Текст книги "Вексельное право"

Автор книги: Георгий Лосьев

В последних лучах солнца силуэтно я увидел Констанова. Он метался по вагонным крышам и бесполезно щелкал револьверами, а за ним гнался, тоже прыгая с крыши на крышу, наш агент Стасик Букаловский, комсомолец. Его звали «сыщик с усиками», и Стасик тоже щелкал пустыми револьверами, а когда и я принял на локоть свой наган, – было уже поздно.

Констанов прыгнул с крыши, сломал ногу, но сумел еще подползти к тормозившему составу и положил свою лохматую голову на рельс…

И все же самое страшное в этой истории было впереди.

Когда все кончилось, начальник заглянул к нам.

– Зайди ко мне, ББ!

В кабинете сказал сумрачно:

– Зря!

– Что зря, Викентий Юзефович?

– Все – зря. В окружной суд пришла телеграмма кассационной коллегии Верховного суда: приговор Констанову, Булгакову, Завьялову отменен. Дело переквалифицировано на 74 статью, как злостное хулиганство, и каждому определили по пяти лет…

Это и было самым страшным. Я даже сказал:

– Значит, убийцы… мы?

А наблюдающий за нашим учреждением народный следователь Танберг изрек:

– Тетка Фемида должна шагать вровень не только с часами. Эта чертова красавица, с мечом и весами, должна себе глазки развязать и не только в формуляры заглядывать, но и в сердце смотреть… Оно же – совсем не простая штука, человеческое сердце. Оно и на баррикады человека ведет, и на преступление…

– Видите ли, – начал было я, – при создании объективно благоприятных условий для субъекта, склонного к преступлению…

Следователь нервно замахал руками:

– Вот-вот. Даже говорить по-людски не можем! «Объективно благоприятные условия для субъекта, склонного…» Ведь вы делаете нужное, хорошее и благородное дело, инспектор. Зачем же вам эта книжно-канцелярская тарабарщина? Речь ведь не о Констанове и Булгакове, а о том московском чинуше из кассационной коллегии, что расстрельное дело промариновал больше месяца и не удосужился хоть пару строчек за казенный счет послать сюда! Заглянуть бы в его собственное, заросшее мхом, черствое, как ржаная корка, поганое сердце! Сами мы из моральных босяков, из хулиганишек «с запросами» сотворили бандитов по всей форме!

Вот я и заканчиваю этот совершенно мемуарный рассказ.

За окном распевает свои песни февральская вьюга, и снег – всюду, как в тот памятный декабрьский день тысяча девятьсот двадцать пятого года.

И хотя на том месте, где стояла старая новониколаевская тюрьма, сейчас вознесся огромный домина речного училища, мне все мерещится пустынный двор домзака и пять трупов, одетых в форму, с пустыми кобурами на боку, и мертвый бородач в тулупе…

ВЕКСЕЛЬНОЕ ПРАВО

С того жаркого июньского дня, когда в нашем городе покончил с собой сверстник моей комсомольской юности Володя Андреев, прошло почти сорок лет…

Сейчас уже и дело «О самоубийстве судебного исполнителя Андреева» сожжено, как «не представляющее архивно-исторического значения», и могилы, в которую мы тогда опустили Володино тело, не существует: «волны жизни» размыли старое городское кладбище и нынче тут – парк.

В полдень шныряют по аллеям на педальных автомобильчиках пятилетние наследники нашего полустолетия и гудят в резиновые груши-сигналы, а вечером приходят на свидания юноши и девушки, сильные, здоровые, красивые и такие непохожие на нашу комсомольскую юность, с ее классовой сторожкостью, молодежным туберкулезом и наганом в подпиджачной кобуре.

Все течет, все меняется.

Я прихожу в бывшую кладбищенскую рощу ежегодно – двадцать второго июня.

В этом дне в памяти моей слились два события – одно грозное и всеобъемлющее для человечества – война.

Второе – крохотное, не замеченное никем, кроме нас, «должностных лиц»: двадцать второго июня тысяча девятьсот двадцать шестого года застрелился Володя Андреев.

Сейчас на том месте, где была могила, все еще стоят березы-близнецы, под которыми мы закопали Володю. Только тогда березки были юными, гибкими и стройными, с нежной бархатистой кожицей, а теперь стали могучими и несокрушимыми, и кора их покрыта глубокими морщинами зрелости.

Я долго смотрю на близнецов, воскрешающих во мне давно минувшее время, смотрю и думаю: вам повезло, березы. Повезло больше, чем нам, людям. Хоть вы и не молоды, но ведь весна у вас – каждый год. А у человека весна бывает только раз в жизни. И я вспоминаю об одной человеческой весне: о весне Володи Андреева, которая оборвалась вместе с летним тополевым пушком в двадцать два года.

Почему это случилось?

Мы, работники угрозыска, хорошо знали Андреева: он часто помогал довершать экономический разгром нэпманов, изловленных на разных жульничествах.

Это был замечательный парень, в шестнадцатилетнем возрасте уже повоевавший добровольцем Красной Армии; честный, прямой и правдивый. Он совершенно не представлял себе какого-либо компромисса. На комсомольских собраниях, когда братва обсуждала чье-нибудь «персональное» дело, Андреев требовал:

– Исключить!.. Я не представляю, как можно быть комсомольцем, носителем идей будущего и в собственной среде терпеть примазавшуюся вонь!..

Это не было рисовкой или пуританством. Нет, Володя действительно не представлял себе, что можно ограничиться выговором за такие штучки, как бытовая связь с нэпманами, обман девушки или жульничество, даже самое размельчайшее.

– Тебе бы волю дать – ты, наверное, всех бы к стенке! – как-то пошутил я с Володей.

Но тот ответил серьезно:

– Зачем же к стенке?.. Пусть живут. Все равно принесут обществу какую-нибудь пользу… Только мне представляется совершенно несовместимым – комсомол и негодяйство!.. Пусть себе негодяй живет… в общей среде, а нам – не надо…

– Но ведь можно перевоспитать человека?

Володя ответил хмуро:

– Наверно, можно и перевоспитать… Но сейчас такое время: нэп нашим людям проверку делает. Как на фронте. А воспитывать будем потом – когда страна твердо встанет на ноги…

– Поэтому всех «спотыкающихся» исключать?

– Да. Нам «хромых» не нужно…

Я чуть не сдружился с Володей Андреевым: оба были заядлыми охотниками. Но дружбе помешал один странный случай, происшедший именно на охоте.

Дело было так. Все охотники знают, что добивать подранка, уже попавшего в твои руки, – дело неприятное. И повелось извечно: особо ценятся среди нашего брата, охотников, «чистые выстрелы», когда битая птица комом летит с неба и стукается оземь уже мертвой…

Но бывают подранки. И их надо добивать. И, конечно, пользоваться ружьем (на суше) в таких случаях – не по-охотничьи…

Делается так: зверя – ножом прикалывают; птицу просто – о пенек или – перышко в сочленение позвонков с головкой.

И каждый охотник это умеет.

А вот Андреев – не смог однажды.

Были мы на охоте вместе. «Сидели» в разных углах большого озера, а вокруг – займище: кочкарник, лабзы, зыбуны… Вдруг – кричит Володя благим матом. Я всполошился: что стряслось?.. Уж не провалился ли в болото? Такое, хотя не часто, но случается…

Путаясь ногами в кочкарнике, я поспешил на помощь… Но оказалось – ничего чрезвычайного: просто надо добить подранка.

Стоит Володя, а у ног его агонизирует крупная утка… бьется, трепещет, а помереть никак не может.

Я опешил:

– Позволь… а сам?

– Патроны у меня кончились…

– Да при чем тут патроны?

Не ответив, стал Андреев закуривать. Достал кожаный портсигар, спички. Чиркал, чиркал – не зажигается спичка: руки Володины, как говорится, ходуном ходят…

Я переспросил:

– Не умеешь, что ли?

Андреев ответил глухо:

– Не… могу… Птица мучается… а я – не могу…

Тогда я освирепел, стукнул утчонку башкой о ствол ветлы. Не просто с безразличием, а со злостью стукнул, и очень обиделся: следовательно, этот тип считает меня морально хуже собственной персоны?.. Что он: владетельный маркиз? А я ему за егеря?.. По кочкам заставил сломя голову пробираться… Веселенькое дело!

Вот такой получился у нас охотничье-психологический «нюанс».

– Считаю тебя, Андреев, не охотником, а старорежимной институткой!.. Сопля ты, а не мужчина!..

Выругался я, плюнул, и ночевали мы порознь – в разных стогах… Только у меня костер скоро погас, а у Андреева все горел. До рассвета…

И больше мы вместе на охоту не ездили.

Тогда мне не верилось, что можно на фронте ходить в атаки и врага штыком – в горло, по самый «хомутик», или валить наступающие цепи пулеметными очередями, а в мирное время сентиментальничать над подстреленной уткой, которую от сотворения мира предоставлено человеку кушать…

Но позже в жизни я встречал не однажды и не дважды людей, которые не могли зарезать курицу или утопить котят. И – странное дело – они, эти сверхчувствительные люди, были фронтовиками… А двое – каперанг и полковник – даже орденоносцы…

Так вот – наша дружба не состоялась.

И в этом же году Володя Андреев покончил с собой.

Он выстрелил в рот из охотничьего ружья картечью, нажав пальцами босой ноги на связанные проволокой спусковые крючки двустволки, и смерть его была мгновенной, но страшной.

Мы все очень удивились, услышав телефонный звонок из отделения милиции. Андреев – и смерть?.. Пустить себе в голову заряд картечи, именно теперь, когда миновала военная гроза, жить стало легче, интересней?.. Нелепица, абсурд какой-то!..

Однако наш начальник активно-секретной части Николай Аркадьевич Раскатов напомнил прошлогодние стихи Маяковского:

 
…подражатели обрадовались: бис!
Над собою чуть не взвод
Расправу учинил…
 

Но ведь это – о Есенине. О поэте, трагически заблудившемся меж трех сосен времени… И о буржуазных болванах-подражателях.

А тут – Володя Андреев. Совсем не поэт. И не буржуазный болван, а хороший, сто раз проверенный комсомолец, еще мальчишкой познавший на фронте цену жизни…

Он никогда и ни с кем не говорил о смерти.

Мне это казалось абсолютно невероятным – самоубийство Андреева. И – тем не менее – застрелился.

Это произошло днем и в мое дежурство по уголовному розыску. И мне же пришлось «поднимать мертвое тело».

Когда мы с нарследователем Танбергом и судейским начальством Володи приехали на место происшествия, в квартиру, где жил Андреев с матерью, оказалось, что Володину маму уже отправили в больницу. Приехавший раньше нас судебно-медицинский эксперт Виноградов «порадовал»:

– …Полный паралич с потерей речи… Ну, может быть, еще дня два-три протянет, однако допрос абсолютно исключается… К тому же она – неграмотна… Представьте: этот сумасшедший мальчишка чуть не на глазах у матери!.. Домохозяйка рассказывает: когда грохнул выстрел, они обе кинулись сюда, в эту комнату. Ну и, разумеется, – мать как подкошенная – на пол, и – язык не ворочается… Я ее прослушал: сердце никуда не годится… Так что полагаю – завтра, послезавтра – «ад патрэс»… Что поделать? Мать есть мать, а зрелище прескверное. Давайте я вам сразу заключение накатаю… Все совершенно ясно – бесспорное самоубийство путем выстрела из огнестрельного оружия, и, если не настаиваете, во вскрытии трупа никакой нужды нет.

Медэксперт сел «катать» заключение, а мы с Танбергом начали осмотр места происшествия. И нас поразило убожество жилья. В комнатушке Андреева стояли: кухонный стол, обращенный в подобие письменного; самодельная этажерка с дюжиной книг охотничьего и политического содержания; колченогий стул с продавленным сиденьем; два табурета, топчан с жидким матрацем и солдатским одеялом…

Не лучше выглядело и убранство комнаты Володиной матери: только чисто женское уменье скрасить бедность обстановки подкрахмаленными накидушками и вышивками и выручало…

– Однако… того! Спартанская обстановка, – покачал головой Танберг, – он, что же, пил, наверное, этот судебный исполнитель?

Но старушка-понятая, домохозяйка, всплеснула руками:

– И что это вы говорите?!. В рот не брал Володя… Он же молоденький… а что скудновато жили Андреевы – так на Володину полусотку не шибко разгуляешься… Жалованье у него было небогатое.

– Но это не помешало вашему квартиранту приобретать весьма дорогие вещи, – сказал председатель окружного суда и кивнул мне: – Взгляните на орудие самоубийства… Вы ведь охотник: помню, встречались в магазине – дробь покупали…

«Орудие самоубийства» лежало тут же. Ружье.

Но не просто ординарное ружьецо, тридцатирублевая Володина двустволка, которую я знал по охотничьим встречам. Нет, это было особенное ружье – шедевр великого британского оружейника искусника Голланда. Вещь сказочной красоты и – огромной ценности.

Задолго до революции «Голланды» ценились в России по семьсот-восемьсот рублей…

А прежней фузеи в комнате не было.

Откуда такое сокровище у скромного судисполнителя с пятидесятирублевой зарплатой?

– Вероятно, изъял у какого-либо нэпмана в обеспечение иска и… не сдал куда следует, а держал дома… – пожал плечами нарследователь.

Но я возмутился.

– Думается – выводы преждевременны. Я знал покойного лично. Мы все знали… Он был абсолютно честный парень… Почему человек так устроен, что плохое ему всегда спешит в голову, а хорошее – постоянно опаздывает?..

– Это – правда, – согласился Танберг. – Вероятно, потому, что плохого вокруг нас много больше… Особенно вокруг людей нашей профессии… Ну, вот что, инспектор, поскольку вы были лично знакомы с самоубийцей – поручаю дознание вам… Так и передайте своему шефу. Только про двустволку эту не забудьте: как, почему?

Вскоре нарследователь и председатель суда уехали.

Потом явилась санитарная телега с гробом, и я проводил Андреева к березкам-близнецам.

А вечером поехал в больницу: хотелось все же попытаться допросить старушку, но оказалось – уже умерла, так и не приходя в сознание.

– Паралич сердца, – сказал старший врач, – ваш «придворный эскулап» ошибся: суток не прожила.

В резерве оставалась только старушка домовладелица. Я выписал ей повестку на завтра, опечатал квартиру, изъял все документы и переписку, ружье – «вещдок».

Началось дознание.

Самоубийство для следователя, само по себе, почти никогда не бывает «интересным» делом. Самоубийство – оно и есть самоубийство. Люди – стреляются, вешаются, полосуют себе бритвой горло.

Причины?

Сколько угодно. Разочарование жизнью (черт его знает: и поныне есть еще!). Семейные неурядицы. Измена любимой (любимого). Алкоголь и наркотики…

И еще множество причинной всяко-всячины.

Но для следователя за каждым случаем самоубийства таится сакраментальный вопрос: «а нет ли преступления?» Именно с этих позиций следователь начинает вести расследование. И встречаешься иной раз с поразительными фактами…

Вот и я начал так.

Назначил бухгалтерскую экспертизу: через руки судебных исполнителей проходили тогда большие суммы…

Но уже на третий день эксперты доложили:

– Все было в ажуре у покойного. Ни одного случая нарушения сроков сдачи денег в банк, никаких намеков на растрату или хищение… Завидная аккуратность и честность…

Оставалась только одна думка: значит – быт…

Некоторую ясность внес в дело… сам покойный.

Окружком комсомола получил посмертное письмо Володи Андреева. Тон был сух и лаконичен.

« Я совершил омерзительный поступок, – писал Андреев, – и жить теперь не имею права. Какой – не имеет значения. А жить мне больше нельзя, и я сам себя приговорил к вышке ».

– Понимаешь, такое дело, – сказал мне секретарь комсомольского окружкома, когда я прочитал это письмо в его кабинете, – хотели мы случай с Андреевым проработать среди актива. В назидание. А за какой «гвоздик» зацепиться?… Что за поступок?.. Никто ничего не знает… М-да-с… такой, понимаешь, загадочный случай. Я уж и в окружкоме партии толковал… И там говорят, без «конкретного гвоздика» нечего и начинать: будут мещанские суды-пересуды, а не воспитательное собрание… Так что все зависит от расследования… Вот тебе список наиболее близких знакомых Андреева среди наших ребят…

Но разговоры с комсомольскими активистами ничего к письму не прибавили.

– Андреев? Что ты?! Жил у всех на виду… чистый, как стеклышко… Уж не убили ли его нэпманы?.. Очень может быть: Володька нэпачей до смерти ненавидел!.. Пощады им не давал. Подстроили, а может, и просто – через окно, как селькора. А ружье подкинули.

Комсомольских предположений этого рода было много. Но все они разбивались о глухую стену письма: «я сам себя приговорил к вышке».

«Сам приговорил…» И почерк – андреевский: ровный, округло-четкий, без нервозных обрывов, без пропусков букв или знаков препинания… Нормальный почерк.

Старушка хозяйка на допросе рассказала, что Андреевы жили замкнуто. Гостей у них не бывало… Разве что к матери Володиной приходила иногда чайком побаловаться старинная подружка…

– Какая подружка?

– Да за Каменкой живет. Зовут Ненила Матвеевна, а фамилию не знаю. Ину пору с дочкой приходила…

Ничего себе дочка… Обходительная, вежливая… Олечкой звать.

– А сам Андреев в этих чаепитиях принимал участие?

– А как же… Выходил… С дочкой-то Ненилиной они…

– Что – любовь?

– Они ищо ребятишками дружили…

Объяснила, как разыскать Ненилу с дочкой.

И вот Олечка – передо мной.

Ничего особенного: самая обыкновенная Олечка из сонма таких же «Олечек», «Полечек» и «Надин».

Розовенькая, пухленькая, с ямочками на щечках и с умеренным образованием.

Круг их духовных интересов невелик: альбомчики со стихами, кинематограф-«иллюзион», вечеринки с танцами, фантами и поцелуями под хоровод: «Ураза, ураза!.. Целоваться три раза, на воротах воробей, целоваться не робей…»

Мама со своим коровьим хозяйством и огородной морковкой, варка смородины в медном тазу и, в лучшем случае, – журналы: «Нива» за 1895 год с иллюстрациями о бурской войне и «Ключи счастья» Вербицкой, но даже и это – в порядке исключения. Как сказано: в лучшем случае.

В подавляющем большинстве «Олечки» и «Надины» – были целомудренны: девичья честь – капитал, который легко растратить, но невозможно возместить.

Именно с этих позиций они и трактовали вопросы нравственности и морали.

Рудименты мещанства царского времени, возродясь к жизни при нэпе, вбили клин между молодежью и комсомолом и ох, как много напортили нам! «Олечки» умели нравиться, одеваться, завиваться и еще тысячей всяких штучек бабьих владели, которых наша краснокосыночная девичья комсомолия не постигла. Нашим некогда было овладевать тонкой премудростью покорения сердец – бегали девчата с рабфака на пристань дрова грузить, закладывали фундаменты первых новостроек, постигали политграмоту Богданова и Коваленко и питались в вегетарианской столовке, и от такого образа жизни и вечной пшенной каши сон комсомолочек наших был спокойный и ровный, без женихов в сновидениях. И получался – клин. Парни тянулись к тем, с кудряшками, а своих, краснокосыночных, потчевали высоконравственными поучениями: «Знаешь, сейчас не ко времени любовь затевать. Это же мещанство!»

А ночью некоторые пуритане мчались на темные садовые скамеечки, где уже поджидали «Олечки»…

Характерной особенностью «Олечек» была ненависть к комсомолу: истинному мещанству истинная революционность духа – что путы коню. Не любят «Олечки» комсомол. Даже нынешние, современные «Олечки». А это племя – живучее.

Вот и та, что сидела предо мной, услышав в числе вопросов обязательной протокольной преамбулы:

– Партийность? Состоите членом комсомола? – Вспыхнула даже, и в глазах замелькали злые зайчики:

– Чего ради? Нет! Мне и одной не скучно!..

Я приступил к допросу.

– …Дружили мы с покойником еще маленькими, но когда Андреев с фронта вернулся, кончилась наша дружба. А тут еще история с этим беспризорником…

– Каким беспризорником?

– Да был такой случай… Мы живем в своем доме, папа мой человек в квартале известный – ответработник: он заведующий складом с материальной ответственностью. Его все знают, и жители первыми кланяются… ну папа… словом, он на дружбу нашу смотрел косо и только, когда Володя на работу судебным исполнителем устроился, подобрел… Андреев в прошлом году чаще стал к нам наведываться. Ну и мама не была против… И мне думалось, что у него эта комсомольская блажь кончилась – не то время, чтобы саблей махать и орать «бей буржуазию, товарищи, ура!»

– А он что, кричал?

– Пел свои комсомольские песни… а папе и маме не нравилось…

– Что ж плохого?

– Да, как вам сказать?.. Плохого ничего, конечно, нет, но и хорошего мало… не солидно. Все это, знаете, сейчас – мальчишество! Совсем не солидно. Революция кончилась, война тоже, и никому эти песни о Буденном и Ворошилове не нужны… Делом надо заниматься, а не песнями… Ну вот, когда Володя поступил на такую ответственную работу, родители мои подобрели к нему, и мне он стал опять вроде ближе, но тут сам все испортил…

– Как же?..

– Да вот так: приводит однажды Андреев в дом к нам беспризорника. Рваный, грязный беспризорник, а глаза так и бегают по сторонам: где б что украсть!.. Андреев говорит: мол, моя мать в больнице – она прихворала тогда, – покормите его, он голодный… Понимаете, товарищ: ровно в столовку пришел, а не в порядочный семейный дом!.. Папа – он дома был, обедал – очень возмутился. Как гаркнет:

– Прошу вас убраться вон и в мой дом больше не приходить!

После этого мы с Володькой встречались редко, а скоро и совсем разошлись…

– «Как в море корабли»?..

– Вот именно, – Олечка мило улыбнулась и кокетливо поправила челочку на узеньком лобике.

– А с беспризорником? – заинтересовался я.

– Одел Володька своего подзаборника, обул, пристроил на «Трудзавод», а ведь – безработица. Сколько он денег и времени на эту шантрапу убил – не приведи бог! Я еще, малое время, ходила к Андреевым на квартиру, чулки и белье относила – мать Володькина штопкой и стиркой занималась… Он даже мать свою не мог путем обеспечить… Так вот: беспризорник жил у Андреевых… Пакостливый такой мальчишка, блудливый: от горшка – два вершка, а с меня глаз не сводит. Уж я смеялась, смеялась…

– Чем же кончилась история с беспризорником? Вы не помните его фамилию?..

– Какие у них фамилии!.. Сегодня «Иванов», завтра «Семенов», послезавтра «Петров»… Помню, что звали не то Колькой, не то Борькой… А кончилось как положено: беспризорник на заводе заворовался, сбежал, а Володька уплатил за него денежки… Ну, тут появилась эта фря, и мы разошлись окончательно…

– Какая «фря»?

– А Сонька Кружилина…

– Какая Кружилина, где живет, кто родители?

– Да вы знаете – кто Кружилина не знает? Ну, этот охотник знаменитый, о котором афишки расклеивают… «Судья!» Придумают же!..

Да, я знал Евгения Александровича Кружилина. И верно – кто из городских охотников (а их в городе едва набиралось две сотни) не знал Евгения Александровича, постоянного и бессменного судью всех охотничьих соревнований, полевых выводок, собачьих выставок и голубиного стенда.

По стране шел нэп.

До того придавленный к земле винтовочным прикладом военного коммунизма частник выполз из своей норы, отряхнулся и ринулся вперед…

Между людьми того времени легла невидимая, но непроходимая грань.

По одну сторону жизни стояли МЫ.

По другую – ОНИ.

ОНИоткрывали бакалейные лавочки и магазины, ходили в щегольских «тройках» и шляпах-канотье, щелкали крышками золотых часов, насвистывали «Ойру» и ржали над антисоветскими анекдотами.

МЫна своих собраниях пели грозные слова «Интернационала».

На главной улице города ОНИоткрыли шикарный ресторан и украсили его цветастой вывеской с ворованным словом «Россия».

МЫзаставили их снять эту вывеску – Россия была нашей. ОНИвладели только базарами, а хозяином государства были МЫ.

Так, впервые за всю тысячелетнюю историю общественных отношений, капитал и власть не породнились, а лишь сосуществовали. Где-то между двух лагерей проходила орбита жизни Кружилина. Было ему в ту пору за пятьдесят. Симпатичный, высокий и худощавый, моложавый еще человек с живыми, чуть насмешливыми глазами и с полусвободной профессией: в течение многих лет он работал единственным в городе агентом по страхованию домовладений.

Эта профессия создала Кружилину среди горожан широкую известность.

Но особой популярностью, влиянием и значением действительно пользовался страховой агент Кружилин среди городских охотников, снискав себе прочную славу непревзойденного знатока охотничьего дела.

Какими путями он достиг этой славы, я не знаю: стезя гражданской войны привела меня в городок поздно, когда Кружилин был уже в зените охотничьей известности.

И тем не менее, трудно сказать: был ли Кружилин охотником в узком значении этого слова.

Слово «охотник» – неотделимо от понятий: «лес», «луг», «река», «озеро», а между тем получалось так, что никто из охотничьей братии никогда не встречался с Кружилиным вне города. Никто не мог и залучить его в компанию.

На все приглашения Евгений Александрович отвечал вежливым, но стойким отказом.

– Спасибо, спасибо, дорогуша, что вспомнили старика!.. Но – не могу! Решительно не могу!.. Хлеб насущный добывать надо – меня ведь ноги кормят, а ноги-то, роднуля, как раз и не того стали. Ревматизм замучил. Боюсь, что скоро с батожком пойду. Какая уж тут охота! Был конь, да изъездился… Завидую вам. Что ж, как говорится: «ни пуха, ни пера»!.. Передайте мои лучшие пожелания всем участникам.

Нет, охотником в узком смысле этого слова, то есть добытчиком дичи, которой вокруг города водилось уйма, Евгений Александрович не был.

Но, странным образом, охотничье дело действительно знал в совершенстве. Дотошно знал – во всем его многообразии и тонкостях, не охотнику – недоступных.

И в межсезонье Кружилин постоянно находился в центре охотничьей общественности. Случись выставка кровного собаководства, или полевая выводка, или голубиные садки – на красивых афишах печаталось: « Судит Е. А. Кружилин ».

Крупно, броско печаталось.

Чаще же всего Евгения Александровича можно было увидеть в недавно открытом Сибохотсоюзом магазине.

В те годы охотничьи магазины играли важную роль: они были прообразами будущих клубов. Здесь можно было справиться о наличии выводков на озерах, сторговаться о покупке подсадной утки, договориться с егерем о натаске вновь купленного щенка, поспорить о преимуществах бездымного пороха перед черным, вдосталь налюбоваться только что ввезенными в страну импортными «зауэрами» и «симсонами» – отечественная промышленность пока только выпускала переделанные из трехлинейных винтовок «фроловки» двадцать восьмого калибра. С березовой ложей.

В магазинчике с утра до ночи толпился охотничий народец.

Было шумно, весело.

Но чуть показывалась в дверях высокая фигура Кружилина – наступала почтительная тишина.

Однако случалось, что Кружилин не входил, а бурно врывался в магазин, как вешняя вода.

С сияющим лицом, переполненный восторгом, он потрясал толстым книжным томом, облаченным в старинный, тисненный золотом переплет.

– Друзья! Товарищи! Братцы-охотнички! – восклицал Евгений Александрович. – Смотрите: какую прелесть достал!.. Слушайте внимательно!

Руки у него были красивые, с длинными, «музыкальными» пальцами, и он раскрывал книгу с каким-то особым изяществом.

Мастерски, голосом профессионального чтеца-декламатора, он начинал читать вслух:

 
…Как-то жертву я принес Диане:
Коньяку объемистую фляжку
в честь ее возлил…
И на диване скоро мертвым сном
уснул врастяжку…
 

– Как сказано-то, – заразительно смеялся Евгений Александрович. – Ведь попросту говоря, упился охотничек до ризоположения, а с какой грацией автор это передал!..

 
И ввела меня в свой рай богиня:
Всякой дичи было там до черта!
Я такого изобилия доныне
Не встречал даже в журналах спорта!..
 

– Едко, черт побери! Но – слушайте, слушайте дальше!

 
И ружье Диана мне вручила:
Дробомет и пулемет – все вместе.
Посмотреть – винчестера дубина,
А лупила!.. Саженей на двести!
 

В магазине – хохот.

– Тише, тише! – успокаивал слушателей чтец. – Сейчас будет самое главное.

 
Первый день я дивам дивовался,
На второй – сгорал от смертной скуки.
А на третий – горько разрыдался
И с мольбой простер к Диане руки:
 
 
– Отпусти меня домой, царица!..
Я в твоем раю не вижу толку!..
И ружье твое мне не годится –
Возврати мне старую двустволку!..
 
 
Дай одно лишь скудное болото,
Поиск, стойку верного Пегаса,
Чтоб, по кочкам уходясь до пота,
Четко срезать верткого бекаса…
 

– Какая прелесть! – снова восклицал Евгений Александрович. – Вот она, душа истинного охотника-любителя!.. Бескорыстное чувство – любовь к красивому выстрелу!.. Послушали бы эти проникновенные слова некоторые наши рвачи, хапалы с ружьем, мясники!.. Однако слушайте, братцы, я заканчиваю:

 
А когда, усталый от того болота,
Я тихонько ворочусь до дому,
Дай мне книжку свежую «Охоты»
И налей-ка в чай побольше рому!..
 

– Видно, не дурак был выпить, охотник, – резюмировал Кружилин, закрывая книгу. – Ну да, кто богу не грешен, советской власти не виноват?.. Помните, даже у Некрасова есть: «… Выпьем мы по доброй чарочке и отправимся стрелять… »

Гремели рукоплескания, к вызолоченному тому тянулись жадные руки.

– Что это, Евгений Александрович?

– Как называется, Евгений Александрович?

– Дайте взглянуть, батенька…

Кружилин предупреждал:

– Только осторожно, голубчик!.. Сами понимаете: уникум!.. По сути – цены нет книжечке!..

И пока книгу благоговейно передавали из рук в руки, с жаром рассказывал:

– Зашел сегодня по делам службы к старушке одной – объявить, что Госстрах отказал ей в выплате премии за сгоревшую конюшню… Смотрю: старушенция лезет в шкаф, завешенный чем-то темным, извлекает с полочки и подает мне этот шедевр!.. Муж-то у нее был замечательный охотник, но связал его черт с колчаковщиной!.. Погиб не за понюшку, а библиотечка уцелела… Это, друзья, – знаменитый фокинский журнал «Охота» за тысяча восемьсот девяносто шестой год! Двенадцать томов, и все отличной сохранности и в таком роскошном переплете!.. Но дорого запросила вдовица, мне не по карману. Вот если у кого из вас есть свободные деньги – грех упускать такое сокровище!..

Несмотря на большую стоимость букинистического комплекта, сразу находилось два, четыре, десять покупателей…

Книги в квартиру купившего доставлял на извозчике сам Евгений Александрович. Иногда в его руки попадали ценности более материальные.

Охотничий кинжал в ножнах кавказского серебра.

Позолоченная, с эмалью, серебряная пистонница.

Роговая пороховница, отделанная перламутровой инкрустацией.

Медвежий нож с клеймом знаменитого мастера-оружейника Артари Коломбо.

Все это были вещи старинные, редкие. Так называемая «антиквария».

Однажды и мне удалось подержать в руках, принесенный Кружилиным в магазин, изящный кремневый пистолет первой четверти прошлого века. На пистолете было выгравировано и, по-старинному, залито золотом: « Порутчик Михаил Юрьев Лермонтов ».

– Неужели?! – поразился я.

– Сами видите!

– А почему без твердого знака?..

– Гм!.. Почему, почему!.. Черт его знает почему?.. Может, гравер был, по тому времени, безграмотным…

Пистолет тут же купил за изрядную сумму нэпман-колбасник Рыбкин, ворча:

– Твердый, аль мягкий, аль краковский – выдержанный… нам это без интереса. А вещица занимательная: повешу на ковре, знакомым показывать буду… Получайте денежки, уважаемый… Твой пистолет-то?