Текст книги "Вексельное право"

Автор книги: Георгий Лосьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Дородная, крепко сколоченная и неумолимая.

Если Русанец был пьян «до изумления», он, закрыв лицо руками, вставал спиной к подруге жизни и с достоинством, без брани и протестов принимал возмездие.

Если же ноги престарелого мастера еще сохраняли способность к передвижению, отступал к сеновалу, взбирался по ступенькам приставной лестницы наверх и, втянув лестницу за собой, продолжал угрозы:

– Бойся! Бойся! Я дом сожгу!..

Устинья Сергеевна не могла взять приступом сеновальную твердыню. Единственной возможностью ее было запустить вверх черен, но получались вечные недолеты. Она молча удалялась. Петр Павлович, сидя в безопасности, начинал петь тоскливые песни, потом на сеновале раздавался храп с захлебом…

Утром Русанец спускался к жизни. Жалкий, опухший, с красным носом и с мешками под глазами. Трясущимися пальцами принимал из рук жены стаканчик «опохмелки» и мрачно вставал к верстаку.

– Так, – сказал Петр Павлович, когда я рассказал ему о неудачной охоте, – так… Ну, доставай с чехла, кажи это диво…

Увидав «Голланда», Русанец всплеснул руками:

– Так это же Евгешкин штуцер!.. Гляди, хитрый черт, высверлил, снял нарезы… Да глыбко как!.. Чтоб у того, кто высверливал, руки отсохли! Изгадили вешш!.. Уж не тебе ли он загнал его за двенадцатый калибр?.. Да как же ты оплошал, милый человек?!

Я рассказал о смерти Володи Андреева. Петр Павлович выслушал меня молча, а когда я кончил, достал из верстака полбутылки и, покосясь на дверь, налил полстакана.

– За упокой души! – сказал Петр Павлович, вытирая губы и пряча полбутылки обратно. – Знавал я Андреева. Безвредный малец был… Приходил, случилось, меня описывать, да пожалел. А я оправился и долг свои через три дни вернул мелколавочному-то кредитованию… Слыхал про такое? Не дай бог связаться: ешь, пьешь, и все – ничего. Даже интересно: пришел в магазин, скомандовал – вон, мол, того и этого заверните. «Пожалуйста, гражданин Русанец, кушайте с вашим удовольствием!..» Завлекательно научились нынешние приказчики работать, ничуть не хуже старого режиму… В книжечку запишут и – иди, гуляй, душа!.. Хошь коньячку, а хошь рябиновой – ни в чем не отказывают, дьяволы…

– Лучше, чем при царе-то, Петр Павлович?..

– Болтай! При царе такого баловства не было! При царе, ежели кто в долг затребует, сей же час хозяин кликнет квартального, а тот – по шеям. Наличными, не в кредит какой… При царе порядок был!..

Русанец снова покосился на дверь и нагнулся было к верстачному ящичку, но я испугался дальнейшего экскурса в историю и вернулся к прерванной теме:

– Что же с этим ружьем, Петр Павлович?

Петр Павлович сплюнул в угол.

– Ну, слушай, сыщик. Этта штука, – он ткнул своим черным, «слесарным» пальцем в лежавший на верстаке «Голланд», – этта штука, братец ты мой, называется, значит, сверленый штуцер. Понятно тебе? Старинный нарезной штуцер: под черный порох и свинцовую балаболку двенадцатого калибра… А кому теперь такая хреновина нужна, когда нынче «экспрессы» появились?.. «577», скажем… И бездымка-порох и пуля в оболочке, и поронно и уносливо… Вот, чтобы избавиться, Евгеша, стал быть, и высверлил. Снял нарезы, да так, что и не догадаешься – видишь, как блестит: верно, неделю полировали, и получилось, сыщик… А ничего не получилось!.. Был он в естестве своем – двенадцатого калибра, а нынче стал… Патронник-то остался двенадцатый, а стволы – тю-тю! За десятый калибр уехали!.. Какой уж тут «бой»!..

После Русанца княжеское ружье побывало в руках моего приятеля-лесника, славившегося умением «доводить» ружья.

Лесник промыл стволы «Голланда» сулемой и, выйдя во двор, грохнул дуплетом в дверь амбарушки.

Оба мы бросились к двери, взглянули и перевели глаза друг на друга.

На двенадцать шагов ружье принесло в сарайную дверь четыре полузастрявших в сухом дереве дробины.

– Кочерга – она кочерга и есть! – угрюмо сказал лесник. – Хушь ты ее брильянтами осыпь – она все кочерга. Купил, штоль, Лександрыч?

Я снова рассказал историю «Голланда».

– Царство небесное! – лесник поскреб затылок. – Оно и верно: еслив куплено – от энтакова чуда и впрямь в себя пальнешь. Кто же у нас такой пакостник завелся? Башку б отвернуть ему!..

Я не объяснил, кто «пакостник», и направил стопы еще к одному нашему охотничьему авторитету – инженеру Туренко.

Тот, увидев ружье, обрадовался, как родному.

– Батюшки, светы!.. Он!.. Честное слово – он!.. Молодой человек, ружьецо-то – мое!.. То есть, простите, – было моим!.. Мне его один красноармейский комиссар презентовал – большой душевности был человек!.. Он этот штуцерок в Крыму завоевал, в павильоне императорской охоты, в царском имении – Ливадии. Надо сказать: замечательной работы вещица, только никакой не «Голланд-Голланд», а самая обыкновенная наша родная тулка… Кто же его в «Голланда» перекрестил? Неужели Евгений Александрович?.. Ведь этот штуцер я ему в прошлом году удружил за пятьдесят рублей… Перед тем в два музея посылал фотографии и описания – отказались. Ответили, что исторической ценности не представляет, ну я его и благословил Кружилину всего за полсотни… Красивая вещь, изумительная, и сделана теми же тульскими «левшами», которые блоху подковали… Но – абсолютно бесполезное ружье в наш век бездымного пороха и оболочечной малокалиберной пули… Ба-ба-ба! А Евгений-то свет Александрыч, оказывается, высверлил нарезы! Ну и окончательно, бесповоротно угробил эту «реликвию»!

– Никакого боя у него нет, – сказал я угрюмо.

– Еще бы!.. Откуда и быть бою!

После этих разговоров понятие «интуиция» перестало мне казаться только мистическим анахронизмом, дошедшим до нас по наследству от пещерных предков.

Утки же улетают за тридевять земель, а возвращаются прямехонько к месту рождения, без компаса.

Лошадь в самый страшный буран – выходит в деревню.

Человек обладает даром предчувствия.

Чутье, догадка – вот она, интуиция. И никакой тут мистики. А великокняжеское, то бишь царское, ружье меня, кажется, ведет верным путем. Теперь о прежней предвзятой любовной версии мне уж и вспоминать не хотелось. Теперь можно было сделать кое-какие новые неоспоримые выводы:

1. Замечательное с виду, но никуда негодное ружье до перехода в руки Андреева находилось в руках Кружилина.

2. Андреев был в доме Кружилиных своим человеком.

Кружилин не нэпман, но приторговывает: почему бы ему не использовать Андреева в качестве комиссионера-подручного?

И все это казалось вполне вероятным, обоснованным. Значит, Володя Андреев был замешан в какую-то, по-видимому, темную историю…

Но и вокруг этой новой гипотезы был туман. Туман, туман… Я уже подумывал: не выехать ли самому в Энск, разыскать там милейшего Евгения Александровича и…

Нет, нет: для ареста оснований мало.

Ну, подделал надпись на ружье, пытался сбыть подделку за оригинал – это в торговом мире считается закономерным… Теперь не восемнадцатый год, и за торговлю антикварией не привлечешь: торгуй, сделай милость, укрепляй государство, продавай золотишко зубодерам и всяким любителям – и никаких арестов!

Только… только почему же они все врут? И мадам Кружилина врет, и дантист Петр Петрович врет… Старушка – домохозяйка Андреевых сказала на повторном допросе, что никогда не было посещений Володиной квартиры мадам Кружилиной. Может, и эта врет?

Опять думы, думы… Но никаких больше интуиций: на этой стадии расследования только – логика!

Однако логика пока не выручала, а делать разные перекрестные допросы и очные ставки не хотелось: могут совсем уйти в себя, замкнуться, и тогда – пиши пропало!..

В эти часы раздумий выручила меня знакомая Лелечка Золотухина. Встретились мы с ней случайно на почтамте.

Лелечка сияла:

– Здравствуйте!.. Поздравьте: меня в комсомол все же приняли!

– Поздравляю, поздравляю, Леля Золотухина. А как же папа-нэпман?

– А он вовсе не нэпман, оказывается?.. Знаете, как я рада! Сегодня скажу этой гордячке Соньке Кружилиной: что, взяла? А на дружбу с ней мне – наплевать!

– А разве Софья Кружилина вернулась аз Энска? – удивился я.

И пришло время удивиться Золотухиной:

– Из какого Энска? Никуда Софья не уезжала, с чего вы взяли? Они в деревне Мочище живут, на даче… И мы там же, рядышком. И часто ездим в город вместе на моторке.

– Гм… А Сонина мама живет там же?

– Елизавета Петровна? Да разве вы не знаете – Елизавета Петровна не мама Сонькина, а мачеха, а до того была замужем за этим толстым дураком Гриневичем… Ну, зубной врач… Нет, Елизавета Петровна сидит в городе: боится квартиру оставить. У них добра много…

– И поддерживают знакомство все трое? – снова подивился я.

– А что ж?.. Гриневич – страшный богач, перед ним все заискивают…

– И Кружилин дружит с прежним мужем своей жены? Чудеса!

– Никаких тут чудес нет… все они – сволочи! Вы о Кружилине и Гриневиче… поговорите с моим папой: он многое расскажет.

– Обязательно, Золотухина, обязательно. А вы, девушка, не могли бы подготовить к этому разговору вашего папашу?

– Папка у нас на курорте. Скоро приедет… Ну, до свиданья. Пойду дам телеграмму ему. Обрадуется, что дочь теперь полноправная стала. А Соньке – вот! – Она сделала длинный нос из десяти пальцев и исчезла.

Я стоял пораженный: новость! Почему же я не догадался обо всем этом поговорить с подругой Софьи Кружилиной раньше, раньше?..

Дачное сельцо Мочище – двенадцать верст от города, и дорога лесная; так роскошно пахнет там медоносными цветами, что я не удержался: приткнул велосипед к березе и повалился в траву. Смотрел в синее-синее, бездонное небо и курил…

Так-с… следовательно, к прежним догадкам добавились новые открытия…

Очень может быть, что Елизаветой Петровной, назвавшей мне Гриневича, руководила не растрепанность чувств женщины, застигнутой внезапным вопросом следователя… А что же? Что? Озлобленность: прежний муж и падчерица. Несмотря на семейную идиллию, есть основания думать, что Елизавета Петровна Кружилина и Петр Петрович Гриневич не испытывают друг к дружке нежных эмоций… А падчерица Софья – она и есть падчерица! Почему бы не повесить на ее шею жернов любовного обмана жениха?.. Да, верно: почему нет?.. Что Гриневич на тридцать лет старше Софьи – не резон: мало ли лысых брюханов-«любителей»!.. Но самое любопытное, что обнаружился новый обман мадам Кружилиной – оказывается, никуда не уезжала Софьюшка!.. Решительно Софья начинала мне нравиться: умная девица!.. Только забыла, что шило из любого мешка вылезет!..

Она вышла меня встретить за калитку палисадника, будто знала, что я приеду, и у меня мелькнула мысль о Золотухиной: вероятно, уже посекретничала…

Пока Софья читала мое служебное удостоверение, я разглядывал ее наивнимательнейшим следовательским взором: да, хороша, черт побери! Зря Олечка сказала презрительно: «Только коса да глаза»… А разве этого мало, чтобы влюбиться? Глаза огромные, голубые, такие же бездонные, как небо. Коса, русая, русская коса, мало не до пят… Руки – я вспомнил красивейшие руки Евгения Александровича!

– Пройдемте в дом, гражданка Кружилина. Ваш отец здесь, в Мочище?

– Отец в отъезде… Ставьте велосипед к террасе…

Итак – допрос.

Начал я с другого конца.

– Почему вы вступили в комсомол?

– А разве это имеет значение?

– Отвечайте на вопрос…

– Я… я давно сочувствую.

– И когда флиртовали с белогвардейцами?

– Это ложь!.. Мой отец – партизан красный. И я не буду отвечать на такие вопросы!

– Будете отвечать на все мои вопросы. Иначе… Сколько вам лет?

– Двадцать четыре…

– Поздновато спохватились…

Я чувствовал в себе нараставшую злость, и она обращалась в отвратительное, а у следователя даже преступное, издевательство над допрашиваемым. Наконец подавил в себе это…

– Почему вы скрываетесь, Кружилина?

– Я?.. Я не скрываюсь.

– Вам была оставлена повестка у мачехи (она вздрогнула). Почему лжет ваша мачеха? Почему вы глаз не кажете, не присутствовали на похоронах Володи? Что значит в вашей жизни Андреев? Ну, отвечайте!

Она смотрела мне в глаза, и я подивился внезапной перемене: оказалось, что глаза уже не бирюзовые, а поблекли, куда-то запали; губы синеватые, и одета совсем неряшливо… Вон даже чулок висит складками…

Разъяснил положение девяносто пятой статьи Уголовного кодекса.

– Будете врать – тюрьма! – уже прямо предупредил я, хотя некрашеные губы, и бессонные глаза, и спущенный чулок немного пригасили злость: значит, переживает все же, чертова дочь!

А она спросила:

– Можно, я сама напишу показание?

– Пишите. И вот что: дайте мне все письма Андреева.

– Письма? Они в городе…

– Так ли? Где ваши вещи – ну, чемодан, корзина?

– Будет обыск? Вон там, под кроватью. Пожалуйста – ключи. Писем там нет. Я оставила все в городе…

Да, писем в корзинке не оказалось. Но лежал сафьяновый бумажник с документами о партизанской деятельности Евгения Александровича, и в нем – два векселя.

Форменные векселя: с советским гербом в левом углу хрусткой продолговатой бумаги, с водяными знаками.

На первом векселе значилось:

« Повинен я, Петр Петрович Гриневич, уплатить Кружилину Евге нию Александровичу или приказу его две тысячи рублей в сроки, им, Кружилиным, назначенные… »

Я читал и глазам не верил: вот так «богач»!.. А впрочем, может быть, временно не было денег уплатить за купленное у Кружилина золотишко?.. Задолжал, а для верности – векселек. Ведь у буржуазии – векселя даже в одной семье…

Второй вексель я перечитал трижды.

– Что это, помилуйте, Софья Евгеньевна? – И застыл пораженный.

« Повинен я, Андреев Владимир Андреевич, уплатить Кружилину или приказу его в сроки, им, Кружили ным, назначенные, восемьсот рублей ».

Вексель был датирован мартом нынешнего года…

– Что же это, Софья Евгеньевна? Андреев занимал деньги у вашего отца? Зачем ему понадобилась такая сумма? И как вы допустили?

– Это же «бронзовый» вексель… понимаете – не настоящий!.. – Тут Софья разрыдалась.

Плакала долго… Когда в рыданиях зазвенела истерика, я спохватился и грубо окликнул:

– Молчать! Слышите: прекратить истерику!

Такие окрики на нервных людей в патетические мгновенья действуют двояко: или слезы переходят в ярость (но это редко), или истерика прекращается…

Было очевидно, что она не в состоянии писать, и еще в комнату заглянули хозяева: это совсем не входило в мои расчеты!

– Извольте завтра в полдень явиться в город – Угрозыск, комната восемь, и принести все документы и письма, все, что у вас есть по делу Андреева. Слышите – я верю вам и поэтому делать обыск в городской квартире не буду. Не стану позорить вас перед соседями… Вот вам расписка на бумажник отца. Вот повестки – вам и отцу.

Она ответила тихо:

– Спасибо… Все будет, как вы скажете.

Я вывел велосипед со двора…

В городе вспомнил, что в бумажнике, лежавшем теперь в моем портфеле, есть любопытный для советского служащего документ:

« Предъявитель сего Кружилин Е. А. является членом « Общества Вз аимного кредита » и юрисконсультом такового, что подписом и приложением печати Кредитного товарищества удостоверяется ».

Да, еще и эта новость! Что ж, заедем…

Повернул руль.

Сейчас в этом доме на углу проспекта и улицы, носящей имя великого писателя, – «Гастроном».

Тогда сидели и щелками костяшками счетов и вертели ручки арифмометров благообразные старички, некоторые в мундирных сюртуках, оставшихся от империи…

Над фасадом дома была вывеска: « Общество Взаимного кредита ».

Полукооперативный, получастный банк.

Главбух встретил меня как родного: дал как-то старичку заработать на одной сложной экспертизе бухгалтерской.

– А-а! Сколько лет, сколько зим!.. Садитесь, садитесь, пожалуйста… Курьер – чаю!.. Что прикажете: ромца или коньячку?

В частных предприятиях – свои порядки…

– Кружилин? Да, Евгений Александрович, «Евгеша» – его так многие зовут – служил у нас, но потом расстались: очень уж любил бронзовые векселя и дважды пытался учесть, да я не проглядел…

– Выгнали?..

– Да, как вам сказать?.. У нас ведь нет в обращении такой грубой терминологии, как в вашем государственном банке… Всегда надо помнить, что человек – сегодня не подходит, а завтра может оказаться пользительным. Просто – расстались по-хорошему…

– Что такое «бронзовый вексель»?

– А-а… Это такая штука, вот, глядите сюда, – старичок достал из ящика стола заполненный вексель, – взгляните на этот, с позволения сказать, документик: « Лихачев Михаил Никитич повинен уплатить по сему векселю Смирнову Павлу Николаевичу или его приказу триста рублей в с роки по указанию заимодавца »… Видите? А знаете, кто такой этот Лихачев? То-то и есть: мелкий служащий в кооперации, получает тридцать целковых в месяц, обременен семьей и никакой собственности, кроме пары потертых штанов. Под такое «обеспечение» мы вексель принять к учету или акцептовать не можем, конечно!..

– Что же, Кружилин – ростовщичал?

– А уж это бог его знает! – благодушно рассмеялся главный бухгалтер кредитного. – Икс выдавал Игреку, тот акцептовал векселек у Зэта, а очутился документ у Евгения Александровича! Вот и делайте какие хотите выводы. Но смею повторить: все векселя у него были – «бронзовые»… Чем еще могу служить?..

– Спасибо. Всего хорошего.

– Взаимно… Что же, арестуете Евгения Александровича?

– Помилуйте, за что?

– Да, знаете, двадцатый годок на нас такого страха нагнал, что до сих пор невесть что мерещится… – Тут старый главбух подмигнул мне. – Заходите, если вам лично понадобится ссуда, под векселек – милости просим. В разумных пределах, разумеется, ну, скажем, рублей двести…

– Так ведь и мой вексель будет – бронзовый?

– Не скажите… У вас служебное положение… особенное.

– Значит – под служебное положение?

– А как же? Те же денежки. Заметьте: о-со-б-е-н-н-о-е служебное положение – всегда и ныне, и присно, и во веки веков, если не дурак – доходное дело… Заходите; коли что – спротежируем.

– А после – опротестуете вексель?

– Ну, что вы!.. Умные люди всегда найдут выход из самого безвыходного положения!..

– Еще раз: всего хорошего!..

– Взаимно…

Кружилин с Софьей явились аккуратно в назначенное время. Он, как всегда, по-молодому, высокий, стройный, подтянутый, радушный, но без тени фамильярности.

На левом рукаве – повязка: черный траурный креп.

И Софья – в глубоком трауре, даже с вуалью, которые нэп возродил к жизни.

– Здравствуйте… мы ведь немного знакомы. Помните?

– Помню, помню. Садитесь, Евгений Александрович. А вас, Софья Евгеньевна, прошу подождать на диванчике в коридоре… Письма принесли?

– Да… – сказала и держит пачку писем, прижимая к груди, как сокровище. – Вы ведь отдадите мне их обратно?

– Вполне возможно…

Кружилин вмешался:

– Не нервничай, Сонечка, возьми себя в руки. Ничего уже не поправишь. – И мне: – Мы сейчас прямо с кладбища…

– Нашли?..

– Да, сторож указал… Как все это ужасно!.. Я так любил покойного… А Софья – если бы сейчас были монастыри – как в омут головой кинулась бы… Иди, иди, Сонечка, походи часок.

Он брал на себя «руководство» служебной встречей.

– Итак, приступим, товарищ Кружилин. – Я раскрыл дело, когда Софья вышла. – Для начала следующий вопрос: может быть, вам известно – откуда у Андреева было вот это ружье? – я кивнул на смежный столик, где лежала «кочерга, осыпанная бриллиантами».

– «Голланд»-то?.. Он что же – из него?.. Как ужасно!..

– Да, из него.

– «Голланд» – мой подарок Володе в день помолвки…

– Так, отлично. Значит, ружье номер 453 – ваше? Откуда оно у вас?

– Мне продал инженер Туренко. Знаете его? Вот-вот, он самый.

– Когда?

– В колчаковщину… Точнее – в тысяча девятьсот девятнадцатом. А он что, отнекивается? Вы же были у него?

– Был. Туренко утверждает, что продал вам это ружье в прошлом году. За полсотни рублей. Врет?

– Безусловно!

– А какая ему цель врать?

– Просто: о самоубийстве Андреева уже ходит по городу много слухов. Кому охота служить мишенью для сплетников?

– А-а!.. Что ж – возможно, возможно. И еще сведущие лица утверждают, что «Голланд» – не «Голланд», а тулка, и что это не гладкостволка от рождения, а сверленый штуцер. Ну, как?..

– «Сведущие лица»! Пьяница, выживший из ума, Русанец, и лесник Потапов!.. Нашли авторитетов!..

– А все же?

– Говорю вам: чушь, ересь!.. У «Голланда» великолепный бой! Бесподобный бой, только ружье старинное, под черный порох, и требует применения концентраторов: ведь мастер Голланд сделал эту двустволку задолго до бездымного пороха.

Я опять сказал:

– Возможно, возможно, – и всматривался в его глаза, показавшиеся мне теперь рысьими.

А Кружилин наглел с каждой минутой.

– Не «возможно, возможно», милейший мой, а так точно!.. Если бы я не был стар и Володя Андреев не был моим зятем, я бы не расстался с этим сокровищем! Я бы в гроб с собой его унес, пусть черви источили бы его, как скоро источат меня самого!..

Мы помолчали.

Я соображал: значит, уже побывал и у Туренки, да там не сговорились, и у Русанца побывал. И Потапов оказался честным малым.

Итак – один на трех! Мужественный старец!..

Он становился наглее, я – злее: для меня уже было совсем ясно, что охотовед Кружилин, милый и добрый Евгений Александрович – прохвост!.. Я сказал ласково-ласково:

– Мы решили отправить этот… эту тулку на экспертизу, на Тульский оружейный завод.

Кружилин рассмеялся:

– А что вам даст такая экспертиза? Ну, предположим, что я ошибся при покупке ружья, еще во времена колчаковщины. Спешка, знаете ли: снабжение партизан – дел, пахнувшее тогда виселицей… Учтите: снабжение партизан. Что меняет экспертиза?

– Вот что, дорогой Евгений Александрович… Помните кремневый пистолет, принадлежавший « порутчику Лермонтову »без твердого знака?.. «Кинжал Шамиля», припоминаете? И еще: нож, «изготовленный Артари Коломбо»? И вот эта старинная пороховница с автоматической меркой – я изъял ее из комиссионного магазина. Сдана – Кружилиным. На медяшке вырезано: «1823 год. Некрасов »… Этакая многозначительная игривость мысли у покупателя: «Неужели сам поэт? А может – его отец? Беру. Заверните»… У меня порядочно накопилось… И все – по новой орфографии. Без твердого знака.

Он рассмеялся. Своей прежней, добродушно-милой улыбкой… Мне сразу так и вспомнилось: «Спасибо, спасибо, роднуля, за приглашение: но – не могу, решительно– не могу… Хлеб насущный добывать надо».

Но глаза – бирюзовые глазки Софьи Кружилиной– еще больше позеленели: совсем стали кошачьими.

– Ну-те-с? Что еще скажете, милейший инспектор?

Я открыл Уголовный кодекс на статье о мошенничестве.

– Прочтите, Евгений Александрович, статью сто шестьдесят девятую… Система, антиквар, система…

– Попробуйте только!.. Продажа антикварных предметов законом не карается… даже, допустим, поддельных. Попробуйте: теперь не двадцатый год – слава богу, есть в мире несколько золотников справедливости… И еще – прокуратура есть! Попробуйте!..

В интонациях голоса его всякое подобие радушия мгновенно исчезло: злобно вкрадчивой стала речь…

«Партизан» Кружилин выпустил когти. Я ответил:

– Хоть и прокуратура, попробую все ж…

И позвонил коменданту:

– Пришли милиционера… Пришел милиционер. Скомандовал:

– Арестованный, встать! Руки назад… Кружилин вскочил:

– Не имеете права без санкции!..

– На сутки имею право.

– Я не выношу насилия!.. Повешусь на подтяжках в камере!..

– Шпана не позволит, Евгений Александрович… Они очень не любят таких демонстраций и могут отколотить.

– Меня – со шпаной вместе?!

– А куда же? В музей? Милиционер опять повторил:

– Встань, сказано! Замолчь! Прямо иди! – И вытянул из кобуры наган.

Я крикнул вслед:

– Скажи коменданту: подтяжки не отбирать!

Евгений Александрович на пороге обернулся. Он улыбался:

– Оказывается, вы – юморист, инспектор!.. Завидное качество! А если я все же повешусь? Ведь – тюрьма, дорогой!.. Вам, вам – будет тюрьма!.. Свидетель-то есть!..

– Шагай швыдче! Сказано – замолчь, не вертыхайся! – уже грозно рявкнул «свидетель».

Я углубился в письма Андреева…

Их оказалось тринадцать. «Чертова дюжина».

Но что это были за письма!.. Можно ли найти в мужском сердце столько беспредельной любви и нежности, столько ласки словесной и жемчужин душевной щедрости, разбросанных по страничкам почтовой бумаги?!. В этих письмах был весь Володя Андреев: человек, не умевший находить компромиссов в жизни, не знавший «золотой серединки», не признававший никаких уклонов и не умевший прощать…

Ни другим, ни себе.

Перечитав письма, я протянул их Софье и вздохнул:

– Эх вы, женщина!..

Она опять разрыдалась, как в первое знакомство, но у меня рука не поднималась к графину с водой…

Пройдут годы, десятилетия, постареет русоволосая, обрюзгнет, потолстеет, детей народит… Как дым исчезнет краса былая, и голова оплешивеет. Может, тогда поймет, что прошла мимо того счастья, о котором мечтает женщина, о котором романы пишут…

И сам, на свои мысли, заметил вслух:

– Мимо…

Она еще горше заплакала – поняла…

– Ну-с, хватит, Кружилина, дождика! Выкладывайте все, как на исповеди: вам легче будет. Отчего застрелился Андреев? Предупреждаю: ваш отец, Кружилин Евгений Александрович – арестован.

Тут я сказал насчет откровенного показания и прочее, что принято считать «штучками-дрючками» следователя: дескать, «заманивает, силки ставит»; никак люди понять не могут, что, когда допрашиваемый не лжет, он действительно духовно ближе следователю…

Она ответила:

– Клянусь: всю правду… Измучилась я, исстрадалась… Сама уже думала… о веревке.

– А разве это поможет?.. Не надо об этом думать. Рассказывайте, Софья Евгеньевна. Я слушаю.

Вместо ответа она достала из сумочки еще одно письмо Андреева.

– Это – последнее. Я получила уже после его смерти…

– Следовательно, вы уезжали из города все-таки? До смерти Андреева?

– Я уехала в Мочище, на дачу, двадцатого, а папа приехал двадцать четвертого и рассказал… Вернулась в город, а меня уже ждет Володино письмо… посмертное… А его – уже похоронили. Думала, что с ума сойду… В Мочище у одного охотника стрихнина купила за большие деньги, но тот обманул. Провалялась в постели неделю и решила – веревку надо, да тут вы появились… Читайте письмо, в нем все сказано. Я не хотела отдавать вам – ведь оно посмертное…

« Счастье, радость моя единственная в жизни!.. Не тревожься, не бойся за отца: никто и никогда ничего не узнает… Ради твоего спокойствия, пусть все будет само по себе.

Я ухожу из жизни, ухожу от тебя, любимая моя. Мне больше жить нельзя: обмарал ся я перед комсомолом, перед партией, и – не имею права на личное счастье и на существование. Сегодня я покончу с собой. Я пристрелю себя, как собаку, нагадившую в хозяйской комнате. Но об отце не беспокойся – он может спать спокойно, если сможет… Вексел ь сейчас у москательщика Кошкина. Я уже продал все из дома, даже вещи мамы, и мне теперь один выход… Прощай. И в гробу – твой Владимир »…

Софья успокоилась, сидела тихая и бледная, но видно было, что стоит ей огромного напряжения эта реакция после истерики.

– Какой вексель? – спросил я, складывая письмо. – Какой вексель? Чей?

– Вексель Володи, который вы взяли в Мочище.

Меня озарило:

– Значит, фактический тесть Кружилин продал фактическому зятю Андрееву ружье, фальшивый «Голланд-Голланд»? И потом тестюшка опротестовал векселек у Кошкина, потом выкупил, а зятю платить нечем? Так?

– Нет, не совсем так…

– А как же?..

Она поморщилась, как бы досадуя на мою непонятливость…

– Сначала, по моей просьбе, Володя написал папе вексель. Такие необеспеченные векселя называют «бронзовыми».

– Знаю уже. Дальше?..

– Дальше было так: папа нашел возможность реализовать Володин документ и получил за него какую-то сумму… А тот, купивший, предъявил Володин вексель ко взысканию и не оговорил сроки. Получилось: в любой момент с Андреева могут взыскать деньги…

– Понимаю. Продолжайте.

– Ну, вот, тогда папа с Володей написали соглашение о покупке этого проклятого ружья с оплатой векселем, и папа сказал Володе: «Продай «Голланда», его всякий с удовольствием отхватит, это же уникальная вещь», – и я Володе сказала то же… Так и получилось, что сперва «бронзовый вексель», а после уже ружье…

– Тоже – «бронзовое»?

Она молчала.

– Знаете, просто в голове не укладывается: как же так, за здорово живешь, Андреев выдал Кружилину долговое обязательство на огромную для нашего брата сумму, выдал «бронзовый» вексель, по сути – сделал мошенничество? Так ведь?..

Она потупилась.

– У папы тогда были очень тяжелые обстоятельства: ему задолжал крупную сумму дантист Гриневич, мамин хороший знакомый до брака с папой, и папа попросил меня…

– Что, о чем?

– Чтобы я попросила Володю написать вексель…

– И Андреев?

– Он очень любил меня… И всю нашу семью любил… Папа сказал: всего на одну неделю, а потом он отдаст вексель Володе обратно.

– Так, так… дальше!.. Ну, рассказывайте дальше!..

– Потом… Общество Взаимного кредита отказалось учесть Володин вексель, и папа был вынужден обратиться к одному человеку…

– Фамилия?..

– Проскуряков… Галантерейщик Проскуряков. Тот учел вексель в половине стоимости…

– Почему же нэпман Проскуряков сделал великое одолжение вашему отцу? За какие красивые глаза?..

– У него с папой были какие-то расчеты… он был должен нам.

– Но в письме Володя пишет, что вексель сейчас находится у Кошкина – москательщика, а практически – лежит в моем столе. Ничего не понимаю!.. И почему Кружилин не опротестовал вексель дантиста Гриневича?

– Гриневич, я же вам говорила, – старинный друг нашей семьи…

– Значит, вы с папой решили отыграться на зяте, или вернее, на кандидате в зятья?.. Где же у вас совесть, Кружилина?..

– Но папа же, после, выкупил вексель у Жихарева…

– Какой еще Жихарев?

– Жихарев купил вексель Андреева у Кошкина…

– Да почему же, все-таки, вексель Андреева стал ходить из рук в руки? Что Андреев – Ротшильд, что ли?

– Не знаю…

Так и есть: добрался до кульминации допроса и не сумел все же найти столь необходимый следователю «контакт со свидетелем…» Груб я, груб… Вот и расплата: замкнулась Софья Кружилина, выплакалась и ушла в себя… Теперь – слова не выжмешь… Спросила только:

– Вы отца освободите или в тюрьму отправите?

И тон совсем отчужденный, безразличный…

– Ну, зачем же!.. Если будет откровенным – освободим. Нам ведь немного надо узнать: почему Андреев застрелился? А коммерческие дела Евгения Александровича – это компетенция финорганов… Знаете что, Кружилина? Напишите отцу записку: пусть будет откровеннее, правдивее.

Она сказала со злостью:

– Ничего я ему писать не буду!.. Умел и себя и семью запутать, пускай выпутывается, как знает! А вам я больше ничего сказать не могу. Просто – ничего. Сама не знаю, не ведаю, хоть убейте!.. Мне можно идти или и меня посадите?

Ни гордости, ни вызова в голосе нет.

Только горечь.

Попросил ее зайти завтра…

– К двенадцати, Софья Евгеньевна… Я вас кое о чем еще поспрашиваю.

– Хорошо…

Ночью вызвал из камеры Евгения Александровича.

– Как самочувствие? Шпана не обижает?

Хотел было «Почему не повесились?» Но вовремя удержался.