Текст книги "Пан Володыёвский"
Автор книги: Генрик Сенкевич
Жанр:
Зарубежная классика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 33 страниц)
Но едва занялся день и на востоке заалелась окаймленная золотом полоска утренней зари, как в обоих замках забили тревогу. В городе проснулись все, кто спал, кучки сонных людей выходили на улицы, внимательно прислушивались.
– Приступ готовится! – говорили люди, указуя в сторону замков.
– А что, пан Володыёвский там ли? – раздавались тревожные голоса.
– Там, там! – отвечали им.
В капеллах замков били колокола, со всех сторон слышался барабанный бой. В неверном свете утра, когда в городе было сравнительно тихо, голоса эти звучали таинственно и торжественно. В ту же минуту турки приступили к утреннему намазу, шелест молитвы, подобно эху, обегал весь нескончаемый табор. Множество басурман зашевелилось у шатров. Из утреннего сумрака выступало нагромождение больших и малых шанцев, апрошей, тянувшихся длинной линией вдоль замка. И вдруг по всей длине этих укреплений взревели тяжелые турецкие пушки, громким эхом откликнулись скалы Смотрича, и поднялся грохот столь невообразимый и страшный, будто загорелись все громы-молнии, хранившиеся под спудом в небесных кладовых, и вместе с громадой туч рухнули на землю.
Началось артиллерийское сражение. Город и замки отвечали с не меньшей мощью. Вскоре дым затмил солнце, весь Божий свет, не стало видно турецких фортификаций, не стало видно Каменца, все заслонила гигантская серая туча, чиненная громом и грохотом.
Но турецкие орудия дальнобойностью превосходили городские. Вскоре смерть принялась косить горожан. Разбито было несколько картаунов. Из орудийной прислуги гибли по двое-по трое за раз. Отцу францисканцу, который ходил по шанцам, благословляя орудия, обломком лафета разворотило лицо; рядом с ним упало двое евреев, отчаянных смельчаков, помогавших при наводке.
Но более всего били пушки по городскому шанцу. Казимеж Гумецкий сидел там подобно саламандре, весь в огне и в дыму; добрая половина из его сотни полегла, те, что остались, почти сплошь были ранены. Он сам онемел и оглох, но при поддержке ляшского войта заставил вражескую батарею замолчать, до тех пор, по крайней мере, покамест на место прежних разбитых пушек турки не выкатили новые.
Прошел день, второй, третий, а страшный colloquium пушек не умолкал ни на минуту. У турков пушкари менялись четыре раза за сутки, в городе же выстаивать приходилось одним и тем же – без сна, почти что без еды, задыхавшимся от удушливого дыма, а то и раненным осколками камней и обломками лафетов.
Солдаты держались, но у горожан дух стал ослабевать. Пришлось даже загонять их палками к орудиям, впрочем, многие из них тотчас падали замертво. К счастью, вечером и в ночь на третий день, с четверга на пятницу, сила удара перекинулась на замки.
Оба замка, в особенности старый, закидали гранатами из больших мортир, впрочем, особого вреда от них не было, поелику граната во тьме различима и от нее с легкостью можно увернуться. Только под утро, когда от смертельной усталости люди засыпали на ходу и валились с ног, погибло их все же довольно много.
Маленький рыцарь, Кетлинг, Мыслишевский и Квасиброцкий отвечали из замков на огонь турков. Генерал подольский время от времени заглядывал к ним, он ходил под градом пуль весьма озабоченный, но пренебрегал опасностью.
К вечеру, когда огонь усилился еще пуще, генерал подольский подошел к Володыёвскому.
– Мы здесь долго не продержимся, полковник, – сказал он.
– Продержимся, покуда турки стрельбою довольствуются, – ответил маленький рыцарь, – но они нас минами отсюда выкурят, камень уже долбят.
– В самом деле долбят? – с тревогой спросил генерал.
– От семидесяти пушек грохот стоит неумолчный, но случаются все же минуты тишины. Как придет такая минута, вы, ваша светлость, прислушайтесь и услышите.
Минуты этой пришлось ждать недолго, к тому же помог случай. Лопнула одна осадная турецкая пушка. Это вызвало замешательство, из других шанцев посылали узнать, что произошло, и стрельба на время прекратилась.
В этот момент Потоцкий с Володыёвским подошли к самому краю бастиона и стали прислушиваться. Спустя какое-то время уши их уловили весьма явственное звяканье кирок, дробящих скалу.
– Долбят, – сказал Потоцкий.
– Долбят, – подтвердил маленький рыцарь.
Оба замолкли. Великую тревогу выразило лицо генерала; подняв руки, он крепко сжал виски ладонями.
– Дело обычное при любой осаде, – сказал на это Володыёвский. – У Збаража под нами денно и нощно рыли.
Генерал поднял голову.
– И как поступал при этом Вишневецкий?
– Мы сужали кольцо валов.
– А нам что делать надлежит?
– Нам надлежит орудия и все, что можно, с собою захватить и в старый замок перенестись, поскольку он стоит на скалах, минам недоступных. Я так и рассчитывал: новый замок послужит нам для того лишь, чтобы дать неприятелю первый отпор, после мы сами взорвем его с фасада, а настоящая оборона только в старом начнется.
Наступила минута молчания, и опять генерал озабоченно склонил голову.
– А коли нам придется из старого замка отступать? Куда отступать станем? – спросил он подавленно.
Маленький рыцарь выпрямился, шевельнул усиками и указал пальцем в землю.
– Я только туда, – молвил он.
В тот же миг сызнова взревели пушки и целые стаи гранат полетели на замок, но уже стемнело, и их отчетливо было видно. Володыёвский, простившись с генералом, пошел вдоль стен и, переходя от одной батареи к другой, всех взбадривал, давал советы. Наконец ему встретился Кетлинг.
– Ну что?
Тот мягко улыбнулся и сказал, пожимая руку маленькому рыцарю:
– Видно от гранат, как днем. Огня нам не жалеют!
– Важная пушка у них лопнула. Ты взорвал?
– Я.
– Спать, однако, хочется.
– И мне, да не время.
– Женушки небось беспокоятся, – сказал Володыёвский, – как подумаешь, сон бежит.
– Молятся за нас, – молвил Кетлинг, подняв глаза к летящим гранатам.
– Дай Бог здоровья моей и твоей!
– Между шляхтянками, – начал Кетлинг, – нету…
Но не закончил – в эту как раз минуту маленький рыцарь, обернувшись, закричал вдруг что есть мочи:
– О Боже! Батюшки светы! Что я вижу!
И бросился вперед. Кетлинг глянул удивленный: в нескольких десятках шагов от них, на подворье замка, он увидел Басю в сопровождении Заглобы и жмудина Пентки.
– К стене! К стене! – кричал маленький рыцарь, спеша оттащить их под прикрытие крепостных зубцов. – Бога ради!..
– Ох! Да разве же с нею справишься! – прерывающимся голосом, сопя, проговорил Заглоба. – Прошу, молю, и себя ведь, и меня погубишь! На коленях ползаю, куда там! Что было делать? Одну ее пустить? Уф! Ничего не слушает! Ничего! «Пойду да пойду!» Получай вот!
На лице у Баси был испуг, брови дергались – сейчас заплачет. Не гранат она боялась, не грохота ядер, не осколков камней, но мужнина гнева. Сложив руки, как ребенок, который страшится наказания, она вскричала рыдающим голосом:
– Не могла я, Михалек! Ну, ей-богу, не могла! Не сердись, Михалек, милый! Не могу я там сидеть, когда ты тут маешься! Не могу! Не могу!
Он и вправду рассердился было, чуть не крикнул: «Бога, Баська, побойся!» – но внезапно такое умиление охватило его, что слова застряли в горле, и, только когда светлая, милая ее головка прижалась к его груди, он наконец произнес:
– Друг ты мой верный, до самой смерти!..
И обнял ее.
А Заглоба тем временем, втиснувшись в стенной пролом, торопливо рассказывал Кетлингу:
– И твоя собралась было, да мы ее обманули, никуда не идем, мол. Ну как же! В ее-то положении… Генерал артиллерии у тебя родится, как Бог свят! На мост, меж городом и замком, гранаты сыплются, что груши спелые… Думал, лопну… Не от страха, нет, от злости… На острые осколки угораздило шмякнуться, всю кожу себе ободрал, теперь небось неделю не сядешь – больно. Придется монахиням смазывать меня, о скромности позабывши. Уф! А те шельмецы все стреляют, чтоб их громом разразило!.. Пан Потоцкий командование мне хочет передать… Пить солдатам дайте, а то не выдержат… Глядите, граната! Господи Боже мой! Где-то близко упадет… Баську заслоните! Ей-богу, близко!..
Но граната упала вовсе не близко, а далеко, на крышу лютеранской часовни в старом замке. В этой часовне с мощными сводами был арсенал. Снаряд, однако, пробил своды и зажег порох. Оглушительный грохот, сильнейший, нежели гром орудий, сотряс основания обоих замков. С крепостных стен послышались вопли ужаса, все пушки – и польские и турецкие – разом смолкли.
Кетлинг оставил Заглобу, Володыёвский Басю, и оба они опрометью кинулись к стенам. Минуту слышно было, как они, запыхавшись, отдают распоряжения, но команду их заглушил барабанный бой в турецких шанцах.
– На приступ пойдут! – шепнул Басе Заглоба.
В самом деле, турки, заслышав взрыв, вообразили, как видно, что оба замка рухнули, а защитники частью погребены под руинами, частью парализованы страхом. С этой мыслью они и решились на приступ. Глупцы! Им неведомо было, что одна только лютеранская часовня и взлетела на воздух, никакого иного ущерба, кроме сотрясения, взрыв не причинил, ни одна пушка даже с лафета не упала в новом замке. Барабанный бой в шанцах все усиливался. Толпы янычар покинули шанцы и рысью устремились к замку. Огни в замке и в турецких апрошах погасли, ночь, однако, стояла погожая, и в свете месяца видно было, как плотная масса белых янычарских шапок колышется на бегу, подобно волне, колеблемой ветром. Шли несколько тысяч янычар и несколько сот ямаков. Многим из них больше не суждено было увидеть стамбульских минаретов, светлых вод Босфора и темных кладбищенских кипарисов, но сейчас они бежали с яростью в сердцах, уверенные в победе.
Володыёвский, как бесплотный дух, носился вдоль стен.
– Не стрелять! Ждать команды! – взывал он у каждой пушки.
Драгуны с мушкетами, дыша ожесточением, залегли полукругом на крепостных зубцах. Настала тишина, только быстрый топот янычар отдавался глухим громыханьем. Чем ближе они были, тем более крепла в них уверенность, что одним ударом они овладеют обоими замками. Многие полагали, что оставшиеся в живых защитники отступили в город и на крепостных стенах ни души. Добежав до рва, янычары быстро закидали его фашинами, мешками с паклей, пучками соломы.
Стены молчали.
Но когда первые шеренги взошли на подстил, которым заполнен был ров, из одной амбразуры грянул пистолетный выстрел и одновременно пронзительный голос крикнул:
– Огонь!
И тотчас оба бастиона и соединяющая их куртина сверкнули длинной огневой молнией; раздался гром орудий, грохот самопалов и мушкетов, вопли защитников, вопли нападающих. Подобно тому как медведь, когда дротик, брошенный ловкой рукой медвежатника, увязает до половины в его брюхе, сжимается в клубок, корчится, рычит, мечется, встает на ноги и снова валится в корчах, так в клубок смешалась толпа янычар и ямаков. Каждый выстрел попадал в цель. Пушки, набитые картечью, валили людей, как буря валит деревья. Те, кто ударил на куртину, соединяющую бастионы, оказались под тройным прицелом; охваченные ужасом, они беспорядочной кучей сбились к средине, устилая землю грудой дергающихся тел. Кетлинг из двух орудий поливал картечью это скопище, когда же янычары обратились в бегство, он закрыл узкий проход меж бастионами дождем железа и свинца.
Атака на всей линии была отбита; когда янычары и ямаки, выбравшись из рвов, мчались назад как безумные, вопя от ужаса, из турецких шанцев стали бросать пылающие мазницы, факелы, превращающие ночь в день, и жечь фальшфейер, чтобы осветить дорогу бегущим и затруднить возможную погоню.
Володыёвский тем временем, увидев скопище людей, запертых меж бастионами, кликнул драгун и спустился с ними туда. Несчастные янычары попытались было выбраться, но Кетлинг тотчас намертво забил проход высоченной грудой тел. Здесь всем суждена была смерть – защитники не хотели брать пленных, – и янычары принялись биться с ожесточением. Дюжие молодцы, вооруженные джидами, бердышами, ятаганами и саблями, сбившись в небольшие кучки по двое, по трое, по пяти, подпирая друг друга спинами, рубились исступленно. Страх, ужас, неизбежность смерти, отчаяние – все переплавилось в одно чувство – в ярость. Жажда боя овладела ими. Некоторые, не помня себя, в одиночку бросались на драгун. Этих в мгновение ока рубили саблями. То была борьба фурий; драгун тоже – от бессонных ночей, от голода и усталости – охватила звериная ярость, а поскольку они лучше владели холодным оружием, то поражение туркам нанесли ужасное. Кетлинг, тоже захотевший осветить поле боя, велел зажечь мазницы со смолою, и при свете их стало видно, как не знающие удержу мазуры, спешившись, бьются с янычарами на саблях, как враги колошматят друг друга. В особенности безумствовал суровый Люсьня, уподобясь разбушевавшемуся быку. На другом крыле рубился сам Володыёвский; зная, что Бася наблюдает за ним со стены, он превзошел самого себя. Как злобная ласка, вторгшись в скирду хлеба, населенную скопищем мышей, учиняет там страшную расправу, так и маленький рыцарь, будто злой демон, кидался на янычар. Имя его турки знали уже и по прежним битвам, и из рассказов хотинских турков; было уже широко известно, что встреча с ним в бою неминуемо сулит смерть, так что никто из янычар, запертых сейчас меж бастионами, узрев его внезапно пред собою, и не пытался защищаться, а, закрыв глаза, погибал от удара рапирой со словом «кишмет»[120] на устах. Наконец сопротивление турков ослабло; оставшиеся в живых бросились к валу трупов, что загораживал проход, и там их добили.
Драгуны воротились через наполненный ров с песнями и криками – пахнущие кровью, тяжело дыша; из турецких шанцев и из замка дали еще несколько орудийных залпов, и наступила тишина. Так окончилось это многодневное артиллерийское сражение, увенчавшееся приступом янычар.
– Слава Богу, – сказал маленький рыцарь, – будет отдых, по крайней мере до утреннего намаза, мы его заслужили.
Но то был отдых весьма относительный; глубокой ночью в тишине снова послышался стук кирок, бьющих в скальную породу.
– Это похуже пушек будет, – сказал, прислушиваясь, Кетлинг.
– Эх, вылазку бы сделать, – заметил маленький рыцарь, – да нельзя, люди уж очень fatigati[121]. Не спали и не ели, хотя было что, – времени недоставало. К тому же землекопов караулят несколько тысяч ямаков и спаги, чтобы мы не могли сему делу воспрепятствовать. Ничего не остается, кроме как самим новый замок взорвать, а в старом укрыться.
– Да уж не нынче, – ответил Кетлинг. – Гляди-ка, люди попадали что снопы, спят мертвым сном. Драгуны даже сабель не обтерли.
– Баська, ну-ка в город и спать! – сказал вдруг маленький рыцарь.
– Хорошо, Михалек, – покорно ответила Бася, – пойду, коли велишь. Да только монастырь-то уж заперт, так что лучше бы мне здесь остаться, сон твой стеречь.
– Странное дело, – сказал маленький рыцарь, – после таких трудов сна ни в одном глазу, даже голову приклонить неохота…
– А ты кровь свою взбудоражил, с янычарами забавляясь, – сказал Заглоба. – Со мною тоже бывало такое. После боя ни в какую уснуть не мог. А что до Баськи, так чего ей в ночи тащиться к запертой калитке; пускай уж лучше здесь до утреннего намаза побудет.
Обрадованная Бася обняла Заглобу, а маленький рыцарь, видя, как ей хочется остаться, сказал:
– Ну пойдем в комнаты.
Они пошли. Но оказалось, что в комнатах полно известковой пыли от сотрясавших стены снарядов. Оставаться там было невозможно, и, чуть погодя, Бася с мужем воротились обратно к стенам и устроились там в нише, на месте замурованных старых ворот.
Он сел и оперся о стену, а она притулилась к нему, как дитя к матери. Стояла августовская ночь – теплая, мягкая. Луна светила в нишу, бросая серебристый отблеск на их лица. Пониже, на подворье замка, видны были спящие вповалку солдаты и тела убитых в дневной перестрелке – недосуг было предать их погребению. Тихий свет месяца скользил по этим грудам, словно небесный отшельник хотел разглядеть, кого просто сморила усталость, а кто почил вечным сном. Далее вырисовывалась стена главного строения замка, черная тень его закрывала половину двора. По ту сторону крепостных стен, где меж бастионов лежали порубленные янычары, слышались мужские голоса. Это обозники и те из драгун, кому добыча была милее сна, обирали тела убитых. Фонарики как светлячки мелькали на поле боя. Люди тихо окликали друг друга, а кто-то вполголоса затянул ласковую песню, так не вязавшуюся с занятием, которым он был поглощен в эту минуту:
Что мне мошна, что конь да корова?
Я их не стою…
Пусть хоть помру – без хлеба, без крова,
Только б с тобою![122]
Немного погодя звуки стали утихать, и наконец все замерло.
Наступила тишина, нарушаемая лишь далекими отголосками кирок, все еще долбящих скалу, да окликами караульных на крепостных стенах. Тишина эта, свет и дивная ночь одурманили маленького рыцаря и Басю. Стало им отчего-то тоскливо и немного грустно, хотя и сладко на душе. Бася подняла взор на мужа и, видя, что глаза у него открыты, спросила:
– Михалек, не спишь?
– Даже странно, но вовсе не хочется.
– А тебе хорошо тут?
– Хорошо. А тебе?
Баська покачала светлой головкой.
– Ох, Михалек, уж так хорошо, ой, ой! Ты слышал, как там пели?
И она повторила последние слова песенки:
Пусть хоть помру – без хлеба, без крова,
Только б с тобою!
Настала минута молчания, прервал ее маленький рыцарь.
– Баська, – сказал он, – послушай-ка, Баська!
– Что, Михалек?
– По правде говоря, нам ужасно хорошо вдвоем, и я так думаю, что если бы кто из нас погиб, то другой тосковал бы безмерно.
Бася отлично поняла, что имел в виду маленький рыцарь, говоря, «если бы кто из нас погиб». «Неужели он не надеется выйти живым из осады и хочет приучить ее к этой мысли?» – подумала вдруг Бася, и страшное предчувствие стиснуло ей сердце. Сжав руки, она сказала:
– Михал, имей милосердие к себе и ко мне!
Маленький рыцарь говорил спокойно, но в голосе его чувствовалось волнение.
– Видишь ли, Баська, ты не права, – сказал он, – если как следует вдуматься: что есть жизнь земная? Ради чего тут голову ломать? Кому в радость счастье здешнее и любовь, коли все это хрупкое, как сухая ветка?
Но Бася зашлась от рыданий и знай себе твердила:
– Не хочу! Не хочу! Не хочу!
– Ну, ей-богу же, ты не права, – повторил маленький рыцарь. – Гляди, там, наверху, за тем тихим месяцем, есть край вечного блаженства. Вот о нем давай потолкуем! Кто на ту леваду попадет, тот сможет дух перевести, как после дальней дороги, – и пасись себе на здоровье! Когда срок мой настанет (дело-то ведь солдатское), ты тотчас должна себе сказать: «Это ничего!» Так и должна себе сказать: «…Михал уехал, далеко, правда, дальше, чем отсюда до Литвы будет, но это ничего! Я-то ведь за ним воспоследую». Баська, ну тихо, не плачь! Кто первый туда отправится, тот другому обитель подготовит – и дело с концом.
И словно озаренный пророческим даром, он поднял взор свой к лунному свету и продолжал:
– Да что там бренность земная! Я, скажем, уже там буду, и вдруг – стучит кто-то в небесные врата. Святой Петр отворяет: смотрю я, кто же это? Баська моя! Матерь Божья! О! Как я вскочу! Да как крикну! Боже милостивый! Слов не хватит! И никаких тебе рыданий, только вечная радость; ни басурман не будет, ни пушек, ни мин под стенами, единственно спокойствие да счастье! Помни, Баська, это ничего!
– Михал, Михал! – твердила Бася.
И снова наступила тишина, прерываемая лишь отдаленным, ровным постукиванием кирок.
– Баська, сотворим-ка теперь молитву, – снова заговорил Володыёвский.
И две эти души, чистые как слеза, соединились в молитве. Они молились, и на обоих нисходило умиротворение, а после сморил их сон, и они проспали до утренней зари.
Володыёвский еще до первого намаза проводил Басю к самому мосту, соединяющему старый замок с городом, и на прощанье сказал:
– Помни, Баська, это ничего!
Глава LV
Сразу после утренней молитвы гром орудий потряс и замки, и город. Турки прорыли ров вдоль замка длиною в пятьсот локтей, а в одном месте под самой стеной проникли уже в глубину. Из этого рва стены замка неустанно обстреливались из ружей. Осажденные делали заслоны из кожаных мешков, чиненных шерстью, и все же люди густо падали под градом ядер и гранат, сыпавшихся из шанцев. Возле одной пушки граната уложила сразу шестерых пехотинцев Володыёвского; во множестве гибли пушкари. К вечеру командиры поняли, что более держаться нет возможности, тем более что и мины с минуты на минуту могли взорваться. В ночи до самого утра ротмистры со своими сотнями под непрестанным огнем переправляли в старый замок пушки, военное снаряжение и провиант. Стоял тот замок на скале, оттого мог дольше продержаться, да и подкоп под него вести было труднее. Володыёвский, когда его о том спросили на совете, ответил, что он готов хотя бы год обороняться, только бы никто не затевал переговоров. Слова его достигли города и очень всех там приободрили – известно было, что маленький рыцарь слово сдержит, даже ценою жизни.
Покидая новый замок, поляки подложили мощные мины под фасад и оба бастиона. Мины с жутким грохотом взорвались около полудня, не причинив, однако, туркам большого урона, ибо, памятуя вчерашнюю науку, они пока не осмеливались занимать покинутые противником рубежи. Но оба бастиона, фасад и главная часть нового замка превратились в гигантскую груду руин. Эти руины затрудняли, правда, подступы к старому замку, но служили отличной заслоной для турецких стрелков и, что того хуже, для рудокопов, которые, вовсе не обескураженные видом мощной твердыни, вскоре принялись за новый подкоп. Наблюдали за этой работой опытные инженеры из итальянцев и венгров, состоящие на службе у султана, и работа подвигалась весьма быстро. Осажденные ни из пушек, ни из мушкетов не могли поражать неприятеля, которого они не видели. Володыёвский задумал вылазку, но предпринять ее пока не было возможности – очень уж утомились солдаты. У драгун от ружейных прикладов вздулись синие желваки на правом плече величиною с хлебную буханку, так что иные едва могли шевельнуть рукою. Меж тем стало очевидно, что если подкоп будут вести непрерывно, то главные ворота замка неминуемо взлетят на воздух. Предвидя это, Володыёвский велел насыпать за теми воротами высокий вал.
– Ерунда! – говорил он, не теряя присутствия духа. – Ворота взорвут, мы из-за вала станем защищаться; вал взлетит на воздух, мы еще насыплем – и так далее, покуда хотя бы пядь земли под ногами будет.
Потерявший уже всякую надежду генерал подольский спросил:
– А если и пяди не станет?
– То и нас не станет! – отвечал маленький рыцарь.
А покамест велел метать ручные гранаты в неприятеля, нанося большой урон. Самым умелым в этом деле оказался поручик Дембинский, который без счета турков изничтожил, но одна граната разорвалась раньше времени, и он лишился руки. Таким же образом погиб и капитан Шмит. Многие полегли от орудийного огня, многие от ручного оружия, из которого стреляли янычары, укрытые средь руин нового замка.
Все это время пушки замка больше молчали, что весьма смущало членов совета в городе. Не стреляют, знать, и сам Володыёвский сомневается в возможности защиты – таково было общее мнение. Из военных никто не смел первым вслух сказать, что остается, мол, только добиться наиболее выгодных условий сдачи, но князь епископ, лишенный рыцарских амбиций, не обинуясь, высказал эту мысль. Сперва, однако, послали Васильковского в замок к генералу за известиями. Генерал ответил: «По моему разумению, замок едва ли и до вечера продержится, но здесь думают иначе».
Прочтя этот ответ, даже военные решили:
– Мы делали, что могли, себя не щадили, но на нет и суда нет, – надобно об условиях договориться.
Слова эти проникли в город и вызвали волнение. Толпа собралась перед ратушей. И молчала тревожно, будто вовсе не желала никаких переговоров. Несколько богатых армянских купцов радовались в душе, что со снятием осады можно будет возобновить торговлю; но другие армяне, с давних пор проживавшие в Речи Посполитой и очень к ней привязанные, а также ляхи и русины были сторонниками обороны.
– Коли уж о сдаче речь, так лучше бы сразу, – роптали люди, – тогда много чего можно было добиться, а нынче условия будут тяжелые, уж лучше полечь под руинами.
Гул недовольства все нарастал, пока не сменился вдруг восторженными кликами и виватами.
Что же случилось? А то, что на базарной площади появился Володыёвский в сопровождении Гумецкого; генерал нарочно послал их, чтобы они сами рассказали, что происходит в замке. Воодушевление овладело толпою. Иные кричали так, словно турки уже вломились в город, у других слезы наворачивались на глаза при виде любимого рыцаря со следами тяжких трудов на лице. Лицо его почернело от порохового дыма и осунулось, глаза были красные, запавшие, но глядел он весело. Когда оба они с Гумецким продрались наконец сквозь толпу и прошли в совет, где радостно их приветствовали, князь епископ сразу начал:
– Братья мои возлюбленные! Nee Hercules contra plures. Пан генерал уже писал нам, что сдача неизбежна.
На что Гумецкий, человек живого ума, к тому же родовитый магнат с независимым нравом, отчеканил:
– Пан генерал потерял голову, а у него всего и добродетели – головой рисковать. Что до обороны, передаю слово пану Володыёвскому, он лучше меня сумеет о том доложить.
Все глаза обратились к маленькому рыцарю, а он встопорщил желтые свои усики и сказал:
– Боже избави! Кто тут о сдаче поминает? Иль не поклялись мы Всевышнему, что поляжем все до единого?
– Мы поклялись все сделать, что в силах наших, и все сделали! – возразил князь епископ.
– Каждый волен сам за себя быть в ответе! Мы с Кетлингом поклялись до самой смерти замка не отдавать – и не отдадим; я свое кавалерское слово привык держать, даже если простому смертному что пообещал, а уж тем более Богу всемогущему!
– Ну, а что в замке слыхать? Это верно, будто мина под воротами? Долго ли продержитесь? – раздались голоса.
– Мина под воротами, может, есть, а может, будет, однако и вал порядочный перед теми воротами уже вырос, и пушки я велел на него втащить. Братья мои дорогие, Бога побойтесь! Подумайте только, ведь сдаться – это значит костелы басурманам на поругание отдать, а они их в мечети обратят и службу свою поганую вершить там станут! Как же можно с легким сердцем о сдаче говорить? Как совесть позволит вам открыть неприятелю врата к сердцу отчизны? Я в самом замке сижу и то мин не страшусь, а вы их тут в городе, на отдалении, боитесь? Помилуй Бог! Не дадимся, пока живы! Пускай осада эта сохранится в памяти потомков, как збаражская сохранилась!
– Замок турки в руины обратят! – раздался чей-то голос.
– И пускай обратят! На руинах тоже биться можно!
Маленький рыцарь стал терять терпение:
– И я буду биться на тех руинах, помоги мне Бог! Словом, замка я не отдам, вот так! Ясно?
– И город погубишь? – спросил князь епископ.
– Коли он турецким должен стать, по мне, уж лучше погубить его! Я поклялся! И больше слов терять не намерен, к пушкам пойду, уж они-то Речь Посполитую защищают, но не предают!
С этими словами он вышел, а за ним Гумецкий, хлопнув на прощание дверью; оба спешили – им и в самом деле лучше было средь руин, трупов и ядер, нежели средь людей маловерных. Их догнал Маковецкий.
– Михал, – молвил он, – скажи мне правду, ты для поднятия духа все это говорил иль в самом деле сумеешь в замке продержаться?
Маленький рыцарь всплеснул руками:
– Бог мне свидетель! Только бы город не отдали, а я хоть год выстоять берусь!
– А отчего не стреляете? Людей это пугает, вот о сдаче и заговорили.
– Оттого не стреляем, что киданием ручных гранат забавляемся, они тоже изрядно досаждают копателям.
– Слушай-ка, Михал, есть ли у вас в замке возможность от Русских ворот назад бить? В случае если бы турки (не дай Боже!) насыпь преодолели, они и ворот достигнут. Я внимательно за всем слежу, но с одними горожанами, без солдат, мне не справиться.
А маленький рыцарь ему в ответ:
– Не горюй, милый брат! Я уже пятнадцать орудий с той стороны наладил. За замок будьте спокойны. Мы не только сами оборониться сумеем, но, в случае надобности, и вам к воротам подкрепление подбросим.
Очень обрадовался, услышав это, Маковецкий и хотел было идти, но маленький рыцарь удержал его.
– Послушай, – сказал он, – ты чаще там, на ихних советах бываешь, они что, просто хотят испытать нас или и вправду вознамерились султану Каменец отдать?
Маковецкий опустил голову.
– Михал, – проговорил он, – скажи мне теперь откровенно, разве не так все должно кончиться? Ну неделю, две еще продержимся, ну месяц, два месяца, конец-то все едино неминуем.
Хмуро глянул на него Володыёвский и, воздев руки, воскликнул:
– И ты, Брут? Коли так, позор свой сами вкушать будете, а я к такой пище не приучен!
И расстались оба с горечью в душе.
Мина под главными воротами старого замка взорвалась вскоре после прибытия Володыёвского. Кирпичи, камни взмыли в воздух, подняв столбы пыли и дыма. Страх на миг проник в сердца канониров. Турки тотчас же устремились в пролом, как устремляется стадо овец, подгоняемое пастухом и подпасками через отворенные двери в овчарню. Но Кетлинг с вала дунул в эту кучу картечью из шести загодя подготовленных орудий, дунул раз, другой, третий и вымел турков с подворья. Володыёвский, Гумецкий, Мыслишевский подоспели с пехотой и драгунами, которые облепили вал столь густо, как мухи в знойный летний день облепляют павшего вола или лошадь. И началось состязание мушкетов и янычарских ружей. Пули падали на вал, подобно дождевым каплям либо хлебным зернам под цепом дюжего молодца. Турки кишели в развалинах нового замка; в каждой ямке, за каждым обломком и камнем, в каждой расщелине меж руин сидели они по двое, по трое, по пяти, а то и десяти и знай стреляли без передышки. От Хотина к ним подтягивались все новые и новые подкрепления. Шли полки за полками и, залегши меж развалин, тотчас открывали огонь. Новый замок был как бы сплошь вымощен чалмами. То и дело чалмы во множестве срывались с места и с дикими воплями неслись к пролому, но тут слово брал Кетлинг: орудийные басы глушили тарахтенье самопалов, а стаи картечи со свистом и грозным жужжаньем месили это скопище, косили людей и затыкали пролом грудами дергающегося человечьего мяса. Четырежды подымались в атаку янычары, и четырежды Кетлинг отбрасывал и рассеивал их, как буря рассеивает тучу листьев. Сам он посреди огня и дыма, летящих комьев земли и осколков гранат стоял подобно ангелу войны. Глаза его устремлены были в пролом, а на ясном челе не было и следа озабоченности. Он то выхватывал у пушкаря фитиль и сам подносил его к запалу, то, заслонив глаза рукой, следил, каковы последствия взрыва и, с улыбкой оборотясь к стоявшим поблизости офицерам, говорил:




























