Текст книги "Вексельное право"

Автор книги: Георгий Лосьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Так смутное подозрение становилось твердым убеждением. Но все же Автономову было немножко стыдно: слишком уж пакостная мысль одолевала его…

В тот же вечер Автономов созвал свою группу.

– На завтра назначаю обыск в известном вам общежитии, – сказал он. – Все обыскать, подчистую! Комнаты, кухню, надворные постройки.

Утром начался повальный обыск.

Такие операции лучше осуществлять летом – непременно найдешь что-нибудь. А вот зимой… В сугробах можно и быка запрятать. Тут главное – дворницкая работенка: поделить всю дворовую площадь на квадраты и каждый квадрат, что называется, перелопатить до земляного основания. Работенка не очень веселая в декабре или январе, тем более, что двор общежития – огромный. Но помогли курсанты.

Субинспектору Смирнову Автономов поручил заняться надворными постройками, агенту Маркину – перенести на другое место поленницу, а сам отправился на кухню, к поварихе Лукерье Степановне Бурдуковой.

Однако не успели разговориться: прибежал агент Маркин.

– Нашел!

– Что нашел?

В полузанесенной снегом поленнице был обнаружен мешок, а в нем – костюм и пальто. Не успели разобраться, чьи вещи, как в дверях сарая показался Смирнов с двумя револьверами в руках.

– Продаю по сходной цене! Наган пустой, с расхлопанными гильзами, и «Стейер» с тремя патронами и стреляной гильзой: застряла в патроннике.

– Где взял?

– Да недалеко, в каретнике, под козлами ходка.

– Ищите, ребята, ищите! – потребовал Автономов. – Мне нужно двенадцать одеял, на меньшее не согласен!

Но одеял так и не обнаружили. Зато у забора нашли какие-то полуистлевшие тряпки и металлическую булавку от галстука.

Курсант Соколов повертел булавку в руках и признал за свою.

Все становилось на место.

Второй вопрос: зачем это понадобилось? Инспектор отправился к начальнику.

– Разрешите выписать ордер на арест?

– Кого?

– Бурдукова, сына поварихи.

Кравчик даже привстал со стула и постучал пальцем по лбу:

– У тебя тут… как? Все в порядке?

– Конечно! Я никогда не просил у вас безосновательно ордеров…

– Спятил! Не ордер, а орден этому парнюге надо дать!

– Но вы послушайте…

– И слушать не буду! Ищите бандитов! Ишь, ловкачи какие: Шемякин суд хотите устроить? «Шапка-то чья? Сеньки? Стало, Сенька и тать, стало, Сеньке и дать таску!»

– Позвольте рассказать…

– Выводы, разумеется? Да меня за эти «выводы» и горком и прокурор… Нет уж, уволь, голубчик! Уходи, сделай милость! От таких «открытий» у меня в печени приступы.

– Слушаюсь!..

Очень обиделся Автономов и пошел к себе.

А в группе – опять Твердохлебов. Сидит и терпеливо ждет.

– Что у тебя еще?

– А вот, взгляните…

Он выложил на стол какие-то обгоревшие железки.

– Сегодня утром повариха попросила вынести золу из печки. Я понес к помойке, стал вытряхивать, смотрю, что-то блеснуло. Цоп – угольники от портфеля! То есть, значит, портфель сгорел, а угольники остались. Вот, думаю, оказия! Начал всю кучу разгребать, вот – результаты раскопок…

– А это что еще за металл?

– Этот слиток – коллекция монет. Вот знаменитый рублевик с крестом. Наполовину расплавился, а если потереть – крест видно.

– Спасибо, Твердохлебов!..

Собрав все данные, Автономов направился к наблюдавшему за угрозыском народному следователю Танбергу, и тот выписал ему ордер на арест Бурдукова.

После этого Автономов отправился в больницу – в полной форме с зелеными петлицами. Там он сразу прошел в палату, не надевая халата и не отвечая на вопросы дежурного персонала.

Бурдуков, сидя у окна, играл в шахматы.

– Ну-с, как мы себя чувствуем? – участливо спросил инспектор. – В шахматы сражаешься?

– Да, маленько…

– Тогда готовься к мату. Выходи в коридор!

В коридоре Автономов предъявил главврачу ордер на арест Бурдукова.

– Предлагаю выбор: либо откровенность и подписка о невыезде, либо – немедленно за решетку. Для начала сообщите, Бурдуков, где, в каких закромах находятся двенадцать одеял и прочие вещи, кроме сожженных вами? В поленнице не оказалось, а в сарае – только револьверы.

Бурдуков побелел.

– К… какие одеяла?

– Шерстяные. Ну?..

Тут парень взвыл по-волчьи.

– Брось! Ишь, артист! Где одеяла, спрашиваю? Хватит нам цацкаться с тобой, жертва бандитизма!

– В Ересной одеяла… – опустив глаза, пробормотал Бурдуков.

– Яснее!

– Ну, у дядьки…

– Фамилия?

– Лоштаков фамилия…

– Это что ж – магазинщик?

– Брат евонный…

Автономов доставил арестованного прямо в кабинет Кравчика.

– Товарищ начальник! Бурдуков признался в симуляции вооруженного грабежа. Вещи и оружие найдены… Не желаете побеседовать?

Викентий Юзефович молча подвинул к себе графин с водой и, меланхолично постучав по нему толстым карандашом, проговорил с мольбою в голосе:

– Уйди, пожалуйста! Оба уйдите! После…

Я поглядел на Бурдукова.

– Вот до чего ты довел начальника! А ведь он – пуще твоего нервный… Эх, Ленька, Ленька, и не совестно тебе?

Он потупился.

– Маленько совестно… Вообще…

– Ну, ладно! Побудешь у нас денек-другой, побеседуешь с начальником…

Сдав арестованного коменданту, Автономов вызвал субинспектора Смирнова:

– Скажи, чтоб запрягали. В Ересную поедем.

Деревня Ересная находилась тогда в пригороде.

Сотрудники угрозыска разыскали председателя сельсовета, и он повел их к обширному пятистеннику с застекленным крыльцом-верандой.

Со двора послышался заливчатый лай – видимо, собака была не одна, и на пороге крыльца появился… гном. Тот самый!

– Вот и есть Лоштаков, – представил хозяина председатель. – Родион Степаныч…

Радушно улыбаясь, гном засеменил вперед.

– Пожалуйте, пожалуйте!.. Сейчас графинчик спроворю… С холодка-то. Уж не обессудьте!..

– Я тебе покажу графинчик! – загремел Автономов. – Где одеяла?

Не переставая улыбаться, Лоштаков поочередно оглядел нас, и в глазах его читалось удивление.

– Одеялы? Какие одеялы?.. А, Ленькины-то? В целости, в сохранности. У нас, милые, и спичка зря не пропадет. Все в наличности! А ить говорил Ленька, будто подарили ему…

– Хватит болтать, божий старец! Показывай!

– А в сараюшке, в сараюшке, – захлопотал гном. – Все в целости.

– Смирнов! – скомандовал Автономов. – Пойди с ним!

Одеял было десять. Они лежали в ящике из-под папирос и были переложены сверху и снизу пачками махорки.

– А это зачем? – полюбопытствовал Автономов.

– Махорочка-то? От моли, от моли, мила-ай! От всякого гнуса.

– Откуда столько махорки? – наседал на гнома инспектор.

– У… у!.. Еще с Колчака осталось. При нонешной-то власти не ахти как разживешься! Вот и храню, шестой годок пошел…

Двое одеял сняли с кроватей, а похищенные вещи нашли в кладовке.

– Ить подумать только! – сокрушался Лоштаков по поводу племянничка. – Каку комедь выломал и меня втравил! Я ведь ни сном ни духом…

– Почему же в угрозыск пришел, если сам не участник?

– Было, было, – не моргнув глазом, ответил гном. – Как в меня пальнули бандисты-то, я свету невзвидел и к вам побег.

– Хватит врать, Лоштаков! И не стыдно на старости лет?

Тут даже спокойный всегда Смирнов не выдержал:

– Ух, как охота его по лысине съездить! – шепнул он Автономову. Тот так же в тон ответил:

– Думаешь, мне не охота?.. Ну, гражданин Лоштаков, одевайтесь!

На следующее утро инспектор Автономов возобновил допрос Леньки Бурдукова.

– Как ты затащил на западню кадку с капустой?

– Так пустая была кадушка-то. Как я в подпол спустился, дядька с другой кадки капусту таскал, что в сенях была. Тогда и Смитильсон… Я из его попалил и в клеенку обернул да в пустую кадушку и сунул: ну хотел, значит, себе оставить, когда все кончится. А дядька начал ведрами таскать капусту-то и второпях недоглядел, да и темно было…

– А почему ж наган и «Стейер» в капусту не спрятал?

– На что они мне? Я не бандит какой… Я мамке наказывал после всей заварухи побросать револьверы в прорубь. Да не сделала мамка, а где Смитильсон – не знала. Когда энтот револьвер отыскался, в кухне курсанты были: грелись. Мне мамка уже в больнице рассказывала…

– Для чего же ты столько вещей пожег?

– Да мне они ни к чему, старье все!

– Кровь где взял?

– Дядька боровка забил, как раз…

– Вино с дядей вылакали?

– Не… е… Еще раньше в деревню увез, а оттуда кровь доставил.

Автономов вздохнул и покачал головой.

– Н-да!.. Значит, давно хозяйничал в курсантских вещичках?

Тут Ленька Бурдуков попросил закурить и твердо сказал:

– Боле ничего не знаю. Хочь убивайте!

– Пули на тебя еще не отлили, парень! Не будем убивать.

– А… бить?

– И бить не будем. Ты сам себя… убил. Вот в газете пропечатаем… Ну, а на кой черт все это понадобилось, Бурдуков? Славы искал?

Ленька поперхнулся дымом, оскалился и стал похож на хорька.

– Ничего боле не скажу!

– Ну, что ж, и на том спасибо. Отведите его!..

Вечером к инспектору Автономову явился комендант:

– Бурдуков хочет показание дать.

Привели Леньку. Он всхлипнул:

– Куды хочете, только из этой каморы уберите!

– Чего так?

– Их там десять душ: ширмачи-карманники. На мне ездют…

– Как это ездят?

– Зануздают и ездют. Катаются. Игра у них такая. А я слабый, невмоготу мне…

– Видишь ли, Бурдуков, места у нас нету. Перенаселение. Вот, хочешь – свобода под подписку? Но тогда – разговор начистоту.

– По дурости я… Людей послушал и… мамку.

И Ленька Бурдуков «открыл душу»…

Дом, в котором находилось общежитие совпартшколы, некогда принадлежал династии Лоштаковых – Бурдуковых. Советская власть конфисковала владение. И тогда родилась мысль: кому-то надо свершить нечто героическое и потом начать ходатайствовать о возврате недвижимого имущества. Такое во времена национализации и денационализации домов встречалось не раз.

– И ты решил отличиться? Орел!

– У нас и бумага была заготовлена: прошение-заявление. Опосля думали справку взять из уголовки и приложить, а дядьку в Москву отправить… Как думаете, вернули бы дом?

– Не знаю, Бурдуков. Ну, а одеяла?

– Да что ж, бросать их, что ли?..

Суд приговорил младшего представителя домовладельческой династии к двум годам лишения свободы; старшему, Родиону Лоштакову, определили год, но по старости заменили принудработами.

Если полистать подшивку газеты «Советская Сибирь» за 1926 год, в ней можно отыскать заметку под заголовком: « Неудача Бурдукова ».

Так я и назвал этот рассказ. Но дело не в фамилии. Дело в другом: может ли такое случиться теперь, в наши дни?

Думаю – нет.

А вы как полагаете?..

У ЧУЖИХ БЕРЕГОВ

Повесть

В середине лета моря Тихоокеанского театра величаво прекрасны. Чарующая прелесть нежно-розовых зорь, изумрудные волны и россыпи солнечных дорожек, бегущих в синюю даль, – этого забыть нельзя, как нельзя забыть первую любовь…

Бывают летом и штормы, но они коротки и не страшны. Налетит шквалистый «свежак», разбойным свистом пройдется по вантам и начнет швырять соленые охапки белой пены. Небо, потемнев, трахнет пушечным залпом, опрокинет на корабль недолгий водопад ливня. Смотришь, уже все прошло, словно мимолетный сон. Лишь летящий в голубом небе белый пух из туч, распоротых молнией, да мертвая зыбь остаются свидетелями сердитой вспышки природы.

А потом – опять: море словно сапфир; небо цвета бирюзы, и за кормой – сверкающие стежки-дорожки, и ни Айвазовский, ни нынешний Нисский не в состоянии передать это великолепие на холсте, ибо нет на земле тех красок, какими одарила природа дальневосточные моря летом.

В такие июньские и июльские дни идут к далеким – своим и чужим – берегам корабли.

На кораблях – ослепительная белизна шлюпок, взлет стройных мачт, блеск надраенной латуни и алый сурик спасательных кругов. На палубах – яркие пятна женских платьев, пижам, свежеотглаженных матросских форменок и командирских кителей с золотыми шевронами.

Идут корабли… И жизнь идет там – размеренная, ритмичная. Певуче отбивают склянки этот ритм, и каждый матрос, каждый командир знает свое место, которое отведено ему корабельными расписаниями и штатной ведомостью, носящей именно такое официальное название: «Судовая роль».

Царствуют на корабле уставы и традиции. Давно вошли даже в сухопутный быт слова: «морской порядок», «морская дружба», «морская чистота». А над традициями, над судовой ролью, над каютами – капитан: ум, воля и сердце корабля.

Чаще всего это – сухощавый человек с седоватыми висками, сдержанно отзывчивый к людским горестям и беспощадно суровый в вопросах дисциплины и долга. Советские капитаны обычно не речисты: слово капитана на корабле – закон, а закон всегда лаконичен…

Час за часом, вахту за вахтой режет волны морской корабль. Уходит жаркий день, наполненный работой, солнцем и соленым ветерком. Скоро солнце, позолотив спокойные воды, быстро начнет тонуть в огромных глубинах. Вахтенный матрос спустит кормовой флаг. Попозже совсем стемнеет и загорятся глазки иллюминаторов. Из открытых дверей салонов польется музыка, и какое-нибудь колоратурное сопрано в образе девчушки с наплечниками геолога схватит за сердце…

Но вот гаснет свет в салонах, чернильная ночь заливает все вокруг. Только немеркнущие искры топового «созвездия» да красно-зеленые точки отличительных указывают путь, которым идет корабль.

В полночь начинается капитанская вахта.

Капитан, не торопясь, поднимается на мостик, бросает беглый взгляд на компас, проверяет прокладку и затем удовлетворенно кивает сменному штурману:

– Вахту принял. Отдыхайте!

И до утра в полутьме мостика – размеренные шаги, силуэт рулевого у штурвала. Слышится:

– Три – вправо.

– Лево не ходи.

– Так держать!

…Тишина… На мостике, на всем корабле – безлюдье. Разве лишь возникнет из тьмы фигура старпома. Легкой упругой походкой пройдет он по палубам, еще раз проверит походные крепления шлюпок и лючин, подымется на прогулочные галереи и, обнаружив позднюю парочку, деликатно отработает задний ход, чтобы не смутить. Дальневосточные старпомы – опытные. Они знают, что полярники едут на Крайний Север по договорам, на три года, и без любви им никак нельзя.

Прочее население спит.

Похрапывает подвахтенная смена в кубриках; спят пассажиры в своих каютах, неправдоподобно-голубоватых от света ночных ламп; спят буфетчики, коки, стюарды… На теплой плите в камбузе, развалясь, дремлет корабельный котище Васька. Он знает, что строгие традиции запрещают спанье на плите, поэтому глаза его хоть и закрыты, но ухо, нацеленное в дверь, чуть подрагивает, движется.

Все спят. Кроме командиров. В штурманских каютах вместо синих ламп – яркие бра. Здесь царит вечная морская бессонница: между вахтами есть «свободное время», и его нужно использовать, превратить в служебное. Штурману времени никогда не хватает: нужно составить новые судовые расписания, выверить коносаменты, подготовить тайм-шиты и чартеры, лишний раз посидеть над каргопланом.

Только днем удается вздремнуть часика два-три, свернувшись на коротком диванчике, и постельное белье на койках не разбирается по неделям. А когда спит капитан? «Морская практика» показывает, что выгоднее всего спать после ночной вахты. И притом – в ванной: если капитан принимает ванну, никто не постучит.

В октябре Тихий океан уже никак не назовешь тихим. Гремят стогласые ветры; над гороподобными волнами носится колючая водяная пыль, и взбесившееся море швыряет громады кораблей вверх и вниз, вправо и влево. Через палубы перекатываются водопады ледяной воды, смывая шлюпки и сокрушая все на своем пути. Так бывает на неделю, и на две случается.

На палубах уже нет белоснежных кителей, цветастых маркизетов и тигровых пижам. Пассажиры не показываются наверх, и лишь матросы, перепоясанные леерными концами, чтобы не смыло за борт, скалывают ледовые напластования да кроют в печенку и селезенку ошалевшую стихию.

В недрах судна вместо мандолин и баянов слышны удары волн о стальную обшивку да жалобный скрип деревянных переборок. Салоны пустуют, и вместо самодеятельных сопрано – рев детей и стоны взрослых, измотанных морской болезнью.

Если пройтись по пассажирским помещениям, наполненным неистребимым тошнотным запахом, вспомнится злой и веселый насмешник Гейне:

 
…Молитвы, стоны и ругань
Слышны из закрытых кают…
В каютах, смертельно напуганы,
Молятся, плачут, блюют…
 

Поздней осенью Великий океан – иной раз – убийца.

Помню. погибший в океане друг, капитан дальнего плавания Семен Платонович Антонов, говаривал: «Хороша ложка к обеду, жена – в невестах, а море – у Айвазовского».

Он был скептик, Семен Платонович, а море таких не любит, море уважает людей веселых, что называется, пробойных. Из тех, что вгрызаются в жизнь. У капитана Антонова никогда не бывало бодрого настроения, поэтому, вероятно, море и поглотило его.

Все же в какой-то степени Семен был прав. На картине хорошего мастера кисти самый крепчайший шторм прекрасен в своем буйном величии. Иное дело на борту корабля, вдали от родных берегов. И тем не менее, есть такой ходовой афоризм, что ли: море зовет.

Да, море зовет к себе… Зовут ясные зори и седые туманы. Зовут ласковые волны заливов и свирепые накаты, бьющие в твердыни скал. Зовут бескрайние дали и вызолоченные солнцем паруса. Даже ревущие штормы, ураганы, тайфуны зовут.

Ибо штормы и тайфуны – это борьба и романтика. А какой русский человек равнодушен к борьбе и не романтик!

Это случилось в тридцать четвертом, глубокой осенью. Именно тогда, когда море начинает разбойничать и на память приходит Гейне.

Это было ЧП. Морское ЧП, в котором герои отдавали свою жизнь спокойно и просто, а трусы и подлецы сеяли панику.

В истории человечества героизм и подлость всегда шли на параллельных курсах, а где-то меж ними болтались обывательщина, трусость, бесхребетность. И всегда так получалось, что мечется-мечется трусливая душонка меж двух полюсов, и в конце концов притянет ее течением к низости, подлости.

Случилась беда с танкером «Дербент» и с танкером «Туапсе».

Так случилось и с пароходом «Свердловск».

Только о «Дербенте» и «Туапсе» уже написаны книги и выпущены кинофильмы, а о «Свердловске» еще ничего нет.

Я делаю это впервые, спустя тридцать с лишним лет после события, о котором лишь упомянуто в одном из морских учебников.

Прошедшие годы позволяют мне назвать корабли их подлинными именами, но фамилии участников трагедии всюду вымышленные.

В 1934 году началось планомерное освоение северных морских путей.

Последние могикане капиталистического предпринимательства из породы Чарли Томпсона в срочном порядке отбывали с насиженных мест восвояси – в Америку, Англию, Японию.

На место Алитетов, уходивших в горы, появлялись новые и новые отряды следопытов и, воспетую писателем Фраерманом экзотику Чукотки и Камчатки, превращали в нормальный северный советский быт. 1934 год по праву может быть назван «морским годом» нашей родины.

В этом году советские моряки развенчали легенду о несуществующей Земле Санникова. К северу от архипелага Норденшельда открыли и нанесли на карту острова Кирова; доказали, что земля Джиллеса выдумана иностранными честолюбцами; открыли остров Сидорова и в проливе Шокальского еще восемь островов, назвав весь архипелаг Красноармейским.

В тридцать четвертом знаменитый «Сибиряков» впервые в истории полярного мореплавания без зимовки прошел от Архангельска до Берингова пролива. Рекордно короткое плавание совершили наши моряки и ученые на ледорезе «Литке», покрыв расстояние Владивосток – Мурманск за 63 дня. Трагическая эпопея «Челюскина» дала стране первых героев-звездоносцев. И еще многое было свершено на морях и океанах нашими моряками в тысяча девятьсот тридцать четвертом… Это был стиль эпохи, стиль времени.

Для освоения необжитых мест, для новых открытий были нужны корабли. Много кораблей. Старый русский торговый флот белогвардейцы почти полностью угнали за границу и, продав его за бесценок иностранным пароходным компаниям, пооткрывали опиекурильни и кабаки с продажей фальшивой «русской» водки и песенками Александра Вертинского.

Первый начальник первого советского дальневосточного пароходства, капитан дальнего плавания и прекрасный морской писатель, беспартийный большевик Дмитрий Лухманов четыре года судился с заграничными скупщиками краденого, но так ничего и не высудил.

Уведенные белыми пароходы были потеряны для России.

Советское правительство начало строить новые суда, получившие обобщенное название «серии северняков» (название исходило из назначения этих судов: плавание в Арктике и суб-Арктике).

«Северняком» новой отечественной постройки был и «Свердловск» – отличный корабль, конструктивно отработанный для плавания в тяжелых условиях высоких широт, полугрузовой-полупассажирский, поставленный на линию Владивосток – Магадан – Петропавловск-Камчатский.

«Свердловск» вышел в обратный рейс из Магадана во Владивосток в ноябре.

Пароход шел в балласте, то есть без груза, но имел на борту больше девятисот пассажиров. Это были рабочие с предприятий колымской горнодобывающей промышленности, демобилизованные красноармейцы и небольшое количество интеллигентов, окончивших трехлетний договорный срок работы на Севере. Кроме них, в твиндеках находилась значительная группа освобожденных с мест заключения и людей с авантюристическими склонностями, любителей длинного рубля.

В Петропавловск пароход зашел для бункеровки и забора пресной воды. Служил я тогда в военной прокуратуре флота и в те дни тоже находился в Петропавловске, завершая длительную командировку.

Вдруг – телеграмма от магаданского прокурора:

«… Порядке статьи сто двадцать третьей УПК прошу зпт выехав пароходом « Свердловск » Владивосток закончить расследование делу арестованного Магадане второго п омощника капитана Расторгуева зпт частности произвести следующие действия двтч… »

Следовало подробное описание моих действий.

Расторгуев обвинялся в крупной и систематической спекуляции продуктами. Насколько я понял из текста телеграммы, у Расторгуева на «Свердловске» были соучастники. Требовалось доказать их виновность и привлечь к ответственности.

Ну, что ж! Вместо предполагавшегося скоростного рейса на военном корабле придется отправиться «торгашом»…

Стояла мокрая и мозглая камчатская осень, полная липких туманов, тоскливого дождя и тяжелых снежных хлопьев.

Нахлобучив фуражку и подняв ворот шинели, я шел в порт. Знаменитая Авачинская бухта сердито шипела и сплевывала на берег сгустки пены, словно негодуя на непогоду и жалуясь, что ей, окруженной со всех сторон горами, никак не удается хватить по городу настоящим штормом.

Пустынно было на рейде. Уже ушли все корабли, и только два запоздавших логгера на якорях клевали носами воду. В свинцовом небе не реяли чайки, и лишь один орел памятника Славы, стоявшего тогда на песчаной косе бухты, распростер над Авачей свои бронзовые крылья.

Знакомый капитан порта сообщил:

– «Свердловск» штормует. В море 9 баллов. Если все будет в порядке, должен подойти завтра утром.

Моряк никогда не ответит безусловно на вопрос о времени прихода судна в порт. Он, например, не скажет: «Будет в порту ровно в десять часов». Помолчав минуту-другую, моряк обведет хмурым взором тусклый горизонт и скажет: «Должны прийти завтра утром».

Если же еще не позавтракал и после вахты зол на весь мир, то съязвит: «Рельсы по океану все еще не проложили. И чего только ученые смотрят?..»

Капитан Камчатского порта не нес ночной вахты и не был особенно загружен работой: навигация кончалась и рейд был почти пуст. Вероятно, поэтому он не упомянул про рельсы и не ругнул ученых за техническую отсталость флота от железной дороги. Однако от дальнейшей беседы уклонился и внезапно предложил мне прогулку на катере – полюбоваться штормовым океаном.

«Свердловск» пришел в Петропавловск на вторую ночь.

Утром, уложив свой багаж в чемодан и портфель, я отправился на судно. Капитальной стенки в те времена в Петропавловском порту не существовало и обычно суда отдавали якорь на рейде, а сообщение с берегом поддерживалось шлюпками. Но «Свердловск» шел в балласте, имел небольшую осадку и ошвартовался у какой-то шаланды, неподалеку от портовых пакгаузов.

Поставив чемодан на палубе шаланды и оглядев пароход, я невольно поморщился: грязное, запущенное судно, с облезшей краской и рыжими следами масла и помоев по бортам…

Глаз военного моряка, привыкшего к флотскому порядочку, заметил еще многое. Неприглядный вид! А пароход новый. Отличный «северняк», не столь давно сошедший со стапелей…

– Эй, на «Свердловске»!.. Вахтенный!

В ответ – безмолвие.

Подошел часовой, охраняющий пакгаузы.

– Напрасно кличете, товарищ начальник: они все ушедши на берег.

– Есть же кто-нибудь на борту? Вахтенный, черт его побери?

Хлопнула дверь кают-компании, и на палубе показался пожилой, полный человек. Был он без фуражки, но в форменном кителе с четырьмя засаленными и потускневшими нашивками. Попыхивая могучей трубкой, он не спеша подошел к поручням.

– В чем дело, товарищ?

– Дело в том, что я – следователь. Потрудитесь дать команду вывалить парадный трап. Штормтрап в порту меня не устраивает.

– А-а… Сейчас!

Он скрылся в других дверях и появился только минут через десять в сопровождении двух матросов, тоже без головных уборов.

Меня эта деталь особенно покоробила: появляться на палубе без фуражки по флотским понятиям – неприличие.

«Свердловцы» стали вываливать парадный трап, причем и толстяк старательно трудился вместе с матросами.

Наконец я поднялся по трапу.

– С кем имею честь?

– Капитан Петр Степанович Корганов, – отрекомендовался человек в затрапезном кителе. В глазах его светилось неизбывное добродушие, и голос был восковой мягкости. – Вижу, вижу, голубчик, что недовольны, но все же не горячитесь: команду я отпустил на берег – развлечься, отдохнуть. Все измотались в шторм ужасно, трепало самым безбожным образом. Пассажиры и сейчас все еще не могут очухаться, – отлеживаются.

– Гм… Уставное нарушение, товарищ капитан! Вахтенная смена должна быть на борту полностью. Вас ли учить?

– Да полно, не сердитесь, не портите себе нервишки. Право, не стоит: вахтенные обедают.

– И поэтому вы сами на талях трапа?

– А что за беда, голубчик? Капитан – всему пример.

– Только не на талях. Слишком уж… демократично.

– Эх, молодо – зелено, спорить велено!.. Не успели познакомиться, а вы сразу со своей прокурорской строгостью… Ну, пойдемте ко мне, – поговорим, закусим. Я вас таким ромцем угощу – пальчики оближете! Ямайский, с негром на этикетке. Чуете? О вашем прибытии меня предупредили, каюта приготовлена, так что все – оллрайт! Вот поживете у нас, осмотритесь, познакомитесь, побываете в настоящем морском рейсе. Море – оно, знаете ли, прекрасно воспитывает человека…

Улыбчивый взгляд его скользнул по моему новехонькому флотскому кителю. Я решил осадить капитана.

– Между прочим, Петр Степанович, я не только следователь, но еще и военный моряк. С шестнадцатого года. Штурман.

Мой демарш произвел совсем неожиданное действие: Корганов привскочил и всплеснул руками:

– Да что вы! Ну, обрадовали старика, обрадовали! В таком случае – совсем дорогой гость. Васенька! – ласково подозвал он здоровяка-матроса, стоявшего у трапа в довольно разухабистой позе. – Васенька, голубчик, отнеси вещички товарища следователя в каюту второго. Да попутно вели буфетчику, чтобы послал нам перекусить. И воротись к трапу, потом я скажу, чтобы тебя подменили.

Васенька нехотя потащил мой чемодан вниз.

– Ну, давайте, давайте ко мне, голуба! Вот сюда, пожалуйте, на этот трапик, а теперь на этот, и будьте как дома, дорогой!..

Следователь редко сталкивается с откровенной грубостью, вызовом, недоброжелательностью. Чаще истинные эмоции собеседника маскируются фальшивым, наигранным радушием, дружелюбием… Я шел и размышлял: что это такое? «Липа»? Многолетний опыт уверенно подсказывал: нет, не фальшивит старикан. Видать, действительно такой характер «кунацкий». Странный капитан!..

Много я повидал и кораблей и капитанов, сам командовал. Давно составилось определенное представление о капитане как таковом: сдержанно вежлив, внимателен и предупредителен, но без этакого аффектированного радушия.

Словом, я впервые встречал такого представителя капитанской корпорации.

А за столом Петр Степанович был еще радушнее, будто с сыном встретился после долгой разлуки: угощал без конца различными яствами и искренне обижался, когда я отказывался.

– Да ну же, родненький, нельзя, нельзя! Обижаете старика. Вот этого салатика попробуйте: хорош, подлец! Пассажирский кок у меня превосходный, прекрасно готовит. Старый повар, еще со времен «Доброфлота». На пассажирских кухарит. И буфетчик отлично знает дело. Впрочем, весь экипаж подобрался на славу, толковые, знающие морячки. Тридцать три богатыря, и с ними «дядька Черномор» – так меня зовут хлопчики: я ведь черноморец. Вот только со старпомом не совсем…

– Не ладите?

– Что вы! Превосходный моряк! И человек весьма неплохой. Но дело в том, что в последнем градусе чахотки. Так я стараюсь уж его на ходовых вахтах не беспокоить, все сам да сам. Да и на стоянках тоже. А теперь еще эта грустная история со вторым помощником. Ну, кто бы мог подумать? Тоже – отличный морячок, и вдруг такой, представьте, камуфлет: спекуляция, арест, тюрьма…

– Как же вы просмотрели?

– Виноват, виноват… Я и магаданскому прокурору так же доложил: виноват. Куда ж уйдешь от ответственности? Вероятно, будут мне фитили за Расторгуева. Как думаете, будут?

Мне стало жаль старика, но я не мог не ответить откровенно:

– Будут, Петр Степанович!

– Простой или строгач? А может быть, и снимут?..

– Ну, я не Пифия, а это – частность.

– Хороша «частность»! Ведь в ней, в частности этой, судьба человеческая. Жестокий все же вы народ, судейские! Да, кстати, голубчик: мне предстоит взять в рейс еще одного оригинального пассажира. Некий Самарин, «со свитой». Что это за личность? Фамилия громкая. Не родня тому?

– Да, родня.

Самарин и вправду был личностью незаурядной. Родной брат виднейшего партийного и советского деятеля, Самарин работал главным инженером начавшейся тогда стройки Петропавловского порта. За полгода до описываемых событий главинж отбыл с Камчатки в далекую Москву и другие промышленные центры Союза для закупки портового оборудования, на что ему и был выдан один миллион рублей на банковских счетах и сто тысяч личными аккредитивами.

Возвратясь в Петропавловск через три месяца, Самарин явился в окружком и, положив на стол свой партбилет, заявил секретарю:

– Слушай… Сто тысяч казенных денег я пропил. Прокутил с… – Он назвал с десяток известных тогда фамилий из артистического мира. – Да, брат, такой со мной произошел случай. Прошу исключить из партии, судить и расстрелять. Я бы, конечно, и сам мог расправиться с собой, но это – трусость. Нужно, чтобы меня покарала партия. И чтобы опубликовать об этом…

Секретарь окружкома расхохотался.

– Брось меня разыгрывать! Кто тебе поверит? Лучше давай садись и выкладывай: что купил, что отгрузил?

Но тут не было розыгрыша: Самарин сказал правду.