Текст книги "Путешествие вокруг света"

Автор книги: Георг Форстер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 57 страниц)

Двое красиво сложенных мужчин стояли выпрямившись, один на носу, другой в середине каноэ, остальные сидели. На первом был совершенно черный плащ из плотной материи, отороченный четырехугольными кусками собачьей шкуры. Он держал в руке зеленый новозеландский лен и время от времени произносил отдельные слова. Другой же, внятно артикулируя, произнес торжественную речь, то повышая голос, то понижая. По оттенкам его речи и по движениям, сопровождавшим ее, можно было подумать, что он то спрашивает, то хвастает, то грозит, говорит то с вызовом, то доброжелательно. Иногда он долгое время говорил спокойно и вдруг опять начинал кричать так сильно, что потом ему приходилось делать небольшую паузу, чтобы перевести дыхание. Когда он окончил свою речь, капитан предложил ему подняться на борт. Какое-то время он пребывал в нерешительности, но колебание длилось недолго, природная дерзость оказалась сильнее недоверия, и он взошел на корабль. Все его люди скоро последовали его примеру. Поднимаясь на борт, каждый приветствовал индейское семейство, по здешнему обычаю прикасаясь носом к носу; наши матросы называли это «носоваться друг с другом». Ту же честь они оказывали и тем из нас, кто находился на палубе.

Обоих ораторов, как главных персон, пригласили в каюту. Второго, того, что держал речь, звали Теирату, жил он, по его словам, на северном острове этой земли, называемом Тира-Вити [226]226
  Тира-Вити (Теравити) – мыс на южной оконечности Северного острова. Этот остров маори называли Те-Ика-а-Мауи, т. е. Рыба Мауи. Мауи – легендарный культурный герой полинезийцев, чудесный ловец островов из морской пучины, полинезийский Прометей, добывающий людям огонь.


[Закрыть]. Они тоже спросили о Тупайе и, услышав, что его уже нет в живых, очень огорчились, как и упомянутые выше индейцы, и тоже произнесли несколько слов в печальном и жалобном тоне. Вот до какой степени сей человек своими природными достоинствами и своей обходительностью сумел снискать уважение и любовь у этого невежественного и грубого народа! Видимо, ему, более чем кому-либо из нас, удалось способствовать культурному развитию этого народа, ибо он не только обладал основательным знанием здешнего языка, но и был более близок их образу мыслей и представлениям, нежели мы, европейцы. Нам, пожалуй, мешала чрезмерная дистанция между обширностью наших сведений и ограниченными познаниями этих людей, и мы не умели найти звенья для цепи, которая соединила бы их представления с нашими.

Теирату и его спутники были более крупного сложения, нежели все, кого мы до сих пор видели в Новой Зеландии. Среди них не было ни одного малорослого, а многие – выше среднего роста. Их одежда, украшения и оружие также были богаче, нежели у жителей пролива Королевы Шарлотты, что свидетельствовало, видимо, о благосостоянии и изобилии, какого мы здесь еще не знали. Некоторые плащи у них были сплошь подбиты собачьими шкурами. Этих шкур у них, казалось, тоже было особенно много, и они не только придавали им внушительный вид, но и служили им добрую службу в холодную погоду, которая здесь уже чувствовалась. Одежды, изготовленные из волокон новозеландского льна, были нередко совсем новые, с пестрой отделкой по краям. Эта отделка была красная, черная и белая, причем такого одинакового узора, что можно было счесть ее за произведение весьма цивилизованного народа.

Черная краска их тканей столь прочна и долговечна, что заслуживает внимания английских мануфактуристов, которым как раз такой краски до сих пор недостает. Лишь из-за плохого знания языка мы не смогли как следует расспросить их об этом.

Плащ сделан из четырехугольного куска ткани. Оба верхних конца его соединяются спереди на груди либо завязками, либо булавкой из кости, китового уса или зеленого камня. Примерно посередине плаща с внутренней стороны прикреплен пояс, сплетенный из травы, который можно обвязать вокруг тела, так что плащ плотно прилегает к бедрам, а нижний край свисает до колен, нередко и до икр. Хотя внешним видом они превосходят обитателей пролива Королевы Шарлотты, в том, что касается нечистоплотности, они вполне на них похожи, и насекомые во множестве ползают по их одеждам. Волосы они, как принято здесь, завязывают в пучок на затылке, смазывают жиром и втыкают в них белые перья; сзади в пучок вставляются большие гребни из китовой кости, торчащие прямо вверх. У многих на лицах спиралеобразная татуировка, некоторые раскрашивают себя также красной охрой и маслом. Им вообще доставляло большое удовольствие, когда мы красили им щеки чем-либо красным. Они носили при себе маленькие калебасы с маслом, которым намазывались; было ли это масло растительное или животное, мы не могли выяснить.

Все инструменты, которые они при себе имели, снабжены необычайно тонкой резьбой и вообще изготовлены с большим старанием. Они продали нам топор, лезвие которого сделано из тончайшего зеленого нефрита, а рукоятка украшена ажурной, чрезвычайно искусной резьбой. Мы обнаружили у них также некоторые музыкальные инструменты, в том числе трубу, или, вернее, деревянную трубку длиной 4 фута и довольно тонкую. Мундштук имел в поперечнике самое большее 2, а внешний конец примерно 5 дюймов. Они извлекали из нее всегда один и тот же звук, напоминавший грубый рев зверя, хотя у лесного трубача звук наверняка разнообразнее. Другая труба сделана была из большой раковины «рог тритона» (Миrех Tritonis),которая соединялась с деревянной частью, украшенной искусной резьбой; на конце, служившем мундштуком, имелось отверстие. Страшный рев был единственным звуком, который из него извлекался. Третий инструмент, названный нами флейтой, представлял собой полую трубку, расширявшуюся в середине и имевшую здесь, а также на обоих концах отверстия. Как и первый инструмент, он был составлен из двух полых кусков дерева, так точно подогнанных в длину друг к другу, что они образовывали цельную трубу.

Двойное каноэ, в коем прибыли некоторые из них, казалось новым. Оно имело в длину примерно 50 футов. И нос, и высокая корма были искусно украшены спиралеобразной резьбой, как это нарисовано и описано в книге о предыдущем плавании капитана Кука. Бесформенное украшение на носу, в котором с большим трудом можно было обнаружить сходство с человеческой головой, было снабжено парой глаз из перламутра и длинным языком, свисавшим из пасти. Подобными фигурами они украшают что угодно, особенно же изделия, связанные с войной. Вероятно, здесь повсеместно принято оскорблять и дразнить врагов, показывая им высунутый язык, что объясняет частое изображение таких гримасничающих рож. Их можно увидеть не только на носах боевых каноэ и на рукоятках боевых топоров; подобные украшения носят на шнуре, свисающем с шеи на грудь, их вырезают даже на веслах.

Эти туземцы пробыли у нас на борту недолго, потому что начал подниматься ветер. Все вернулись на свои лодки и поплыли к Моту-Аро. Днем капитан и несколько офицеров отправились на этот остров и увидели там семь вытащенных на берег каноэ, в которых прибыло сюда около 90 индейцев. Все они были заняты постройкой хижин. Наших людей встретили дружелюбно. Капитан раздал им подарки, в том число медные позолоченные медали, дюйм и три четверти в поперечнике, выбитые в честь этого плавания для распространения среди различных народов, которых мы встретим за это время. На одной стороне было погрудное изображение короля с надписью «Georg III, King of Great Britain, France and Ireland»[Георг III, король Великобритании, Франции и Ирландии] [227]227
   В 1337 г., с началом Столетней войны, английский король Эдуард III присоединил к своим титулам звание «король Франции». Этот титул, не отвечающий политической реальности, английские короли сохраняли до 1801 г., когда Георг III официально отказался от него по требованию Наполеона.


[Закрыть]. На другой изображены два военных корабля с надписанными названиями «Resolution»[«Резолюшн»] и «Adventure»[«Адвенчер»], а внизу можно было прочесть «Sailed from England, March MDCCLXXII»[Отплыли из Англии в марте 1772] 228]228
  Адмиралтейство первоначально хотело, чтобы оба корабля отплыли уже в марте, однако лишь к июню удалось подготовить необходимое снаряжение.


[Закрыть]. Несколько таких медалей уже было роздано обитателям бухты Даски, а также и здесь, в проливе Королевы Шарлотты. Индейцы воспользовались случаем обменять на изделия из железа и стекла много своего оружия, инструментов, одежды и украшений, которых у этих новозеландцев было несравненно больше, чем мы до сих пор встречали у местных жителей. Капитан и его спутники заметили, что Теирату начальствует над всеми, так как они неизменно оказывали ему большое почтение. Чем определялось его превосходство, трудно сказать. Обычно здесь всюду почитаются люди в летах, вероятно из-за их опыта. Однако тут дело было в другом, ведь Теирату был человек крепкий, бодрый, во цвете лет. Но, возможно, когда начинается война, новозеландцы, подобно североамериканским дикарям, считают необходимым иметь предводителя, на которого можно положиться в час опасности, а для этого, конечно, лучше всего подходят молодые, энергичные люди. Чем воинственнее народ или группы, на которые он разделен, тем более необходимым представляется такой вид правления. Несомненно, они должны были понять, что способности вождя не передаются по наследству и, следовательно, не обязательно переходят к сыну; возможно, они также узнали на опыте, что наследственное правление естественно ведет к деспотизму [229]229
  Вопреки предположению Форстера у маори имелись наследственные вожди, но учитывались также личные качества соответствующих арики.Только тот перворожденный сын вождя, который обладал ораторским и воинским искусством, знанием генеалогии, мифов и т. д., становился общепризнанным вождем. Кроме того, в отличие от Тонга и о-вов Общества в Новой Зеландии не существовал институт верховных вождей, а власть племенных вождей была невелика.


[Закрыть].

Капитан Кук опасался, как бы индейцы, обнаружив на этом острове наш огород, по невежеству не опустошили его. Поэтому он сам повел туда вождя Теирату и показал ему все растения, особенно же картофель, который дикарь оценил очень высоко. Несомненно, он был уже с ним знаком, ибо похожее растение, а именно сладкий виргинский картофель (Convolvulus batatas),разводится в некоторых местах Северного острова, откуда он прибыл [230]230
  Речь идет о батате. Для маори батат (местное название кумира),широко культивировавшийся на Северном острове, имел такое же большое значение, как плоды хлебного дерева для таитян.


[Закрыть]. Он также обещал капитану не уничтожать огород, а дать ему спокойно, расти, после чего они попрощались. Когда капитан вернулся на корабль, морские пехотинцы дали три залпа в честь дня рождения короля, и наша команда троекратно крикнула «ура».

После полудня ветер стал крепчать и не менялся оба последующих дня, так что нам пришлось оставаться здесь до 7-го. Утром этого дня мы подняли якорь и вместе с «Адвенчером» отплыли из Шип-Коув. Пребывание в проливе Королевы Шарлотты укрепило здоровье наших людей, и они чувствовали себя теперь совершенно так же, как при отбытии из Англии. На нашем корабле был единственный больной, морской пехотинец, который и прежде все время страдал от чахотки и водянки.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Плавание от Новой Зеландии к О-Таити

После полудня [7 июня] мы достигли пролива Кука и прошли по нему на юг. Теперь перед нами был лишь бескрайний океан, известный под названием Южного моря. Та часть этого великого моря, что расположена под более благодатными теплыми широтами, уже исхожена многими кораблями, но в более холодные его места, так называемые средние широты, до первого плавания капитана Кука на «Индевре», то есть до 1770 года, еще не отваживался входить ни один европеец. Тем не менее считалось, что здесь должна находиться большая земля, и географы, обозначавшие ее на своих картах как Южный материк ( Теrrа australis),полагали, что Новая Зеландия составляет его западное побережье; на востоке же, по их мнению, еще предстояло открыть часть этого материка, расположенную против Америки. Но поскольку в ходе предыдущего плавания капитан Кук выяснил, что Новая Зеландия представляет собой не что иное, как два больших острова, и что ни на востоке от нее до самой Америки, ни на юге до 40° нет никакой земли, размеры этого Южного материка несколько ограничили; но и в сузившихся границах он выглядел достаточно внушительным, чтобы привлечь внимание последующих мореплавателей. Таким образом, мы собирались проплыть по еще не исследованной части этого моря, пройти, несмотря на зимнее время, между 50° и 40° южной широты на восток с целью открытия новых земель. Многие из нас отправились в это опасное плавание, твердо уверенные, что мы скоро найдем берега этого Южного материка, природные богатства которого будут наградой за все перенесенные труды и лишения. Однако капитан Кук и некоторые другие, исходя из опыта как предыдущего плавания, так и этого, не слишком надеялись открыть новые земли и даже сомневались, существует ли вообще такой Южный материк.

На следующее утро в 8 часов мы еще находились у выхода из пролива и по-прежнему видели высокие, покрытые снегом горы Южного острова. Несмотря на такой зимний вид, погода здесь была ясной и мягкой, термометр в тени показывал 51° [10,6°С]. Большие стада китов проплывали мимо корабля; в большинстве своем они были совсем черными, с белым пятном перед задним спинным плавником. Мы выстрелили и попали одному в голову так точно, что он уже не мог нырнуть, а начал сильно биться на поверхности воды, окрасившейся кровью. Он имел на вид около 9 футов в длину, тело у него было узкое, а голова тупая, поэтому наши матросы назвали его bottle-nose.У Дейла так называется совсем другая рыба, а именно клюворылый кит, нос которого напоминает бутылочное горлышко. Ветер как раз был попутный, так что мы могли делать три с половиной английские мили в час; поэтому капитан не счел возможным задержаться и подобрать убитую рыбу [231]231
   См. примеч. 95.


[Закрыть].

«Днем капитан и астроном хотели завести хронометры, но никто не смог повернуть шпиндель в хронометре господина Арнольда, поэтому пришлось его спустить».

С тех пор как земля скрылась из виду, вокруг корабля продолжали летать бесчисленные стаи альбатросов трех различных видов. Наиболее распространенный и многочисленный вид имел неодинаковую окраску, что мы объясняли разным возрастом птиц. Самые старшие – совсем белые, у тех, что помоложе, часть перьев коричневая, самые молодые – целиком коричневые. Некоторые из наших матросов, прежде ходившие в Ост-Индию, говорили своим товарищам, что по сравнению с трудностями, которые довелось испытать нам, плавание в Ост-Индию просто пустяк. Они рассказывали также, как хорошо, между прочим, живут в таких плаваниях капитаны, и, перекинувшись разными анекдотами и шуточками на эту тему, позабавились наконец мыслью, что отлетевшие души всех этих капитанов в расплату за свои былые роскошества превратились теперь в этих вот альбатросов и вынуждены летать по Южному морю, куда при жизни они остерегались заходить. Теперь им приходится бедствовать, почувствовав себя игрушкою бурь и волн, от которых в своих каютах они обычно не особенно страдали. Эта шутливая и не лишенная поэтичности выдумка может служить подтверждением тому, что я говорил выше о своеобразном нраве моряков.

Офицеры, которым после свежей новозеландской пищи не захотелось опять есть солонину, приказали убить свою черную собаку и половину мяса послали капитану. Нам зажарили кострец, и так мы впервые отведали собачьего мяса. На вкус оно напоминало баранину настолько, что нельзя было заметить ни малейшей разницы. Для наших холодных краев, где принято питаться мясом и где мясная пища, видимо, необходима человеку по природе, поистине странно это иудейское предубеждение против собачьего мяса, тогда как мы не задумываясь едим мясо самого грязного из животных – свиньи. Если учесть, что собаки размножаются быстро, можно сказать, что природа создала их специально для того, чтобы они служили нам пищей. Возможно, кому-то покажется, что трудно убивать и есть наших собак ввиду их природных способностей. Однако не следует забывать, что сами эти способности и преданность их нам являются лишь результатом нашего же воспитания! В Новой Зеландии и, по рассказам, также на островах Южного моря, между тропиками, собаки – самые глупые и ограниченные животные, каких только можно себе представить. Они там кажутся ничуть не умнее и не ученее наших овец, которых принято считать символом ограниченности и глупости. В Новой Зеландии собак кормят рыбой, на других островах – фруктами и растениями. Возможно, это сказывается на их природе, возможно также, что воспитание порождает новые инстинкты. Новозеландские собаки получают в пищу то, что остается после хозяев, в том числе и кости других собак; таким образом уже щенки у них становятся пожирателями себе подобных. У нас на борту жила одна молодая новозеландская собака. До того как мы ее купили, она не пробовала еще ничего, кроме материнского молока; тем не менее она с великой жадностью поела в тот день собачьего жаркого, сожрав и мясо, и кости, тогда как другие, европейского типа собаки, которых мы взяли на мысе Доброй Надежды, не притронулись к ним, не говоря уже о том, чтобы их поесть.

До 16-го мы держали курс все время на юго-восток, постоянно окруженные буревестниками и альбатросами; иногда можно было увидеть и отдельных серых чаек ( Larus catarractes);в море плавали большие пучки водорослей. Все это нам было уже знакомо, и мы не решались делать из этого какие-либо выводы. Термометр, за которым наблюдали каждое утро в 8 часов и который при нашем отбытии из Новой Зеландии показывал 51° [10,6°С], упал по мере нашего продвижения к югу до 48° [8,8°С], а то и до 47° [8,3°С]. Следует, однако, заметить, что вообще температура и погода были очень переменчивы. Поэтому каждый день, обычно утром, мы видели на горизонте радугу или часть ее. Ветер до сих пор также все время менялся и обошел весь компас с запада через север на восток и так далее, однако по большей части он дул с юга, что было для нас неожиданно и очень некстати, поскольку он дул нам все время навстречу, да еще сопровождался обычно туманом, дождем и высокими волнами. Достигнув 46° 17' южной широты, мы повернули, насколько нам позволял ветер, на северо-восток.

23-го ветер и погода помягчели. Капитан Фюрно воспользовался этим, а также соседством обоих кораблей, чтобы подняться к нам на борт и отобедать с нами. Он сообщил капитану, что его люди чувствуют себя хорошо, исключая одного-двух человек, которым пришлось расплачиваться за общение с нездоровыми женщинами. Это известие было нам особенно неприятно, ибо из него следовало, что отвратительная болезнь достигла уже и Новой Зеландии, поскольку нигде больше наши люди заразиться не могли. Ввиду страшных последствий, какие эта пагуба могла иметь для новозеландцев, мы сочли необходимым всерьез разобраться, не занесена ли она европейцами, и если да, то при каких обстоятельствах? Первооткрыватель этой земли, Абель Янсен Тасман, пришел сюда в 1642 году. Однако он не завязал с местными, жителями никаких дружественных отношений, очень даже вероятно, что никто из его людей не сходил на берег. Следующим мореплавателем, который более чем сто лет спустя, в 1769 и 1770 годах, посетил Новую Зеландию, был капитан Пондишери, миновал Малаккский пролив, стал на якорь возле островов Общества, где некоторые его люди подхватили заразу. Но поскольку плавание от этих островов до Новой Зеландии заняло почти два месяца, у врача было достаточно времени, чтобы совершенно вылечить больных, и к моменту прибытия туда он заверил капитана, что ни у кого из них не осталось ни малейшего следа болезни. Несмотря на это, капитан Кук из предосторожности не отпускал на берег никого, кто проходил курс лечения, опасаясь, как бы в их теле не остались скрытые следы этой заразы. А чтобы исключить всякую возможность передать ее невинному народу, на борт не допускалась ни одна женщина. Третьим европейцем, посетившим Новую Зеландию, был французский мореплаватель капитан Сюрвиль. Он вышел в плавание на корабле «Сен Жан ле Баптист» из Пондишери, миновал Малаккский пролив, стал на якорь возле островов Ваши [Батан], прошел мимо Манилы, открыл к юго-востоку от Новой Британии, под 10 ¹/ ₂° [южной] широты и 158° восточной долготы, землю, которой дал название Порт-Сюрвиль, и затем направился к Новой Зеландии. Оттуда он по торговым делам пошел в Кальяо в Южной Америке, но там утонул при попытке выйти на берег, а поскольку вместе с ним оказались потерянными все его бумаги, корабль задерживали почти два года, после чего отослали обратно во Францию со всеми товарами.

Господин Сюрвиль 9 декабря 1769 года находился в бухте Даутлесс [Лopистoн] в Новой Зеландии и видел, как мимо проплывал «Индевр». Но капитан Кук не мог видеть французский корабль, который стоял на якоре за горой [232]232
  Французский мореплаватель Жан Франсуа Сюрвиль (1717—1770) отправился в июне 1769 г. из Пондишери (французского владения в Индии) на поиски неведомого Южного материка. Вслед за Менданьей, Бугенвилем и Картеретом он посетил Соломоновы острова и, сочтя себя их первооткрывателем, дал названия ряду островов, бухт и горных вершин. Отсюда он пошел к Новой Зеландии. В декабре 1769 г. Сюрвиль останавливался в бухте Даутлесс, но через несколько дней после того,как мимо нее проследовал корабль Кука.


[Закрыть]. Что там делал господин Сюрвиль и какие у него были отношения с местными жителями, я не знаю, однако бухта Даутлесс находится так далеко от пролива Королевы Шарлотты, что жители этих двух мест вряд ли могли общаться друг с другом. Следовательно, даже если предположить, что команда господина Сюрвиля занесла болезнь в бухту Даутлесс, остается непонятным, как она могла бы распространиться оттуда так далеко на юг. То же самое можно сказать и о господине Марионе и о капитане Крозе, двух французских мореплавателях, чьи путешествия 1772 года я упоминал выше, поскольку общение, которое имели их команды с туземцами, ограничивалось только бухтой Островов [Бен-оф-Айлеидс] на самой северной оконечности Северного острова, то есть также весьма далеко от пролива Королевы Шарлотты. Непосредственно после этих двух кораблей в Новую Зеландию пришли мы; однако у нас не было ни малейшей причины предполагать, что наши люди могли занести сюда какую бы то ни было венерическую болезнь. Минуло уже шесть месяцев с той поры, как мы покинули мыс Доброй Надежды, а это было последнее место, где матросы могли ее заполучить. После этого они пять месяцев провели в открытом море, а за это время можно было бы совершенно излечиться даже от самой тяжелой формы болезни. Но у нас на борту, напротив, не было ни одного венерического больного. Можно ли было предположить, что все это время яд оставался скрытым в людях, которые не ели ничего, кроме солонины, не пили ничего, кроме спиртных напитков, и которым при этом приходилось терпеть сырость, холод и все прочие неприятности южного климата? Из всего этого мы заключили, что венерические болезни в Новой Зеландии имеют местное происхождение, а не занесены сюда европейцами, и за все время нашего дальнейшего плавания у нас не было причины изменить это мнение [233]233
   Сифилис на о-в Таити был занесен в 1767—1768 гг. экспедициями Уоллиса и Бугенвиля и вскоре получил там широкое распространение. В апреле – июле 1769 г., во время пребывания на Таити первой экспедиции Кука, сифилисом заболели 33 его матроса. Вероятно, именно эти моряки, несмотря на принятые Куком меры предосторожности, занесли в конце 1769 г. сифилис в Новую Зеландию. Вопреки мнению Форстера в XVIII в. эта болезнь полностью излечивалась очень редко, устранялись или уменьшались лишь некоторые ее внешние проявления. До открытия Новой Зеландии европейцами там, по-видимому, не было венерических болезней.


[Закрыть]. Если же вопреки всему наши предположения ошибочны, тогда это постыдное обстоятельство следует записать в счет цивилизованным европейским нациям, несчастный же народ, зараженный этим ядом, вправе проклясть их память. Вред, который они таким образом нанесли этой части рода человеческого, никогда и никоим образом не может быть извинен и исправлен. Хотя они купили и оплатили удовлетворение своих желаний, это тем менее может служить оправданием несправедливости, что сама плата (изделия из железа) была постыдна, и нравственные основы этого народа оказались подорванными, тогда как постыдная болезнь ослабляет и губит только тело. Народ, который, несмотря на свою крайнюю дикость, горячий темперамент и ужасные обычаи, показал себя храбрым, благородным, гостеприимным и не способным ни на какое вероломство, заслуживает сострадания вдвойне, если для него даже любовь, источник самых сладостных и счастливых ощущений, станет причиной страшнейшего бедствия – причем безо всякой его вины.

До начала июля ветер оставался по-прежнему переменчивым. Он больше четырех раз обошел весь компас против солнца. Все это время мы часто видели альбатросов, буревестников и морскую траву. Почти каждое утро появлялась также радуга; однажды мы видели даже сильную радугу ночью при свете луны.

9-го мы находились примерно на той же долготе, которой достиг капитан Кук во время своего прошлого плавания, и под 40°22' южной широты, то есть на этот раз дальше к югу на 2 ¹/ ₄°. Здесь у нас упал за борт молодой козел; его сумели выловить и сделали все возможное, чтобы вернуть к жизни: растирание, табачную клизму; однако все оказалось безуспешно.

17-го, когда мы находились под 227° восточной долготы [133° западной долготы] и примерно 40° южной широты, капитан наконец приказал повернуть на север. До сих пор в поисках Южного материка мы большей частью плыли на восток, причем держались в широтах, где, по общим предположениям, этот материк должен был находиться. Часы на сей раз тянулись для нас особенно долго, так как время года было неприятное и суровое, ветер но большей части дул нам навстречу и никакой новизны не сулил; напротив, все было однообразно и давно известно. Единственное, что мы приобрели,– это уверенность в том, «что в средних широтах Южного моря нет никакой большой земли». За пять дней мы достигли уже 31° южной широты. Теперь пропали альбатросы и буревестники, термометр поднялся до 61 ¹/ ₂° [16,4°C], и мы впервые со времени нашего отплытия с мыса Доброй Надежды смогли снять зимнюю одежду. Чем ближе подходили мы к тропику, тем лучше становилось настроение команды. Вечерами матросы уже начали развлекаться на палубе всякими играми. Живительная мягкость и теплота воздуха казались нам чем-то совершенно новым и радостным; недаром же мы предпочитаем теплый климат всякому другому и считаем его наиболее полезным для человека.

25-го после полудня мы увидели тропическую птицу – верный признак того, что за 30° южной широты мы попали в более мягкий климат. Заходящее солнце озаряло облака сияющим золотистым светом, утверждая нас во мнении, что нигде воздух не бывает столь прекрасным, а небеса столь великолепными, как между тропиками.

28-го «Адвенчер» подошел к нам так близко, что мы могли переговариваться с его командой. Они рассказали нам, что три дня назад умер их повар и что двадцать человек на судне болеют цингой. Это известие было для нас тем более неожиданным, что на нашем корабле ни у кого не было даже признака цинги; вообще у нас на борту был лишь один тяжелобольной. Желая им помочь, капитан Кук на другой день послал туда одного из своих людей исполнять обязанности кока, а некоторые из наших спутников воспользовались случаем, чтобы подняться на борт «Адвенчера», и там отобедали. Они обнаружили, что капитан Фюрно, как и другие, страдает ломотой в суставах, а многие еще и поносом. Среди больных цингой хуже всего было плотнику, у которого уже пошли большие синеватые пятна на ногах. Такая разница в самочувствии команд наших двух кораблей объяснялась, вероятно, тем, что на «Адвенчере» не хватало свежего воздуха. Наш корабль держался выше над водой, поэтому даже в плохую погоду мы могли оставлять открытыми больше люков, чем они. Кроме того, наши люди чаще ели квашеную капусту и употребляли больше сусла, главное же, они ставили солодовые припарки на места, покрытые цинготными пятнами, и на опухшие суставы, чего на «Адвенчере» как раз не делали. По этому поводу нелишне будет заметить, что цинга в теплых краях бывает особенно опасной н тяжелой. Пока мы находились в более высоких и холодных широтах, она никак не давала себя знать, разве что у отдельных людей, нездоровых и склонных к ней по природе. Но в первые же десять дней теплой погоды на борту «Адвенчера» умер от нее больной, а у многих других проявились тяжелейшие ее симптомы. Видимо, жара способствует воспалению и нагноению, и даже у тех, кто не был опасно поражен цингой, она усиливала бледность и слабость.

«1-го августа мы находились под 25° 1' южной широты, то есть в местах, где, по сведениям капитана Картерета, должен быть остров Питкэрн; поэтому мы внимательно обозревали море, но ничего примечательного не видели. Правда, капитан Кук предположил, что, судя по дневнику Картерета, остров мог остаться в 15 английских морских милях к востоку, но, поскольку со здоровьем команды на втором корабле обстояло столь неблагополучно, было решено не тратить времени на поиски этого острова» [234]234
  Координаты о-ва Питкэрн – 25°3' ю. ш. и 130°8' з. д. Как видно из дневника Кука, 1 августа 1773 г. его корабли находились на 25°1' ю. ш. и 134°6' з. д., т. е. в 4" к востоку от этого острова. В то время Питкэрн был необитаем, но в 1790 г. здесь поселилась взбунтовавшаяся команда английского корабля «Баунти».


[Закрыть].

4-го молодая сука, которую мы взяли на мысе Доброй Надежды и которую покрыл пудель, ощенилась десятью щенятами; один из них появился на свет мертвым. Молодой новозеландский пес, о котором упоминалось выше и который столь жадно пожирал собачье жаркое, тотчас набросился на этого щенка и с жадностью его съел. Это, мне кажется, может служить доказательством того, насколько воспитание способно порождать и закреплять у животных новые инстинкты. Европейские собаки никогда не станут есть собачьего мяса. Они, кажется, скорее испытывают к нему отвращение. Новозеландские же, видимо, получают от своих хозяев остатки еды, в том числе рыбу, собачье и человечье мясо, и то, что поначалу было привычкой отдельных собак, с течением времени превратилось в общий инстинкт всего вида. Во всяком случае, так обстояло дело с нашим псом-каннибалом; ведь он появился на корабле таким молодым, что не пробовал еще ничего, кроме материнского молока, и, следовательно, еще не мог привыкнуть к собачьему, а тем более к человечьему мясу. Тем не менее он, как уже было сказано, ел собачину в жареном и сыром виде, и когда один матрос как-то порезал себе палец и протянул ему, тот не только проявил готовность слизать кровь, но и попытался вцепиться в него зубами.

6-го пополудни, когда мы находились под 19 ¹/ ₂° южной широты, долгий штиль сменился восточным пассатом; прошел сильный ливень, ветер стал по-настоящему свежим. По всему он должен был начаться гораздо раньше, уже когда мы вошли в тропики, ведь эти места можно, собственно, считать его границей. Но, вероятно, столь позднее начало ветров объясняется временем года, ведь солнце в ту пору еще находилось над другим полушарием, здесь же, в южном, была еще зима [235]235
  С этим замечанием согласуется то, что мы испытали в 1772 г. на Мадере; там тоже дул пассат, хотя этот остров расположен под 33° северной широты. – примеч. Форстера


[Закрыть]. Но самым странным для нас был характер ветров со времени нашего отплытия из пролива Королевы Шарлотты и до начала настоящего пассата. Мы ожидали, что между 50° и 40° южной широты большую часть всего времени должен был дуть постоянный западный ветер, как это обычно бывает в Северном полушарии. Оказалось, однако, что за 2—3 дня ветер обегал весь компас, надолго же устанавливался лишь иногда ветер с востока, причем по временам он бывал очень сильный. Так что название Тихое море, которое обычно применяют ко всему Южному морю, подходит, на мой взгляд, лишь к той его части, что лежит между тропиками, ибо только там ветер постоянен, а погода обычно хорошая, теплая и море менее беспокойно, нежели в более высоких широтах.

Как и в Атлантическом море, альбатросы, бониты и дорады [корифены] охотились за летучими рыбами. Большие черные птицы с длинными крыльями и вилкообразными хвостами, которых называют фрегатами и которые обычно парят высоко в воздухе, вдруг со скоростью стрелы кидались сверху на рыб и никогда не упускали добычи. Точно так же охотятся за рыбой олуши английских морей, принадлежащие к тому же роду [236]236
   Фрегаты (Fregatidae)—семейство крупных птиц отряда веслоногих, представленное одним родом. Распространены в тропиках на океанических островах. В отличие от других морских птиц не улетают далеко от мест гнездования, так как их   оперение   легко   намокает   и   они   не   могут   отдыхать   на   воде.
  Олуши (Sulidae)– семейство птиц, относящееся, как и фрегаты, к отряду веслоногих.


[Закрыть]. Поэтому рыбаки придумали ловить этих птиц на селедку, которая насаживается на заостренный нож, прикрепленный к маленькой, свободно плавающей дощечке; птица бросается на нее и накалывается.

11-го утром милях в 6 к югу от себя мы увидели низкий остров в 4 мили длиной, казавшийся столь же плоским, как само море. Лишь кое-где виднелись отдельные, как бы выраставшие из моря группы деревьев, над которыми возвышались верхушки кокосовых пальм. После томительной скуки нашего плавания один вид земли способен был нас обрадовать, хотя мы ничего от нее не ожидали; особенно красивого впечатления остров не производил, но взгляду был приятен просто сам вид природы. Термометр все время показывал между 70° [21,1°С] и 80° [26,6°C], однако жара не казалась чрезмерной, поскольку при ясной погоде нас сопровождал довольно крепкий, приятно освежавший пассат, а полотняные тенты на задней палубе давали нам и тень.