Текст книги "Вексельное право"

Автор книги: Георгий Лосьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Камчатский окружной суд рассматривал дело в течение нескольких дней. Самообвинение подтвердилось. Был вынесен беспощадный приговор. Однако Верховный суд затребовал дело и самого Самарина в Москву, настолько все это было необычно.

И вот теперь Самарину предстоял рейс на «Свердловске», и этот рейс мог стать для него последним в жизни…

Выслушав меня, Корганов изумился:

– Позвольте! Сколько же ему годков-то?

– Шестьдесят, или чуть больше.

– Вот уж поистине: седина в бороду – бес в ребро. Ну, и камуфлет! Ведь у нас в кают-компании портрет его брата висит. На судне чуть не тысяча человек, и, представьте, такой конфуз!..

– А что особенного? Брат братом, и не нами сказано: в семье не без урода.

– Это, конечно, а все же, диковато… – Корганов поднялся с кресла. – Пройдем по судну, познакомитесь с комсоставом.

В коридоре у дверей каюты старшего механика нам встретился рослый, крепко сбитый человек, лет сорока пяти, с простым, открытым лицом. Он был одет лишь в прозрачную сетку, и сквозь нее виднелись узоры разноцветной и замысловатой татуировки, несомненно, заграничного происхождения. Японская, подумал я.

Корганов меня представил.

– Приветствую! – улыбнулся моряк. – Будем знакомы: Волков Сергей Семенович. Стармех. Вот неожиданный случай: давно хотел потолковать с юристом кое о чем. Разрешите как-нибудь заглянуть к вам?

– Когда угодно, Сергей Семенович. Между прочим: в каком состоянии главная машина и вспомогательные механизмы?

– Нормально. Все нормально. Вот примем уголек, запасемся водичкой и – полный вперед!.. Однако, извините, надо спуститься в шахту.

– Превосходный механик! – с пафосом воскликнул капитан, когда Волков, не по годам быстро и ловко, скользнул по трапу в машинное отделение. – Дело любит и упорно работает над собой.

– Именно?

– Изучает кучу языков – английский, французский, японский… Вообще, молодчина! Машина у него всегда в десятиминутной готовности, пар на марке. За своим стармехом я как за каменной стеной. Придем во Владивосток, обязательно представлю к премии… И второй механик, Литвак, тоже не подгадит. Словом, прекрасные товарищи, мастера своего дела. Ну, третий, из машинистов выдвинутый, слабоват. Ничего, поплавает, поучится у старших – человеком станет.

На следующий день «Свердловск» бункеровался.

Над палубой висела дымка от угольной пыли, и пассажиры прятались в каютах, но команда работала аврально, лихо, и лица у всех были черными. Матросы, помогая грузовой стреле, ловко орудовали огромными угольными корзинами.

– Славно работают! – невольно сказал я старшему помощнику капитана Сергееву, с которым накануне обменялся первым рукопожатием.

Но лицо Сергеева оставалось сумрачным. Он ответил с нескрываемой злобой:

– Славно!.. Скажите лучше – пьяно.

– Как?..

– А так. Волков выдал команде водку. Пока по четвертинке на брата. А Петр Степанович после аврала еще обещал добавить от себя по бутылке.

– Да что вы! С каких же доходов такие расходы?

– Не беспокойтесь, в казенный карман не полезут. Волков оплачивает. Наш стармех – человек состоятельный.

– Но ведь это нравы царских хозяйчиков.

– Эх! – махнул рукой старпом. – Побудете у нас – и не такое увидите.

Возмущенный, я разыскал старшего механика. Он принимал непосредственное участие в аврале, сам стоял на приемке корзин, перепачканный углем и совершенно трезвый.

– Да что ж тут плохого, товарищ следователь? – удивился он. – Работа каторжная, надо людей подбодрить.

– Ну, знаете ли, это не советский метод – подбадривать сивухой…

– Слова, слова, товарищ следователь! Вы уж простите, – русский человек выпить не дурак. А на море оно даже необходимо. Да вы не беспокойтесь, ребята отлично знают меру.

– Гм… А вы-то почему трезвый?

– Сердце… Сердце… Вы не смотрите на мое телосложение: с виду здоровяк, а вот сердце…

– Выздоравливайте, товарищ Волков! – сказал я с ударением: поймет ли? И все же залюбовался этим человеком: стоит на мозглом холоде, в одной тончайшей сетке; грудь, пожалуй, метром не охватишь. Семипудовыми корзинами играет, как мячиком, – так и мелькают в могучих, испещренных татуировкой руках; волосы на непокрытой голове вьются кудрями.

– Зайди вечерком ко мне, Сергей Семенович. Попьем чайку, потолкуем…

– Есть зайти!.. А ну, навались, ребята-ребятишки! Скучаю! – И с подчеркнутым восточным акцентом пропел великолепным басом: « Нэ смотри ты мой фигур, а смотри на мой походка… »

Корганов моментально отменил водку. Ни слова против.

– Вы правы, – сказал он, – это все наши чертовы морские традиции!

– Разные бывают традиции, Петр Степанович.

– Конечно, конечно…

И вместо вчерашнего оптимизма он вдруг преисполнился пессимистической горечью, стал жаловаться, сетовать на свое положение.

– Да, голубчик, вот такие у меня дела!.. Старпом – еле жив, второй – в тюрьму угодил. Третий, штурманец, недавно из училища, – несмышленыш еще. А в море сейчас – сами убедитесь – весьма прескверно. Так, говорите, сделали Волкову служебное замечание? Ха-ха-ха! – Корганов снова повеселел и опять показался мне благодушным старичком философского склада мыслей. – Хорошо! Прекрасно! Превосходно! Моряк и механик он отличный, – человек – сама простота. Как на ладони. Но…

– С «традициями»?

– Вот, вот! Изволите видеть, и меня было втянул в эту самую «традицию». Спасибо вам, что вовремя удержали… Знаете, что? Имею к вам нижайшую просьбу: поговорите, пожалуйста, с моим комсоставом. О дисциплине, о чувстве ответственности, служебном долге, ну и так далее… И построже, построже, пожалуйста! Ведь такое удачное сочетание: моряк, штурман и… следователь. Значит, и терминологию нашу знаете и корабельные порядки-распорядки. Очень обяжете, голубчик, а?..

Что за чертовщина? – думал я, спускаясь по трапу на шаланду, чтобы дать телеграмму во Владивосток (радист «Свердловска» все еще пребывал на берегу).

Что за капитан? Ни капитанской лаконичности, ни принципиальности, ни уверенности. Флюгер какой-то. Но с комсоставом у него действительно положение пиковое…

По швартовому концу двигалась здоровенная рыжая крыса.

Этого еще не хватало! Крысы уходят на берег – плохая примета. Тут не пустое суеверие, достаточно распространенное среди моряков: крыс гонит с корабля инстинкт, «шестое» чувство.

Возвращаясь на родину после зимовки, птицы пролетают тысячеверстные расстояния без компасов и опускаются именно там, где они были когда-то птенцами. Собака воет в предвидении несчастья. Курица пурхается в пыли – быть дождю. Если волк катался по снегу – охотник, возвращайся домой: будет буран! Лошадь нипочем не идет вброд через реку, чуя большие глубины, и, напротив, безбоязненно шагает в таких местах, где человеку мнится опасность.

Инстинкт… Звериное чувство, утраченное человеком окончательно с тех пор, как он облачился в штаны и рубаху…

По набережной ходил сторож-охранник. Я спросил его, много ли крыс ушло со «Свердловска».

– Не дивно, – ответил тот, наверно, помор или сибиряк. – Однако, идут помалу. И чево им тут нужно? Хлеб с пакхаузов уже повывезли. Только ящики с консервами остались, а банку, известно, не прогрызешь…

Я поднял палку и запустил ею в крысу – авось, повернет обратно, на судно. Крыса сорвалась в воду, но, вынырнув, продолжала курс на берег.

– Н-да-с!..

Приняв топливо и пресную воду, Корганов пошел в море.

Вопреки прогнозам, только что бушевавший шторм прекратился. Океан гнал пологие волны. Дул ровный, потеплевший ветерок, и небо, ставшее безоблачным, сияло голубизной совсем по-летнему. Берега, от которых мы с каждым часом уходили все дальше, долго еще просматривались пятнами нежных акварельных тонов…

Я окончательно перезнакомился с комсоставом и с командой «Свердловска». В общем, кажется, капитан не переоценивает: люди неплохие. Расторгуев и те его однодельцы, которых придется еще допрашивать, – не в счет. Как водится, в семье не без урода. А есть здесь и прямо замечательные парни. Например, комсомолец Дорогин, кочегар Казанцев. Да и Волков – чем плох?..

Он долго сидел у меня в каюте. Пришел уже не в сетке, а в добротном синем костюме. При всем параде, так сказать. Оказалось, весь свой век проплавал. Еще десятилетним мальчишкой-юнгой, «зуйком», как их называли, ходил на старинных беломорских промысловых «раньшинах».

Сказал:

– Многое повидал на белом свете. Был в Норвегии, Швеции, Дании, в Японии и в Китае. Ходил в Америку, Португалию, Англию, а о Германии и говорить нечего – раз десять побывал. Даже, представьте себе, в Австралию черт носил. Но потом, после Октября, решил твердо: хватит! Больше на иностранную землю – ни ногой! Теперь для нашего брата, старого моряка, и на родине места хватает, есть где развернуться. Одни географические открытия чего стоят. Да и некогда бродяжить. Я ведь в оккупацию в Архангельском подполье был, а после во Владивосток перебрался. Архангельцы для связи послали, да так и остался у партизан: выколачивал из Приморья интервентов и белых.

– Вы ведь не в партии, Сергей Семенович? Почему, простите за нескромный вопрос?

– Да, собственно, нипочему. Так, леность… А биография у меня – дай бог каждому! Однако собираюсь вступить, – нужно же. Человеку с такой биографией в итоге жизни без партии – нельзя. Может, я не прав, товарищ следователь, вы откровенно скажите, прямо…

– Да, пожалуй, правильно, товарищ Волков. Но… ладно, уж если прямо – то прямо…

– Что – «блох» из меня еще надо выколачивать? – улыбаясь, перебил механик.

– Надо.

– Сам знаю… Да не могу справиться. Нет-нет, а прорвется старая закваска. Еще от прежних хозяев, черт их забодай! Как нас воспитывали при царе-кесаре? Нас, моряков-специалистов, хозяева баловали. Купец Окладников – из беломорских воротил – своим капитанам да и механикам бесплатно дома строил и дарил.

– Что же вы от такой благодати в большевистское подполье подались?

Волков в изумлении воззрился на меня.

– И вы спрашиваете! Я же потомственный пролетарий. И дед и отец – слесаря. Куда ж мне? С интервентами, что ли? Нет уж, увольте! В Октябрьскую сколотил я революционную группу и захватил окладниковский пароход. Пришел в порт, в ревком: пожалуйста, товарищи, берите, пользуйтесь! Об этом случае тогда писали в газетах. До белых я так и плавал на этом шипе, а после переворота господина Чайковского ушел к Павлину Виноградову. Слыхали про такого? Геройский был человек!.. Вот такая моя биография. Но «блох» во мне еще много, сознаю. Взять, хотя бы, эту историю с водочкой. После вашего замечания я поразмыслил: откуда во мне это? Дескать: робь, братцы, ставлю за свой счет три ведра. Купеческое воспитание… И стало мне стыдно. Не так чтобы очень уж, а все ж не по себе…

Он болезненно поморщился.

– Вот жду не дождусь, когда к нам замполита пришлют. Чтобы было с кем поговорить, посоветоваться…

– Да, замполит нужен, – ответил я. – Сергей Семенович, вы моряк бывалый. Скажите, какого вы мнения о Петре Степановиче?

– Корганов человек золотой. И судоводитель очень грамотный, таких в бассейне раз-два и обчелся. Но администратор слабый. Добряк.

– Верно подмечено. А старпом?

– Ну, что ж сказать о старпоме… Во-первых, больной вдребезги. И знает, что жить осталось всего ничего. Во-вторых, прошлая жизнь сложилась неудачно: служил на царском флоте, старший лейтенант, дворянин, потом у белых командовал миноносцем…

– Что-о-о? У белых?..

– А что ж? Жизнь – штука хитрая: то вознесет до клотика, то трахнет до жвакогалса. Так и с нашим старпомом. Правда, с белыми за границу он не ушел, остался во Владивостоке, отсидел там сколько-то в советском фильтрационном лагере. Ну… освободили, допустили к плаванию. Однако капитаном ему никогда не бывать. Отсюда и зол на весь свет. Знает, что скоро умрет, а судна не дадут. И правильно: чем черт не шутит – возьмет да и даст драпа, хотя бы в Японию…

– Ну, уж это вы загнули…

– Чужая душа – потемки! Особенно белогвардейская. Если будет на Корганова лить помои, вы ему особенно не доверяйте. Спит и видит: сбросить Петра Степановича, а самому, хоть перед концом, в капитанской каюте пожить, походить с четырьмя нашивками. Семьи у него нет, человек одинокий. В общем, простите, не мне вас учить, а все же вы с Сергеевым поосторожнее… – И Волков добавил многозначительно, полушепотом: – Им уже интересовались. Со мной была беседа, как со старым партизаном. И еще кое-кого вызывали…

– Спасибо, учту.

Очень неодобрительно отозвался Волков и об арестованном втором помощнике капитана Расторгуеве:

– Одна слава что – моряк! Сачок и заядлый спекулянт. Раньше он суперкаргом ходил. Бывал в Японии и вообще… очень подозрительный тип. Со штурманами Петру Степановичу не повезло. О третьем, Рулеве, что рассказать? Пока нечего. Мальчонка! Еще не определился в жизни. А вот расскажу я вам о лучших людях нашего экипажа. Начну с матроса Дорогина…

Много интересного и хорошего рассказал мне о людях «Свердловска» механик Волков…

Через два дня у меня уже был собран большой материал о преступных делах Расторгуева. Волков очень помог мне в расследовании – сообщил некоторые факты его спекулятивной деятельности, охарактеризовал соучастников и сослался еще на двух свидетелей, коих можно было допросить во Владивостоке.

– Почему вы раньше не рассказали, где следует, о Расторгуеве?

– Эх!.. Вы же моряк, сами знаете о старой морской традиции: «На службу не напрашивайся, от службы не отказывайся». Говорят, адмирал Ушаков после знаменитой встречи на острове Корфу с Суворовым это изречение приказал вырезать большими буквами на батарейных палубах флагмана. А ведь если вдуматься, – прекрасные слова! Обязывают к скромности и к дисциплине. У нас, моряков, так: сам с доносительством не высовывайся, но если спросят – выкладывай все начистоту.

Мне оставалось только сказать:

– Гм…

Эту «традицию» я очень хорошо знал и часто сталкивался с ней в работе. Впрочем, не только на флоте. Ведь и до сей поры живет поговорка: «Моя хата с краю». Таких любителей глядеть на мир сквозь щели своего забора немало и поныне, но на допросах они – словоохотливы и откровенны.

К сожалению, часто бывает слишком поздно…

Я отпустил Волкова и вышел проветриться на палубу.

Шел третий день рейса.

Пароход, оставляя за собой пенную борозду, легонько покачивался на длинных и пологих волнах, которые пригнал сюда шторм…

Безветрие и яркое солнечное небо выжили пассажиров из твиндеков и кают на прогулочные галереи. Еще многолюднее было на баке и на юте. Где-то звенела мандолина; приятный тенор пел:

 
Ты баюкаешь нас в тихой гавани,
Катишь грозный вал в дальнем плавании…
 

На открылке ходового мостика стоял Корганов – выбритый, сверкающий золотом шинельных пуговиц и капитанских нашивок. Он приветливо махнул мне фуражкой, и я поймал на себе несколько любопытных, изучающих взглядов.

Подошел вахтенный матрос.

– А я вас везде ищу: капитан приглашает кофий пить.

– Познакомились с народом? – помешивая ложечкой в стакане, спросил Петр Степанович. – М…да-с! Интересная на «Свердловске» сложилась ситуация. Пассажиры прелюбопытные. Взять, хотя бы, этого самого Самарина. Четыре человека с ним. Охрана. А гражданку Березницкую вы не видали еще? Интереснейшая, доложу вам, барышня-девица! Не красавица, нет, но есть в ней что-то этакое… – Он щелкнул пальцами. – Французы называют особым словечком: шарм. Проработала в Магадане три года не то парикмахером, не то артисткой. Огребла кучу денег – вон у меня ее чемодан. – Корганов показал кивком головы под письменный столик. – Как вы думаете, что в нем? Деньги, голубчик! Деньжища! Дамочка эта после выхода из Магадана еще до прошлого шторма появилась на полуюте в нетрезвом, понимаете ли, состоянии и стала швырять за борт купюры. Кричит: «Наплевать мне на деньги! Меня за все сокровища мира – не купить!» И пустилась в пляс. Ну, думаю, сопрут денежки у нее. Вызвал к себе и стал журить, а она глазками стрельнула: пиф-паф! – и ушла, словом не обмолвилась. Спустя полчаса появляется снова, с чемоданом, и заявляет: «Возьмите, папаша, мой чемодан к себе на хранение, а то пропью все, прогуляю с кавалерами. Натура у меня такая веселая…» Что оставалось делать? Вызвал предсудкома, открыли чемодан – доверху набит деньгами. Ну, опечатали. Вот и лежит тут… А Березницкая сейчас, кажется, с судовым радистом сошлась, с Серафимовым. А раньше с этим самым Расторгуевым фигли-мигли крутила…

– А не мешает этот новый альянс работе радиста?

– Ну, что вы! Серафимов холост, пусть себе развлекаются…

Я поблагодарил за кофе и ушел к себе.

На корабле все еще веселились. Кто-то плясал, и гулкий дробот кованых сапог сыпался по железной палубе, как шрапнель.

Утром следующего дня вспомнилось, что еще не потолковал со старпомом Сергеевым.

Тот старательно чистил зубы перед умывальником. В комнате был беспорядок, иллюминаторы задраены наглухо и воздух тяжелый.

– Ах, это вы… Извините, сейчас!

Прополоскав рот, надел китель и застегнулся на все пуговицы.

– Вероятно, по делу Расторгуева? Вряд ли смогу что-либо добавить к магаданским показаниям. Слишком мало я знаю Расторгуева и о делах его не осведомлен.

– Да, нет, просто решил зайти – побеседовать. Как вы себя чувствуете?

– Спасибо! Сегодня терпимо: погодка опять балует. Меня только в шторм ужасно ломает: чахотка капризна.

– Врач-то у вас бывает во время приступов?

Он ответил желчно:

– А, что врач, когда «добро» на тот свет уже получено! Да и врач наш…

– Из породы коновалов? Да сядьте вы, ради бога, и бросьте эту ненужную официальность!

– Спасибо… Нет, врач он знающий, но легкомысленный, как мальчишка. Давно утратил авторитет.

– Пьет, что ли, распутничает?

– Нет, просто не сумел себя поставить. Вот вам типичный случай. Не успели мы выйти из Владивостока, как заключил дурацкое пари со вторым механиком Литваком: за один присест сожрать две килограммовые банки консервированного винограда…

– И одолел?

– Нет, конечно!

Я перевел разговор на другую тему. Похвалил капитана Корганова.

– Говорят, знающий моряк и человек отзывчивый?

Вопрос был примитивно провокационный, но Сергеев тотчас скривил худое, изможденное лицо.

– За это самое добродушие его уже с трех кораблей выгоняли. Подождите до вечера: сегодня суббота, и вечером весь пароход будет пьян в лоск… Добродушный!.. Команда распущена, комсостав бесконтролен – случай с Расторгуевым живой пример. Пассажиры пьют без просыпу… Я бы навел порядок, да вот… Смерть позывные показывает. Публичный дом, а не морское судно! «Папаша» он, а не капитан!

Сергеев разгорячился, вскочил и вдруг захлебнулся в припадке неистового сухого кашля. Бросившись на койку, он уткнулся лицом в подушку. По наволочке поползло красноватое пятно.

Я вышел из каюты с тяжелым чувством: дернул же меня черт за язык!

Услав матроса за врачом, я прошел в пассажирский салон. Буфетчик действительно бойко торговал различными напитками. По галерее слонялось несколько подвыпивших пассажиров.

Перехватив по пути третьего помощника капитана, который обычно ведет на корабле пассажирскую часть, я строго спросил:

– Почему разрешаете пьянку на судне, товарищ Рулев?

– Не знаю, что и делать! Я запрещаю, но капитан и стармех махнули рукой на буфетчика. Он никого не слушает, никому не подчиняется…

После разговора с «третьим» я в полутемном пассажирском коридоре неожиданно наткнулся на знакомого военного с ромбом на петлицах.

– Барабанов?..

– Он самый… Я слышал, что и ты здесь, да все не собрался отыскать… А ты зачем здесь?

– В командировке. А ты?

– Тоже по долгу службы: начальник спецконвоя при этом Самарине…

Чекиста Барабанова я хорошо знал по Владивостоку: умница, химик по образованию, живой, подвижный человек…

– Неужели нельзя было послать кого-нибудь? Ну, без ромба, что ли?

– Нас, брат, трое. Есть и без ромба. Арестант уж такой чрезвычайный, а вообще – прекрасный старикан! И как только его угораздило?.. Ну, пойдем, познакомлю.

– Нет уж, потом как-нибудь. Лучше прогуляемся.

– Эх!.. – вздохнул Барабанов. – Пьяная лавочка, а не корабль. Ладно, пойдем, посмотрим!..

Палуба была заполнена пассажирами. На полуюте, образовав круг, столпилось человек сорок. В кругу под гитарный перебор и две мандолины отплясывали лезгинку какой-то восточный человек и яркая блондинка, умело подкрашенная и, несомненно, тоже под градусом. К танцорам тщетно пытался пробиться молодой морячок.

– Радист Серафимов, – шепнул мне Барабанов. – Похоже, что и этот пьян.

Серафимов бесцеремонно расталкивал зрителей и кричал:

– Кланька! Кланька! Сейчас же в каюту!

От толпы отделился здоровенный детина и враскачку направился к радисту.

– Взгляни повнимательнее на этого субъекта, – улыбнулся чекист. – Ни дать ни взять – Филька Шкворень из шишковской «Угрюм-реки». Как бы он не накостылял шею этому радио-Отелло!..

«Филька Шкворень» подошел к радисту и мрачно осведомился:

– Тебе, што, больче других нужно?

Радист, отталкивая его, продолжал кричать:

– Кланька, Кланька! Прочь отсюда! Тебе говорю, прочь! Иди в каюту!

Верзила поднес к его лицу могучий волосатый кулак.

– Оставь женчину! Выматывайся отсель сам, пароходский, а то будешь зубы три дни разыскивать.

Назревал скандал. Барабанов встревожился.

– Черт дикий. Отделает Серафимова под лазарет, а второго радиста на судне нет… Вмешаться, что ли?

Мы стояли на ботдеке. Боцман и матрос из брандспойта окатывали палубу, и я решил использовать ситуацию.

– Боцман, дайте струю под ноги вон тем петухам!

Боцман скользнул взглядом по четырем нашивкам на моем кителе.

– Есть!

И не без удовольствия выполнил распоряжение.

Когда «Отелло» и «Филька», подпрыгивая, бросились в стороны, боцман, уже по собственной инициативе, ударил тугой струей по всему полупьяному кругу. Ют мгновенно опустел, остались только восточный человек и его партнерша. Они громко возмущались.

Я опустился с ботдека и подошел к блондинке.

– Ваша фамилия Березницкая?

– Да, Березницкая… А что?

Она смотрела, прищурясь, чуть вызывающе.

– Завтра в четыре часа зайдите в каюту второго помощника капитана.

– А что я там забыла?

– Вы позабыли, что снабжали деньгами спекулянта Расторгуева. Хочу об этом напомнить…

Рот ее открылся. Она беспомощно оглянулась, отыскивая кого-то, – быть может, восточного человека, быть может, Серафимова.

Потухшим голосом сказала:

– Хорошо.

На следующий день мы с Барабановым снова делились впечатлениями о «Свердловске».

– Манилов в морском издании, – сказал Барабанов про капитана. – Распущены все до безобразия! Действительно, «папаша», как говорит этот чахоточный. Бабы снабжают жулика деньгами для спекуляции, а капитан устроил у себя в каюте камеру хранения. Буфетчик оптом и в розницу спаивает народ, словно дореволюционный шинкарь, а капитан поощряет сукина сына! Уши корабля – радиорубку – заложило сомнительной любовью…

– Знаешь, на всем этом фоне отрадное впечатление производит старший механик Волков. Правда, и он не без греха, любитель «традиций», но в общем – человек прямой, честный, бывший партизан.

– Видал… Черт его знает! А ты до «Свердловска» был с ним знаком?

Я не успел ответить. В каюту вошло несколько человек.

Первым торжественно шествовал стюард пассажирского салона с подносом на вытянутых руках. На подносе стояло мельхиоровое ведерко, из которого выглядывали бутылочные головки.

– Коньячок-с… Холодненький! – угодливо склонясь, проговорил стюард.

За его гибкой спиной стоял уже известный мне буфетчик, далее перешептывались две напудренные девицы, в одной из них я узнал Березницкую. Группу замыкал неопределенных лет человек в новеньком, но очень помятом костюме мышиного цвета.

– Неси закуску! – приказал стюарду буфетчик, умело сервируя столик.

Мы с Барабановым еще не опомнились от этого зрелища, как человек в костюме протянул руку.

– Заборский, Исидор Иосифович! Судовой врач. Очень приятно!..

Наконец я пришел в себя. Не подавая руки, ответил:

– Не разделяю ваших эмоций. К знакомству сейчас не расположен. Тем более, что в меню этого обеда, кажется, не включен столь любимый вами консервированный виноград.

Заборский был человек интеллигентный и понятливый: он немедленно ретировался.

Я обратился к Березницкой:

– Сколько помнится, наше свидание было назначено на шестнадцать часов, а сейчас только полдень. Вы слишком торопитесь…

Когда мы остались в каюте втроем с буфетчиком, я открыл коньячную бутылку и, налив полный стакан, поднес ему.

– Вот так-то лучше. Без лишних людей, – подмигнул чекист. – Ну, начнем с тебя, дорогой товарищ. Пей, не стесняйся, – свои люди!

Буфетчик попятился к двери.

– Что вы! Я при исполнении служебных обязанностей не пью-с…

– А почему вам взбрело в голову, что мы будем пить при исполнении служебных обязанностей? – спросил я. – И что это за торжественный обед с дамами? Сами выдумали или Березницкая?

– В рассуждении услужить хорошим людям…

– Так… Выстрел направлен верно, гражданин Калугин, только малость обнизили. Ну, вот что: торжественный обед отменяется. Обедать мы будем в кают-компании на общих основаниях. Дальше: запрещаю продажу спиртных напитков на судне. Поняли? Никому! Без всяких исключений. Сложите все свои бутылки в винный погреб, в присутствии председателя судового комитета закройте погреб на замок и ключи доставьте мне. Я их опечатаю своей печатью. И не вздумайте хитрить: если увижу хоть одного пьяного, вы будете арестованы. Немедленно!

– Помилуйте-с, за что же…

– За соучастие в спекуляции Расторгуева.

– Я?

– Вы.

– Оно конечно, – вздохнул Калугин. – Один бог без греха-с…

– Вот и давайте равняться на бога. Уносите все, а в шесть утра явитесь ко мне.

– В шесть утра?..

– Отправляйтесь!

Барабанов грустно посмотрел на мельхиоровое ведерко, уплывавшее из каюты, потом перевел взгляд на стакан с янтарной жидкостью, понюхал и скорчил гримасу.

После общего обеда он ушел к своим.

Березницкая явилась точно в назначенное время. Она держалась скромно и просто, рассказывала все, что ей было известно о Расторгуеве, и когда я предъявил ей статью сто седьмую, заплакала.

– Ничего, погрустите немножко, – напутствовал я. – О вашем веселом образе жизни слишком много говорят на корабле. На ваш чемодан, где лежат деньги, я пока что наложу арест. Статья сто седьмая предусматривает конфискацию имущества…

Замки от винного погреба были опечатаны. На корабле наступила трезвость.

Вечером ко мне постучали.

Вошел веснушчатый паренек лет девятнадцати, суровый и сосредоточенный.

– Матрос первого класса Тимофей Дорогин. Комсомолец…

– Проходи, Тимоша, садись!

– Слыхал разговор сегодня. Буфетчик со старшим коком беседовал.

– Ну, и что же?

– Кок говорит буфетчику: «Ты, Калугин, расторгуевские балыки да копчености убирай с камбузной кладовой. Мне, говорит, вовсе ни к чему с этой язвой объяснение в любви иметь…»

– С какой язвой?

– Про вас это он…

– Значит, кок тоже участвовал в деле Расторгуева?

– Нет, только на хранение принял. Я не хотел говорить – знаете, как у нас водится…

– Знаю: традиция… Комсомольская совесть заставила?

– Да.

– И много у них товару?

– Не менее двух тонн. Грузили под видом судовой провизии, а только никто эту провизию на столе не видал – ни пассажиры, ни команда… На Колыме-то всякую снедь за спиртное можно нипочем взять, а во Владивостоке – ого! Побегать надо…

Дорогин был прав: с продуктами во Владивостоке было туговато.

– Сколько вас, комсомольцев, на «Свердловске»?

– Десять человек. Своя организация имеется…

– Это ж сила, Дорогин!

– Какая там сила! Кто с нами считается?

– Огромная сила. Я ведь тоже бывший комсомолец. Двадцатого года комсомолец. Мы, брат, такие дела творили…

– Ну, в то время, конечно… Я читал. А теперь – другое. Только и подвига, что пассажирскую блевотину швабрить.

– Получается, что у нас было: «Погибаю, но не сдаюсь», а у вас: «Настроение бодрое, идем ко дну». Так, что ли?

Вошел Барабанов.

– Чего смеетесь, граждане?

– Да вот комсомолец Дорогин о подвигах тоскует.

– А что ж! Очень хорошо! – Голос чекиста стал строгим и серьезным. – Правильно, дорогой товарищ Дорогин! Человек всю жизнь должен думать, мечтать о подвиге. А когда придет время – свершить этот подвиг. Свершить скромно и так, чтобы сам не догадывался. Это и называется – большевик, коммунист… Вот что, следователь, мне бы нужно побеседовать с радистом, а там в каюте у него эта дама ревмя ревет. Ты ее довел до слез?

– Каюсь…

– Бессердечный мужчина! Такого штурмана наш капитан и дня бы не стал держать… Слушай, Дорогин: сходи-ка, дружок, за радистом. Сейчас у него, кажется, сеанса нет. Пригласи его сюда.

– Есть!

Радист пришел мрачный.

– Что у вас нового, Серафимов?

– Только что получил штормовое предупреждение. В проливе Лаперуза десять-одиннадцать баллов…

– Ого! Капитану доложил?

– Все сделано. Капитан на мостике. Боцман тянет на палубе штормовые леера. Товарищ следователь… Вы уж меня простите, я о своем: что будет Березницкой? Она ведь моя невеста…

– Зачем вы так торопитесь, Серафимов? Мало ли встреч бывает на море.

– Нет, тут другое… Она плачет, а я места себе не нахожу. Работа на ключе требует спокойствия.

– Сколько тебе лет, радист?

– Двадцать один.

– М-да… Серьезный возраст. Ну, можешь работать спокойно!..

В следственном процессе до сей поры существует одна довольно нелогичная, чтобы не сказать больше, мера пресечения. Это – подписка о невыезде. Если глубоко вникнуть в эту «меру», то невольно подумается: на кой черт этот нравственный замок, практически бесполезный и рассчитанный лишь на человеческую совесть?

Но, если уж рассчитывать на совесть, то незачем скреплять договор следователя и подследственного каким-то нелепым долговым обязательством. Прохвост все равно сбежит, хоть завязывай его десятком нравственных векселей, а честный человек… Что ж, честному человеку достаточно и слова.

Подписка о невыезде – излюбленная «мера пресечения» – существует очень давно и, может быть, когда-то, в малограмотной России имела значение. А теперь, когда неизмеримо выросло сознание масс, в обществе людей, строящих коммунизм, это – своеобразный процессуальный анахронизм, и давно следует от него отказаться, как сделал наш советский суд, исключивший из процесса всякие присяги и подписки…

Я достал из дела Расторгуева подписку о невыезде, отобранную у Березницкой.

– Отдай, пусть порвет…

Радист просиял.

Барабанов долго читал ему какие-то телеграммы, которые следовало отправить.

Пароход основательно покачивало, я задремал и не слышал, как оба ушли из каюты.

Проснулся, будто выкинула меня на пол рука великана. Каюта ходила ходуном. На полу валялись осколки графина, ползал мой чемодан, внезапно получивший свойства современной кибернетики. В щель плохо закрытого иллюминатора море поддавало снопы колючих брызг.

Довернув барашки иллюминатора, я бросился на палубу, но вместо открытого горизонта увидел справа и слева гороподобные волны, доходившие до клотиков.