок всегда стоял открытым.

– Так, так, интересно! Весьма любопытно, товарищ Изотов!

Автономов не стал вслух излагать свои мысли, хотя ему было о чем подумать: зачем, например, понадобилось взламывать открытый сундук?

Исчезновение трех револьверов нас огорчило больше всего. Правда, в те времена можно было, предъявив партбилет, купить в магазине «Динамо» барабанный револьвер за тридцать – сорок рублей.

Взяли «на пушку» все наиболее подозрительные хазы, провели серию обысков: нашли два револьвера, но… не те!

И вдруг телефонный звонок из общежития:

– Товарищ Автономов! Говорит курсант Твердохлебов. «Смит» нашелся. Стала наша стряпуха капусту из кадушки доставать, а там он и лежит. Ох, и рад я, товарищ инспектор!..

– В капусте?

– Так точно.

– Не поржавел?

– Как был,– новенький! В клеенку завернули, прохвосты!

Обрадовался и Автономов.

Старинная американская фирма «Смит и Вессон» выпускала два типа револьверов – гражданские, никелированные, с эбонитовыми или фибровыми рукоятками, и военные, длинноствольные, так называемые «железнодорожные», 44-го калибра. У этих рукоятки деревянные, но без насечки, как, например, у нагана. На его рукоятке попытки «проявить» отпечатки пальцев всегда безрезультатны – рифленость мешает. А на «Смитах», особенно на «военных», где щечки рукоятки гладенькие, да и на «гражданских», фибра прекрасно сохраняет отпечатки.

«Чудно! – подумалось Автономову. – Минимум, четыре отпечатка – большой палец, средний и безымянный. Указательный не в счет, он на спусковом крючке. Мизинец – еще бог весть как, вышел или не вышел: на «гражданских» типах этого оружия рукоятки маленькие…»

– Товарищ Твердохлебов, развертывали клеенку?

– Что вы! Я ведь знаю про отпечатки…

– Молодец! Посылаю лошадь, везите сюда вашу «пушку», но не развертывайте ни в коем случае!..

В барабане оказалось пять стреляных гильз, в стволе – свежий пороховой нагар. Несомненно: тот самый «Смитильсон», которым отстреливался паренек.

Рукоятку исследовали под лупой: да, имеются отпечатки.

И поехал «Смит» с нарочным в Омскую криминалистическую лабораторию.

Автономов снова направился в больницу. Но врачи – в один голос:

– Нельзя допрашивать. Натура очень экзальтированная. Состояние депрессии, может повториться шок.

Инспектор обозлился и ушел.

На следующий день Автономова вызвал начальник розыска.

– Даю неделю сроку. Не найдете эту шпану – пусть вся твоя группа пишет заявление и – до свидания! А ты давай тогда в распоряжение райкома. Возражать не будем. Правильно народ говорит – хлеб даром жрем!..

И тут… «хлеб»!

Ведь и до сих пор милицию еще попрекают этим «хлебом», хотя многое изменилось. Обидно бывает слышать: «Стоит на посту день, словно пень, – палочкой помахивает, а зарплата – инженерская!».

Обывательский скепсис трудно поддается истреблению именно потому, что – обывательский…

К инспектору Автономову снова пришел курсант Твердохлебов. В руках у него был сверток.

– Здравствуйте! Черепки принес…

– Черепки? Что еще за черепки?

– Бутылочные… Хорошо сохранились отпечатки пальцев, как на моем «Смите». Из Омска ответа нет?

– Пока нет. Ну, выкладывай черепки! Э… э… тут жидкость какая-то! Где нашел?

– У нас сегодня аврал был, снег убирали. Ну, мой участок пришелся как раз возле уборной. Копнул раз, копнул два… Звяк! Ну, откопал вот да спрятал…

– Спасибо, студент! А ты уверен, что не ваша бутылка и отпечатки – чужие?

– Наша бутылка, наша, инспектор! Вино было в ней, курсант Николенко покупал. Все держал до приезда жены, а нынче сказал: пропала, мол, бутылка еще до налета.

– Гм… А ты не оттаивал жидкость, что осталась на донышке? Вино тут или…?

Автономов передал бутылку субинспектору Смирнову. Тот наскреб ножиком со дна и положил крошки на раскаленную печурку. Нет, не похоже на вино. Автономов попробовал на язык и сплюнул: соленое. Кровь!..

– Слушай-ка, – обратился он к курсанту. – Ты сыну Бурдуковой не показывал револьвер? Не говорил ему – где хранишь?

– Ну… говорил, показывал. Осенью, когда он впервой приезжал.

Автономов разочарованно вздохнул.

– Ну, а зимой я упрятал «Смита» в сундучок под кроватью.

– А когда на лес уезжал, где он был у тебя?

– Натурально, в сундучке.

Тут инспектор вздохнул с облегчением и отпустил Твердохлебова с миром.

Смутные подозрения, которых Автономов и сам стыдился, все более укреплялись в сознании, и перед официальной версией – грабеж с тяжким насилием над личностью – встал барьер.

Снова, уже в который раз, инспектор отправился на место происшествия: он решил выверить оси пулевых траекторий. И тут выяснилось черт знает что! Получалось, что стреляли из трех пистолетов, но… из одной точки – из кухни. Как будто двое палили через дверь сперва в одну торцовую стенку, а потом начали палить в другую.

Двое… Впрочем, двое ли? И пули ложились рядышком.

Автономов выковырял из торца три пули, сидевшие в подмерзшем бревне, одна к одной, и зеркало на стене отразило торжествующую инспекторскую улыбку: на его ладони лежали – «смитт-вессоновская», 38 калибра, свинцовая и без оболочки, вторая – обычная пуля от нагана и третья – подрезанная штуцерная самоделка к «Стейеру». А вот гильзы, сделанной из патрона «арисаковской» винтовки, инспектор нигде не мог обнаружить. «Стейер» же был полуавтомат.