Текст книги "Путешествие вокруг света"
Автор книги: Георг Форстер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 57 страниц)
Все следующее утро лил сильный дождь, однако после полудня погода прояснилась, и мы смогли отправиться в лес на другой берег бухты. Идти на этот раз оказалось вдвойне трудно; мало того, что приходилось пробиваться через заросли лиан и упавшие стволы; от дождя землю развезло и стало так скользко, что ноги разъезжались чуть ли не на каждом шагу. Все же наши усилия были вознаграждены уже тем, что мы нашли кое-какие растения и цветы, хотя время года было довольно позднее. Кроме того, нас изумляло обилие новых, неизвестных деревьев и кустарников; однако этим изумлением пришлось и ограничиться, поскольку на них уже не было ни цветов, ни плодов, что делало невозможным более основательное ботаническое исследование.
Два последующих дня дождь и ветер вынудили нас оставаться на борту, что заметно ухудшило наше настроение; если такая погода обычна здесь для этого времени года, то дальнейшее пребывание в этих местах сулило нам мало хорошего. Во второй половине дня 1 апреля, едва прояснилось, мы решили опять наведаться в бухту, где видели индейцев [173]173
В XVI—XVIII вв. индейцами называли коренных жителей не только обеих Америк, но также Юго-Восточной Азии и Океании. Эта традиция возникла с открытием X. Колумбом островов Вест-Индии.
Здесь речь идет о маори – коренном населении Новой Зеландии. Предки маори переселились сюда в X—XIV вв. с тропических островов Восточной Полинезии и, оказавшись в стране с более суровым климатом, вынуждены были приспособить к нему свое хозяйство и материальную культуру. Основным занятием маори было подсечно-огневое земледелие (преимущественно на Северном острове), но в жизни многих племен очень важную роль играли рыболовство, охота (на птиц и крыс), сбор кореньев, диких плодов и т. д. В конце XVIII в. маори находились на стадии разложения первобытнообщинного строя. Основной социально-экономической единицей была община (хапу),в которую входило несколько больших семей (ванау).Выделялись социальные слои благородных (арики),а также свободных и зависимых общинников. Существовало патриархальное рабство.
[Закрыть]. Все, что мы здесь оставили, оказалось нетронутым; похоже, возле каноэ за все это время никто не появлялся. Погода была очень ясная, и бухта хорошо просматривалась во все стороны. Она была такая большая, что в ней мог бросить якорь целый флот. С юго-запада от нее поднимались высокие горы, почти от самой вершины и до подножия поросшие лесом. Изрезанный берег и острова в заливе были весьма живописны. Зеркальная гладь воды празднично сияла в лучах заходящего солнца, зеленая растительность и голоса птиц, доносившиеся отовсюду в этот тихий вечер, приятно контрастировали с суровым и диким обликом ландшафта.
Мы получили в тот вечер такое удовольствие, что, когда на другой день выдалась ясная, хорошая погода, сразу же с восходом солнца отправились в эту бухту, где пробыли до позднего вечера и вернулись на корабль с новыми птицами и растениями. Мы захватили с собой молодую собаку, купленную офицерами на мысе Доброй Надежды, и хотели посмотреть, привычна ли она к стрельбе и можно ли ее приспособить к охоте. По при первом же выстреле собака убежала в лес и не пожелала возвратиться, сколько мы ее ни подзывали.
Капитан Кук в наше отсутствие тоже воспользовался хорошей погодой, чтобы отправиться к скалам неподалеку от места нашей первой стоянки, которые мы уже тогда назвали Тюленьими, поскольку их облюбовало себе для ночевки множество этих животных. Он встретил их там и на сей раз и трех убил. Один из тюленей, раненный дважды, до того разъярился, что напал на лодку, пока его не утихомирили окончательно. Он был около 6 футов длиной и весил, хотя был весьма худ, 220 фунтов. Оттуда капитан прошел несколько мелких островов и достиг северо-западного рукава бухты, образованного мысом, который был назван мыс Файв-Фингерс. Там оказалось много водоплавающей птицы, несколько штук он подстрелил и привез на борт.
Возобновившийся затем дождь вынудил нас отложить дальнейшие вылазки, и мы остались на борту. В бухте Даски нам с первого дня докучали мелкие мошки (Tipula alls incumbentibus) [174]174
Речь пдет о мухах Austrosimilium sp., личинки которых созревают в текучих водах.
[Закрыть]; теперь, в сырую погоду, они стали особенно невыносимы. На берегу их больше всего у опушки леса; они в два с лишним раза меньше комаров или москитов; наши матросы назвали их «песчаные мухи». Укусы их были очень болезненными; в тепле укушенные места начинали невыносимо зудеть, а стоило потереть или почесать это место, как оно распухало и сильно разбаливалось. Впрочем, не все страдали от них одинаково. Я, например, особых неприятностей не испытывал, другие, напротив, мучились ужасно. Особенно изводили они моего отца, так что он даже не мог взять в руки перо, чтобы записать в свой Журнал события дня, а ночью его, сверх того, сильно лихорадило. Против них пробовали разные средства, но без пользы. Лучше всего было натереть руки и лицо мягкой помадой и постоянно носить перчатки.
6-го утром несколько офицеров отправились в бухту, которую 2-го обнаружил капитан; сам же капитан на другой шлюпке поплыл вместе с господами Ходжсом, Спаррманом, моим отцом и мной к северной стороне бухты Даски, чтобы снять ее план, господин Ходжс – чтобы зарисовать пейзаж, а мы – чтобы исследовать природные достопримечательности этих мест. Мы нашли здесь красивую обширную бухту, которая вдавалась в берег наискосок и столь глубоко, что моря оттуда совсем не было видно. Берег ее был крут и высок, с него низвергалось несколько небольших водопадов, представляя собой чрезвычайно красивое зрелище. Ручьи вытекали из леса, а прозрачные водяные столбы падали столь отвесно, что можно было поставить корабль совсем близко от них и с помощью шланга из парусины без всякой опасности наполнить водой бочки прямо на борту. Дальше в глубине виднелось мелководное болотце, сам же берег был покрыт ракушечным песком, и по нему тоже струился маленький ручей. Мы увидели здесь много птиц, особенно диких уток, и убили четырнадцать штук, в честь чего назвали эту бухту Дак-Коув, то есть Утиная бухта.
На обратном пути мы прошли мимо острова с островерхими скалами. Оттуда нас кто-то громко окликнул. Поскольку здесь не могло быть никого, кроме туземцев, мы назвали этот остров Индиан-Айленд, то есть остров Индейцев, и подошли поближе, чтобы узнать, кто кричал. Приблизившись, мы увидели на вершине скалы индейца, вооруженного палицей, или боевым топором, а за ним, подальше у леса,– двух женщин с копьями в руках. Подойдя на шлюпке к подножию скалы, мы крикнули ему на таитянском языке: «TayoHarramai!», что означало: «Друг, иди сюда!»
Он, однако, не тронулся с места, продолжая стоять, опираясь на палицу, и в такой позе произнес длинную речь, причем, когда она звучала особенно энергично, он размахивал над головой палицей. Поскольку он не выказывал никакого намерения приблизиться, капитан встал на нос шлюпки, дружелюбно его окликнул и бросил ему два носовых платка, но тот не стал их поднимать. Тогда капитан взял в руку несколько листов белой бумаги, поднялся безоружный на скалу и протянул бумагу дикарю. Было видно, как все сильнее дрожит добрый малый; однако наконец он, хотя все еще с явными признаками страха, взял бумагу. Оказавшись теперь совсем рядом, капитан взял его за руку, обнял и коснулся своим носом носа дикаря, как принято здесь приветствовать друг друга. Это развеяло последний страх; индеец подозвал к себе обеих женщин, и они сразу приблизились. Некоторые из нас тоже вышли на берег, чтобы составить капитану компанию. Между нами и индейцами завязалась небольшая беседа, хотя мы толком не понимали друг друга, ибо не знали языка. Господин Ходжс тут же на месте набросал их портреты. Поняв, что он делает, они стали называть его тоа-тоа;видимо, это слово имеет отношение к изобразительному искусству. У мужчины была достойная, приятная внешность; одна из женщин, которых мы считали его дочерьми, выглядела даже привлекательнее, нежели можно было ожидать в Новой Зеландии, зато другая была на редкость безобразной, и на верхней губе у нее был уродливый нарост. Цвет кожи у всех был темно-коричневый или оливковый, волосы черные, курчавые, смазанные маслом и красным железняком, у мужчины они были связаны в узел на макушке, у женщин же коротко обрезаны. Мы нашли, что верхняя часть тела у них хорошо сложена, зато ноги очень тонкие, некрасивые и кривые. Одежда их состояла из циновок, сплетенных из новозеландского льна [175]175
См. у Хауксуорта, т. 3. с. 275. – примеч. Форстера
[Закрыть], и была украшена перьями. В ушах они носили маленькие кусочки кожи альбатроса, окрашенные красным железняком или охрой. Мы предложили им несколько рыб и уток, однако они бросили их нам обратно, дав понять, что в продовольствии недостатка не имеют. Приближение ночи заставило нас попрощаться с нашими новыми друзьями, однако мы обещали завтра навестить их опять. Мужчина наблюдал за нашим отплытием серьезно и внимательно, он казался глубоко задумавшимся; напротив, младшая из женщин, все время не перестававшая весьма бойко болтать, теперь пустилась в пляс, но по-прежнему ни на минуту не умолкая. Это дало повод нашим матросам сделать несколько грубых замечаний насчет женского пола; мы же еще раз убедились, что природа в лице женщины дала мужчине не только спутницу, дабы делить с ним заботы и тяготы; она также в высшей степени наделила ее живостью и говорливостью, в коих проявляется ее желание нравиться. В опубликованной истории плавания капитана Кука хорошо и верно изображено это маленькое семейство, а также местность, где происходила описанная сцена.
На другое утро мы опять наведались к индейцам и привезли им в подарок разных вещей. Мужчина при этом показал себя более разумным и рассудительным, нежели многие его земляки до сих пор, да и большинство обитателей островов Южного моря [176]176
См. многие места в «Истории английских морских путешествий» Хауксуорта.– примеч. Форстера
[Закрыть]; он с первого же взгляда понял цену и применение топору и большим гвоздям, а на все, что казалось ему бесполезным, смотрел равнодушно. На этот раз он познакомил нас со всем своим семейством. Оно состояло из двух женщин, которых мы сочли его женами, упомянутой молодой девушки, мальчика лет пятнадцати и трех маленьких детей, младший из которых еще сосал грудь. Было заметно, что мужчина недолюбливал женщину с наростом на верхней губе, вероятно из-за ее уродства. Они повели нас к своему жилищу, которое находилось всего в нескольких шагах на небольшом холме в лесу. Это были убогие хижины, сделанные из нескольких жердей, составленных друг с другом и покрытых сухими листьями новозеландского льна; сверху на них была уложена древесная кора. В качестве ответного подарка они преподнесли нам разные украшения и оружие, прежде всего несколько боевых топоров, однако ни за что не желали уступить копья, из чего следовало, что те им особенно дороги. Когда мы уже собрались отъезжать, мужчина пришел на берег и подарил капитану Куку циновку из льна, пояс, сплетенный из травы, несколько шариков птичьей кости и кусочки альбатросовой кожи. Поначалу мы думали, что это ответные подарки, однако он скоро развеял наше заблуждение, выразив желание получить ни мало ни много как один из наших плащей [177]177
Эти так называемые корабельные плащи столь велики и широки, что их можно несколько раз обернуть вокруг тела. – примеч. Форстера
[Закрыть]. Мы не были склонны отдавать одежду, которую нам нечем было заменить. Однако, когда мы вернулись на борт, капитан распорядился сшить большой плащ из красного сукна, чтобы подарить мужчине при следующей встрече.
На другое утро дождь вынудил нас остаться на корабле. Когда же после полудня погода прояснилась, мы снова отправились на остров Индейцев. Они знали, что мы собираемся их навестить, поэтому мы были неприятно удивлены, когда никто не вышел приветствовать нас и даже не ответил на наши возгласы. Не понимая, в чем дело, мы поднялись на берег и пошли к их жилью, где скоро выяснили причину такого неожиданного поведения. Дело оказалось в том, что они готовились встретить нас в полном великолепии своих украшений. Некоторые уже совсем нарядились, другие еще были заняты этим. Они причесались, волосы, смазанные маслом или жиром, связали узлом на макушке и воткнули в узел белые перья. Некоторые носили такие же перья, нанизанные на шнур, вокруг лба, у некоторых в ушах были кусочки альбатросовой кожи еще с белыми пушинками. Наряженные так, они издали при нашем появлении крик радости и стоя встретили нас всяческими знаками дружелюбия и расположения. Капитан, сам надевший на себя новый плащ из красного сукна, теперь снял его и передал мужчине, который был до того рад, что тотчас снял с пояса пату-пату, то есть короткий плоский боевой топор, сделанный из большой рыбьей кости, и подарил в ответ капитану. Мы попытались завести с ним беседу, для чего захватили с собой капрала Гибсона, который лучше всех на корабле должен был понимать местный язык [178]178
Он был особенно сведущ в таитянском языке, который отличается от языка Новой Зеландии не более чем, как один диалект от другого. – примеч. Форстера
[Закрыть]. Однако и ему с ними объясниться не удалось: видимо, у этого семейства было особенно жесткое и потому непонятное произношение. Так что мы с ними попрощались и до вечера занимались зарисовкой разных участков бухты, а также немного ловили рыбу, стреляли птиц, собирали среди скал раковины и другие продукты моря. Было облачно, но над нами дождя не было. Когда же мы вернулись в бухту, где стоял на якоре наш корабль, нам сказали, что во время нашего отсутствия непрерывно лил дождь. Впоследствии мы не раз замечали, что в одном месте бухты Даски, случалось, шел дождь, тогда как в другом не выпадало ни капли. Дело было, вероятно, в том, что вдоль южного берега бухты к западному мысу тянулись горы, довольно высокие и потому почти постоянно покрытые облаками. Поскольку наша бухта находилась как раз у их подножия и, так сказать, была окружена ими со всех сторон, здесь скапливались испарения, постоянно поднимавшиеся над водой; они буквально на глазах собирались у склонов гор, так что верхушки деревьев были все время окутаны как бы полупрозрачным туманом, который в конце концов падал в виде сильной росы или дождя, вымачивая нас до костей. У северной же стороны залива имелись лишь плоские острова, так что морские испарения уходили над ними к видневшимся в глубине, постоянно покрытым снегом горам.
Два следующих дня шел такой сильный дождь, что ничего нельзя было предпринять. Воздух в нашей бухте постоянно был влажным, и на корабле повсюду держались испарения, вредные для здоровья, а кроме того, совершенно портившие собранные нами коллекции растений. Корабль стоял так близко к крутому берегу, поросшему нависающими деревьями и кустарником, что в каютах даже при ясной погоде, особенно же в туман и дождь, было все время темно, так что и днем приходилось зажигать свет. Но, постоянно имея свежую рыбу, мы не обращали внимания на эти неприятные обстоятельства, так как благодаря столь здоровой пище, ростковому ниву и миртовому чаю мы сохраняли во всяком случае бодрость и свежесть. За время нашего пребывания здесь мы стали настоящими ихтиофагами – пожирателями рыбы, поскольку многие из нас ничего, кроме рыбы, вообще не ели. Опасаясь, как бы со временем эта превосходная пища нам не наскучила, мы изощрялись в придумывании новых блюд из нее. Мы делали из рыбы супы и паштеты, варили ее, жарили, вялили, сушили. Любопытно, однако, что все ухищрения поварского искусства лишь ускоряли отвращение к рыбе, от которого мы старались уберечься, а те, кто мудро довольствовался просто свежей вареной рыбой, сохраняли примерный аппетит.
Еще более странно, что, боясь пресытиться рыбными блюдами, мы все же ограничивались единственной разновидностью рыб, которую наши матросы за черный цвет назвали угольной. Мясо у нее сочное, питательное, но деликатесом ее назвать никак нельзя; тем не менее эту рыбу употребляли в пищу охотнее других, которые чаще всего были очень жирные, и потому их трудно было есть все время. Приятное разнообразие в наш повседневный стол вносили омары – красивая разновидность Cancer homarus Linn.,крупнее обычного морского краба, моллюски, иногда попадались баклан, утка, голубь или попугай; словом, по сравнению с тем, что мы имели в море, нашу пищу можно было назвать обильной и роскошной.
Все на корабле, от капитана до простого матроса, испытали на себе благотворное воздействие этой изменившейся к лучшему диеты. Даже животные на борту казались отдохнувшими, кроме овец; впрочем, эти и не могли себя чувствовать здесь так хорошо, как мы, поскольку вся южная оконечность Таваи-пое-наму (как называется на местном наречии Южный остров Новой Зеландии) [180]180
Таваи-пое-наму (правильно Те Ваи Пунаму) – Страна зеленого камня. Так маори называли Южный остров Новой Зеландии.
[Закрыть], а особенно местность вокруг бухты Даски, покрыта крутыми скалистыми горами; они изрезаны глубокими ущельями и внизу поросли густым лесом, а вверху бесплодны или покрыты снегами, так что тут негде было найти ни лугов, ни ровной земли. Плоские участки встречались разве что в глубине бухты, где в море впадал ручей. Видимо, поток воды нанес сверху земли и камней, которыми были усеяны его берега; так постепенно возникла почва. Но и там росли в основном кусты и колючки, разве что у воды была осока, и то немного; к тому же она была такая жесткая и грубая, что кормом служить не могла. Хуже всего то, что даже от молодой травы, которую мы с трудом раздобывали для овец, пользы не было, потому что животные, к нашему удивлению, до нее и не дотрагивались. Наконец мы поняли, что у них выпали зубы и вообще обнаружились все признаки самой злокачественной цинги. Из четырех овцематок и двух баранов, которых капитан Кук взял с собой с мыса Доброй Надежды, чтобы выпустить их на берег в Новой Зеландии, удалось сохранить лишь двух: одну овцу и одного барана; но и эти были в таком плохом состоянии, что никто не знал, выживут они или последуют за другими. Так что, если какой-либо мореплаватель захочет привезти жителям Южного моря такой ценный подарок, как скот, он сможет осуществить сие благодетельное намерение и довезти животных до места здоровыми только в том случае, если постарается доплыть как можно скорее, избегая при этом холодов, для чего нужно добираться от мыса Доброй Надежды в наиболее благоприятное время года и самым коротким путем, держась все время умеренных широт.
11-го было ясно; воздух предвещал хороший день. Все об этом мечтали, ибо со времени прибытия в бухту Даски из-за сырой погоды еще не имели возможности просушить паруса и выстирать белье. Воспользоваться шлюпкой мы не могли и потому попросили перевезти нас для сбора коллекций в бухту, где мы встретили первую индейскую лодку и издалека увидели водопад, по которому эта бухта была названа Каскейд-Коув (бухточкой Водопада). С расстояния в полторы английские мили этот водопад не производит особого впечатления, тем более что находится он очень высоко. От бухты нам пришлось взбираться в гору на добрых 600 футов, чтобы его увидеть. Зато там вид открывается великолепный. Прежде всего видишь столб чистой воды шириной 24—30 футов, низвергающийся в бешеном неистовстве с отвесной скалы высотой около 300 футов. На четверти этой высоты вода встречает выступ скалы, которая далее становится несколько покатой, и оттуда падает прозрачной водяной стеной около 75 футов шириной. Разбиваясь, вода начинает пениться и с огромной скоростью падает в прекрасный бассейн внизу, футов 180 в окружности. С трех сторон он окружен довольно отвесными каменными стенами, с четвертой – масса беспорядочно нагроможденных друг на друга камней. Вода пробивается между ними дальше и, пенясь, низвергается по склону горы в море. Более чем на 300 футов в окружности воздух полон водяной пыли и пара, возникающих от сильного падения; он был настолько сырой, что наша одежда за несколько минут промокла, как будто мы попали под сильнейший дождь. Это, однако, ничуть не помешало нам полюбоваться прекрасным зрелищем с разных сторон. Под конец мы поднялись на самый высокий камень перед бассейном. Когда смотришь отсюда, в испарениях каскада видна великолепная радуга; при высоком полуденном солнце она была совершенно круглая и как будто находилась под нами. Водяная пыль тоже была окрашена в призматические цвета [181]181
Призматические цвета – здесь радужная полоса, возникающая при разложении солнечного света, проходящего через прозрачную призму, роль которой выполняет стена из водяной пыли и пара.
[Закрыть], но в обратном порядке. Слева от нас возвышались крутые бурые скалы, с вершин их свисали ветви кустов и деревьев. Справа виднелось нагромождение больших камней, созданное, судя по всему, мощью низвергающейся с гор воды; над ним возвышалась гряда сравнительно пологих скал высотой футов 150; на ней стояла высокая отвесная скала высотой 75 футов, покрытая зеленью и кустарником. Еще дальше вправо видны были группы разрушенных скал, разнообразно окрашенных всеми оттенками растущих там мха, папоротника, травы и всевозможных цветов; протекавший там ручей с обеих сторон обрамлен был деревьями высотой футов 40, которые прикрывали его от лучей солнца. Грохот водопада был настолько силен и так мощно отражался от ближних скал, что не было слышно никаких других звуков. Видимо, поэтому и птицы держались отсюда на отдалении, но немного в стороне уже звучали пронзительные голоса дроздов, чарующее пение пищух и прочих птиц, дополняя красоту этого дикого романтического уголка. Обернувшись к водопаду спиной, мы увидели внизу широкий залив, усеянный небольшими лесистыми островками, а за ним по одну сторону – покрытые снегом горы до облаков, по другую – простиравшийся до горизонта бескрайний океан. Этот вид был столь величествен и прекрасен, что не хватает слов достойно описать его; разве что искусная кисть господина Ходжса, художника, посланного с нами в это плавание, могла похоже все это воспроизвести. Произведения этого художника делают честь его таланту и вкусу, равно как вкусу и выбору его покровителей.
Вдосталь насладившись этим роскошным зрелищем, мы обратили внимание на цветы, оживлявшие землю, и на птиц, весело щебетавших вокруг. С тех пор как мы прибыли в эту бухту, еще не было столь богатых и великолепных находок из области растительного и животного царства. Вероятно, потому, что место это было укрыто от ветра, а лучи солнца отражались от скал, климат здесь был более мягкий, почва же отнюдь не лучше, чем в других местах вокруг бухты; хорошая, плодородная земля. Скалы и камни вокруг водопада состояли отчасти из гранита (Saxum),отчасти из желтоватого талькового слоистого аргиллита, распространенного по всей Новой Зеландии.
Вечером, чрезвычайно довольные сделанными открытиями, мы вернулись на корабль. Там нам рассказали про семейство индейцев, которых мы видели утром в каноэ. Они были в торжественных нарядах и очень осторожно приближались к судну. Капитан Кук вышел в шлюпке им навстречу, но уговорить их подняться на борт не смог и предоставил им самим решать, что делать. Они решили вскоре войти в маленькую бухту неподалеку от нашей, там высадились на берег против корабля так близко, что можно было их слышать и переговариваться с ними. Капитан велел играть на флейте и волынке и бить в барабан, но и это не могло привлечь их на борт судна; похоже, дудки, а тем более барабан не особенно их интересовали. Тогда несколько офицеров и матросов сами отправились к ним на шлюпке. Дикари встретили их радушно, но все попытки объясниться знаками ни к чему не привели, ни те, ни другие не могли друг друга понять. Девушка поначалу проявила особую склонность к одному молодому матросу, которого, судя по ее поведению, приняла за лицо своего пола. Неизвестно, допустил ли он какую-то вольность или дал ей другой повод для неудовольствия, но потом она вдруг перестала подпускать его к себе.
Ко времени нашего возвращения индейцы все еще оставались там же, неподалеку от корабля, поэтому мы тоже отправились к ним на берег.
Мужчина пригласил нас сесть рядом и несколько раз показал на наши шлюпки, курсировавшие между кораблем и берегом, как будто хотел получить одну из них. Поскольку удовлетворить такую просьбу все равно было невозможно, мы не стали особенно уточнять смысл этого жеста. Спустя некоторое время они развели костер шагах в ста от места, где мы брали воду, и стали готовить на ужин рыбу. Они оставались здесь всю ночь, и нам это показалось приятным признаком того, что они испытывают к нам полное доверие. Несколько офицеров, которые собирались завтра пойти на охоту, отправились еще с вечера в маленькой лодке на северную сторону залива, чтобы, переночевав там, уже с рассветом оказаться на месте.
На другое утро капитан Кук приказал снарядить шлюпку и вместе с моим отцом поехал в глубь залива, чтобы нанести на план тамошние скалы и острова. На юго-восточной стороне одного из островов, близ которого мы вначале стали на якорь и который поэтому назвали Якорным островом, они нашли небольшую славную бухту, а в ней приятный ручей и возле него высадились, чтобы вторично позавтракать несколькими захваченными с собой крабами. В честь этого бухта была названа Ланчн-Коув (бухточка Завтрака). Подкрепившись немного, они продолжили свой путь к самым отдаленным островам, увидели там на скалах много тюленей, четырнадцать штук подстрелили и привезли на борт. Нетрудно было добыть и гораздо больше, поскольку из-за прилива они повылезали на все скалы. Тюлени здесь все относились к разновидности, называемой морской котик [182]182
Phoca ursina Linn. Ursina Seal.Pennants Syn. Quadr. 271 .
Форстер ссылается на один из трудов известного английского натуралиста Томаса Пеннанта (1724—1798): Т h. Pennant. Synopsis of Quadrupeds. Chester, 1771.
[Закрыть]; впервые их нашел и описал профессор Стеллер на острове Беринга близ Камчатки [183]183
Речь идет о новозеландских морских котиках кекено (Arctocephalus forsteri),млекопитающих семейства ушастых тюленей. Кекенобыли истреблены к 1830 г., т. е. уже на первых этапах колонизации страны европейцами.
Стеллер, Георг Вильгельм (1709—1746) – путешественник и натуралист, с 1837 г. ядъюнкт Петербургской академии наук. В 1740—1743 гг. проводил исследования на Камчатке. В 1741 г. участвовал в плавании В. Беринга к берегам Америки, причем зимовал на о-ве Беринга (Командорские острова). Там же создал работу «О морских животных», впервые опубликованную в 1753 г. Посмертно были изданы также его труды «Описание земли Камчатка» (1774) и «Путешествие от Камчатки к Америке вместе с капитан-командором Берингом» (1793).
[Закрыть]. Следовательно, их можно встретить как в Северном, так и в Южном полушариях земли. Часто они попадаются у южной оконечности Америки и Африки, близ Новой Зеландии и Вандименовой земли. Единственное различие между теми, которых мы видели в бухте Даски, и теми, что водятся у Камчатки, состоит в их величине; здешние поменьше. Мы могли убедиться, насколько они приспособлены к суровой жизни; многие тяжелораненые убежали в море, хотя и потеряли столько крови, что ею окрашены были скалы и вода. Мясо этих животных почти совершенно черное и в пищу не употребляется. Зато можно есть сердце и печень. Первое при большом аппетите и некотором воображении можно принять за говядину, а печень на вкус совершенно напоминает телячий ливер. Только прежде чем их варить, надо тщательно удалить весь жир, иначе они невыносимо отдают ворванью. Капитан и жир употребил в дело, приказав сварить из него запас масла для ламп; шкуры он тоже велел сохранить, чтобы потом использовать для изготовления такелажа.
Ввиду такой удачной охоты он решил еще раз съездить на Тюленьи острова. Мой отец опять сопровождал его. Однако на сей раз море встретило их недружелюбно, волны были такие высокие, что не было никакой возможности приблизиться к скалам, а тем более высадиться на них. С большим трудом они обогнули юго-западную оконечность Якорного острова, но там было еще хуже; волны мчались им навстречу с таким неистовством и вздымались так высоко, что укачивало даже матросов. Все же капитан нe захотел повернуть обратно; он приказал грести к северному побережью острова и вдоль него, чтобы произвести здесь зарисовку местности. Оказалось, что это счастливое решение. Дело в том, что вечером 11-го несколько офицеров отправились на охоту, но разбушевавшиеся волны смыли их шлюпку и понесли как раз на те скалы, к которым направился капитан со своими людьми. Если бы не они, шлюпку наверняка разбило бы. Они подцепили ее и сразу же отвели в маленькую безопасную бухту, а матросов за их труды она вознаградила провизией. Подкрепившись, капитан приказал грести к месту, где должны были находиться офицеры, у которых унесло лодку. Между 7 и 8 часами вечера они подплыли туда и нашли охотников на маленьком острове, однако подойти к нему не смогли, поскольку из-за отлива здесь было слишком мелко. Пришлось высадиться на соседнем мысу и там заночевать, так как было уже поздно. С большим трудом они развели костер, испекли немного рыбы и, поужинав, улеглись спать без особых удобств, ибо постелью служил каменистый берег, а одеялом – небесный свод.
В 3 часа утра, дождавшись прилива, они сняли офицеров с негостеприимного острова, на котором им пришлось пробыть так долго, и направились в бухту, где оставили шлюпку. Было ветрено и дождливо. Они увидели там несметное количество тех голубых буревестников, что распространены по всему Южному океану. Некоторые из них были в воздухе, другие на деревьях и на земле, в небольших ямах, вырытых под корнями, или в расщелинах скал, где к ним нельзя было подступиться и где они, по всей видимости, высиживали в гнездах птенцов. Отовсюду слышался их крик, иногда пронзительный, иногда напоминавший кваканье лягушек.
В связи с этим рассказом я вспомнил, как мы в другой раз видели множество таких пещер на одном из Тюленьих островов; из них слышались голоса птенцов буревестников. Эти пещеры были связаны проходами, и птенцы могли переползать из одной в другую, так что добраться до них не было возможности. Родителей их весь день не было видно, утром они улетали к морю за добычей, а вечером прилетали обратно кормить птенцов. Мы в это время обычно возвращались из своих поездок и видели, как они летают вокруг, но из-за сумерек принимали их за летучих мышей. У них широкий клюв, на крыльях и туловище черная полоса, но они меньше обычных топорков или тупиков наших морей. Поистине достоин изумления инстинкт, заставляющий этих птиц выкапывать для своих птенцов ямы в земле, летать над всем океаном, добывая им пищу, а затем находить обратный путь через многие сотни миль.
Насмотревшись на птиц, офицеры сели в заново обретенную шлюпку и в 7 часов утра вместе с капитаном, утомленные беспокойной ночью, вернулись на корабль. Индейцы, видимо, предвидели плохую погоду, во всяком случае они ушли с места против корабля, где провели прошлую ночь, и вернулись к своим хижинам на острове Индейцев.
15-го утром немного прояснилось. Капитан решил продолжить зарисовку северо-западной части залива, мы же присоединились к группе офицеров, которые задумали провести следующую ночь на берегу в одной из бухт. По пути мы встретили лодку с рыбаками, которая выходила каждое утро, чтобы обеспечить команде обед, и были немало удивлены, увидев в ней молодую черную собаку, убежавшую от нас 2-го числа. Матросы рассказали, что на рассвете, находясь недалеко от берега, они услышали с ближнего мыса жалобный вой и, посмотрев туда, увидали собаку; едва шлюпка приблизилась, она тотчас в нее прыгнула. Проведя в лесу четырнадцать дней, собака, однако, не выглядела изголодавшейся, напротив, была упитанной и гладкой. Вероятно, все это время она питалась крупными коростелями, которых мы называли водяными курочками и которых очень много в этой части Новой Зеландии, а возможно, также моллюсками и мертвой рыбой, которую обычно выбрасывает море. Так что, если бы в Новой Зеландии вообще водились хищные звери, особенно такие хорошие охотники, как лисы или представители семейства кошачьих, то при здешней обильной пище они бы, несомненно, расплодились. Но тогда их наверняка должны были бы заметить как наши люди, обследовавшие разные места, так и туземцы, которые в столь сыром суровом климате непременно использовали бы шкуры этих зверей для одежды. Между тем на деле они обходятся лишь собачьими да птичьими шкурками. Мы с первого же дня прибытия особенно старались узнать, водятся ли в Новой Зеландия дикие четвероногие животные, но не нашли даже их следов [184]184
Фауна Новой Зеландии бедна млекопитающими. В XVIII в. здесь встречались только летучие мыши, а также собаки и крысы, попавшие в страну вместе с древними переселенцами. Из пресмыкающихся – сцинки и гекконы, а также туатара, относящаяся к подклассу клювоголовых пресмыкающихся, но похожая на крупную ящерицу.
[Закрыть]. Правда, один из наших матросов, который не мог себе даже представить, чтобы в такой обширной стране не нашлось новых и неизвестных животных, якобы дважды на рассвете видел бурого зверя, поменьше шакала или маленькой лисы, сидевшего на пне неподалеку от наших палаток. Завидев человека, тот убежал. Но поскольку никто другой этого не видал, похоже, что матрос ошибся, в темноте приняв за нового четвероногого зверя либо водяную курочку, которая тоже бурого цвета и часто возится в кустах [185]185
Водяная курочка – нелетающий новозеландский водяной пастушок (Gallirallus australis).Маори называют его века.
[Закрыть], либо одну из наших кошек, охотившуюся за птицами.
