444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Генрик Сенкевич » Пан Володыёвский » Текст книги (страница 31)
Пан Володыёвский
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 16:23

Текст книги "Пан Володыёвский"


Автор книги: Генрик Сенкевич



сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 33 страниц)

– Не пройдут!

Никогда доселе ярость атаки не разбивалась так о неистовство защиты. Офицеры и солдаты состязались друг с другом. Внимание этих людей, казалось, обращено было на что угодно, кроме смерти. А она косила их беспощадно. Погиб Гумецкий и комендант киянов Мокшицкий. Вот схватился со стоном за грудь белокурый Калушовский, давний друг Володыёвского, солдат добрый, как ягненок, и грозный, как лев. Володыёвский поддержал его, падающего, а тот сказал:

– Дай руку, дай руку поскорее!

А потом прибавил:

– Слава Богу! – и лицо у него стало белое, как борода и усы.

Было это перед четвертой атакой. Ватага янычар проникла в пролом и из-за густо падающих снарядов не могла выбраться обратно. На них набросился во главе пехотинцев Володыёвский и в мгновение ока перебил их прикладами.

Уплывал час за часом, огонь не ослабевал. Но по городу разнеслась уже весть о героической обороне и разожгла в людях пылкое желание биться до последнего. Горожане-поляки, молодые в особенности, принялись скликать друг друга.

– Пошли в замок на подмогу! – распалясь, кричали они. – Пошли! Не дадим братьям погибнуть! Айда, хлопцы!

Голоса эти слышались на базарной площади, у ворот, и вскорости несколько сот человек, кое-как вооруженных, но с отвагою в сердце двинулись к мосту. Турки тотчас открыли по ним ураганный огонь, так что мост покрылся трупами, но те, кто добрался до замка, тут же на валу с жаром принялись биться с турками.

Отбили наконец и четвертую атаку с такими ужасающими для турков потерями, что казалось, должна наступить передышка. Не тут-то было! Грохот янычарских ружей не прекращался до самого вечера. Лишь к вечернему намазу пушки умолкли и турки покинули руины нового замка. Оставшиеся в живых офицеры сошли с вала. Маленький рыцарь, не теряя ни секунды времени, велел заложить пролом чем ни попадя – деревянными колодами, фашинами, обломками, землей. Пехота, драгуны, рядовые и офицеры наперехват трудились, невзирая на чины. Ожидали, что с минуты на минуту снова загремят турецкие пушки, но день этот в конечном счете был днем большой победы осажденных над осаждающими, так что лица у всех просветлели, а души полнились надеждой и жаждой дальнейших побед.

Кетлинг с Володыёвским, когда работы в проломе были закончены, взявшись под руку, обошли площадь и стены, высовывались меж зубцов, чтобы взглянуть на подворье нового замка, и радовались обильной жатве.

– Трупов горы! – произнес, указуя на руины, маленький рыцарь. – А у пролома штабеля такие, что хоть лестницу приставляй! Кетлинг, это пушек твоих работа!

– Наиглавнейшее, что мы пролом заложили, – сказал Кетлинг, – туркам теперь снова доступ закрыт, так что придется им за новый подкоп приниматься. Неиссякаема мощь их, однако же такая осада через месяц-два, глядишь, и надоесть может.

– А тем временем пан гетман подоспеет. Впрочем, будь что будет, а мы клятвою связаны, – сказал маленький рыцарь.

Они взглянули в глаза друг другу, и Володыёвский, понизив голос, спросил:

– А ты сделал, что я велел тебе?

– Все готово, – шепнул в ответ Кетлинг, – но сдается мне, не дойдет до этого, мы ведь и вправду в силах долго здесь продержаться и такие дни, как нынешний, еще не раз повторить.

– Дай Бог и завтра такой!

– Аминь! – ответил Кетлинг, возводя глаза к небу.

Разговор их был прерван грохотом орудий. Гранаты снова посыпались на замок. Некоторые, однако, вспыхнув в воздухе, тотчас же гасли, как летние зарницы.

Кетлинг глянул опытным глазом.

– Вон в том шанце, из которого сейчас стреляют, – сказал он, – фитили у гранат чересчур серою пропитаны.

– И другие шанцы задымились! – заметил Володыёвский.

В самом деле, подобно собакам в тихой ночи – одна залает, другие тотчас подхватывают, и вот уже вся деревня зашлась лаем, – одна пушка в турецком шанце пробудила соседние, и осажденный город оплел венец громов. На этот раз, впрочем, больше обстреливали город, нежели замок. Зато с трех сторон донеслись звуки подкопа. Судя по всему – хотя из-за мощного фундамента труды копателей почти сводились на нет, – турки решили во что бы то ни стало взорвать скалистое гнездо.

По приказу Кетлинга и Володыёвского осажденные сызнова принялись метать ручные гранаты в том направлении, откуда слышался стук кирок. Однако в ночи невозможно было определить, наносит ли такого рода способ защиты какой-либо урон осаждающим. При этом все обратили взоры свои и внимание на город, куда устремились многочисленные стаи пламенных птиц. Одни снаряды разрывались в воздухе, другие, описав в небе огненную дугу, падали на кровли домов. Вдруг кровавое зарево в нескольких местах разорвало темноту. Горел костел святой Екатерины, церковь святого Георгия в русском квартале, а скоро запылал и армянский собор; подожгли его еще днем, а теперь, от гранат, огонь разгорелся вовсю. Пожар усиливался с каждой минутой и освещал все окрест. Крики из города доходили до старого замка. Весь город, казалось, был охвачен пламенем.

– Плохо, – сказал Кетлинг, – горожане духом падут.

– Пусть бы хоть все сгорело, – ответил маленький рыцарь, – только бы скала не сокрушилась, на которой можно держать оборону.

А крики становились все громче. На армянском рынке от собора занялись склады ценных товаров. Горели богатства неисчислимые – утварь и украшения из золота и серебра, ковры, кожи, дорогие ткани. Чуть погодя языки пламени переметнулись на дома.

Володыёвский встревожился не на шутку.

– Кетлинг, – сказал он, – следи за метанием гранат и мешай, сколь возможно, подкопу, а я поскачу в город, очень у меня за сестер доминиканок сердце болит. Слава Богу, замок в покое оставили, можно и отлучиться…

В замке и в самом деле в тот момент особой работы не было; маленький рыцарь вскочил на коня и ускакал. Воротился он часа через два в сопровождении пана Мушальского, который оправился уже после раны, полученной от Хамди, и теперь прибыл в замок в надежде, что сумеет луком своим нанести басурманам серьезные потери во время приступов и тем прославиться.

– Приветствую вас, – сказал Кетлинг, – а я уж тревожился. Ну, что доминиканки?

– Все хорошо, – ответил маленький рыцарь. – Ни одна граната не разорвалась там, место затишное, безопасное.

– Слава Богу! А Кшися что, не тревожится ли?

– Спокойна, будто у себя дома. Они с Баськой в одной келье, и Заглоба с ними. Там и Нововейский, к нему сознание вернулось. Просился со мною в замок, да где там – на ногах едва держится. Поезжай-ка теперь ты туда, а я тебя здесь заменю.

Кетлинг обнял Володыёвского, уж очень рвалось его сердце к Кшисе, и немедля велел подать себе коня. А тем временем стал расспрашивать маленького рыцаря, что еще в городе слыхать?

– Горожане мужественно борются с огнем, – ответил тот. – Но богатые армянские купцы, завидев, что склады их загорелись, послали депутацию к князю епископу с настоятельной просьбой сдать город. Узнавши о том, я, хотя и зарекался на советы ихние ходить, все же туда отправился. А там одного молодца пощечиной наградил – он более других настаивал на сдаче, – и князь епископ остался мною недоволен. Плохо, брат! Люди там труса празднуют и все меньше ценят готовность нашу к обороне. Ругают нас, не хвалят, напрасно, мол, город риску подвергаем. Слышал я еще – на Маковецкого напали за то, что он переговорам воспротивился. Сам епископ так ему сказал: «Ни от веры, ни от короля мы не отрекаемся, но к чему привести может дальнейшее сопротивление? Погляди, – говорит, – видишь храмы, отданные на поругание, видишь девушек обесчещенных, деток невинных, в неволю влекомых? А с перемирием, – говорит, – мы еще сможем их вызволить, а для себя обусловить беспрепятственный выход отсюда». Так говорил ксендз епископ, а пан генерал согласно кивал головою и все твердил: «Головой ручаюсь, что правда это!»

– Будь на все Божья воля! – ответил Кетлинг.

Володыёвский руки заломил.

– И кабы правдой то было! – вскричал он. – Но Бог свидетель, мы способны еще защищаться!

Привели коня. Кетлинг поспешно вскочил в седло.

– Осторожней будь на мосту, – напутствовал его Володыёвский. – Там гранаты густо падают!

– Через час буду обратно, – сказал Кетлинг.

И ускакал.

Володыёвский вместе с Мушальским стали обходить стены.

Ручные гранаты бросали в трех направлениях – туда, откуда доносились звуки кирки. На левом фланге руководил этим Люсьня.

– Как дела? – спросил Володыёвский.

– Плохо, пан комендант! – ответил вахмистр. – Мерзавцы эти уже в самой скале торчат, разве что при входе кого из них наша скорлупка заденет ненароком. Смысла нету…

В других местах дело обстояло и того хуже, да еще небо нахмурилось, полил дождь, а от него отсыревали фитили в гранатах. Тьма тоже очень мешала.

Володыёвский отвел Мушальского в сторонку и сказал вдруг:

– Послушай-ка! А не попытаться ли нам кротов этих в норах придушить?

– Мнится мне, это смерть верная, их ведь полки янычар стерегут! Хотя что ж! Попытка не пытка!

– Янычары караулят их, это верно, однако мрак нынче кромешный, они панике поддадутся. Раскинь, сударь, умом, в городе отчего о сдаче помышляют? «Мины под вами, – говорят, – не выстоите». Вот мы бы им рот и заткнули, кабы нынешней же ночью послали бы весть: «Нету уж мин!» Для такого-то дела иль не стоит головою рискнуть?

Мушальский подумал с минуту и воскликнул:

– Стоит, ей-богу, стоит!

– В одном месте только начали копать, – сказал Володыёвский, – этих не тронем, но вон с той и с той стороны они глубоко уже врылись. Возьмешь, сударь, пятьдесят драгун и я столько же, и попытаемся их придушить. Ну что, есть ли охота?

– Есть! Как не быть! Заткну-ка я за пояс гвоздочков покрепче, пушки загвоздить, на случай ежели бы на пути попались.

– Вряд ли попадутся, хотя несколько орудий тут близко, так что чем черт не шутит. Кетлинга только давай обождем, он лучше всех знать будет, как нам помочь в случае беды.

Кетлинг воротился, как обещал, ни минутой позже, а полчаса спустя два отряда драгун, по пятьдесят душ каждый, приблизились к пролому, бесшумно скользнули в него и растворились во тьме. Кетлинг велел еще какое-то время вести гранатный обстрел, но вскоре отменил его и стал ждать. Сердце у него тревожно колотилось, он прекрасно понимал всю дерзость подобного предприятия. Прошло четверть часа, полчаса, час; казалось, пора уж было им дойти и начать действовать, меж тем, приложивши ухо к земле, он отчетливо слышал спокойный стук кирок.

Вдруг у подножия замка, с левой его стороны, раздался пистолетный выстрел; в сыром воздухе, заглушенный стрельбою из шанцев, он прозвучал не очень громко и, быть может, не был бы услышан гарнизоном, кабы не страшная суматоха, какая поднялась вслед за тем. «Дошли! – подумал Кетлинг. – Да вернутся ли?» Доносились крики людей, барабанный бой, посвист рожков и, наконец, ружейная пальба – торопливая и беспорядочная. Стреляли со всех сторон и кучно; очевидно, множество отрядов поспешило на выручку копателям, но, как и предвидел Володыёвский, паника и замешательство охватили янычар; из опасения угодить в своих они громко перекликались, палили вслепую, а то и вверх. Шум и стрельба все усиливались. Как кровожадные куницы глухой ночью врываются в уснувший курятник и тишину вдруг нарушает невообразимый переполох, шум и кудахтанье, так и здесь, близ замка, внезапно начался переполох. Из шанцев, озаряя тьму, метнулись на стены гранаты. Кетлинг, наведя десятки орудий в сторону сторожевого охранения турков, ответил картечью. Запылали турецкие апроши, запылали стены. В городе забили тревогу, вообразив, будто турки вломились в крепость. В турецких шанцах решили, напротив, что это мощная вылазка осажденных, что атакуют сразу все их работы, и потому провозгласили всеобщую тревогу. Беспросветная ночь благоприятствовала дерзкому замыслу Володыёвского и Мушальского. Орудийные и гранатные выстрелы только на миг разрывали тьму, которая затем еще более сгущалась. Внезапно разверзлись хляби небесные и обрушился ливень. Гром заглушил пальбу и, перекатываясь, громыхая, гудя, будил грозное эхо в скалах. Кетлинг спрыгнул с гребня вала, подбежал во главе нескольких десятков людей к пролому и там стал ждать.

Но ждать пришлось недолго. В скором времени темные фигуры замельтешили меж бревен, которыми завалено было отверстие в стене.

– Кто идет? – крикнул Кетлинг.

– Володыёвский, – звучал ответ.

И рыцари упали друг другу в объятия.

– Ну что? Как? – спрашивали офицеры, во множестве подбежавшие к пролому.

– Слава Богу! Землекопы перебиты все поголовно, орудия поломаны и раскиданы, вся работа их впустую!

– Богу благодарение!

– А пан Мушальский со своими уже здесь?

– Нет еще.

– Может быть, выскочить им на подмогу? Паны ясновельможные, кто желает?

Но в эту самую минуту в проломе снова замелькали фигуры. Это возвращались люди Мушальского, торопливо и в значительно меньшем числе – много их полегло от пуль. Были они радостные и тоже довольные. Кое-кто из солдат прихватил с собою кирки, буравы, кайлы для дробления скалы в доказательство того, что они проникли в самый подкоп.

– А где пан Мушальский? – спросил Володыёвский.

– В самом деле, где же пан Мушальский? – повторило несколько голосов.

Люди из отряда прославленного лучника стали переглядываться; и тут один тяжело раненный драгун проговорил слабым голосом:

– Пан Мушальский погиб. Я видел, как упал он, я тоже упал подле него, но поднялся, а он остался лежать…

Рыцари немало опечалились, узнав о смерти лучника, ведь был пан Мушальский одним из первых кавалеров войска Речи Посполитой. Драгуна пытались выспросить еще, как это случилось, но он, истекая кровью, отвечать более не мог и наконец как сноп повалился на землю.

А рыцари принялись сокрушаться по поводу смерти Мушальского.

– Память о нем останется в войске, – сказал Квасиброцкий, – кто осаду эту переживет, тот прославит его имя.

– Не родится более лучник, ему равный! – сказал кто-то.

– Не было сильнее мужа в Хрептёве, – подхватил маленький рыцарь. – Он талер в доску пальцем вжимал. Единственно Подбипятка, литвин, силой его превосходил, но того под Збаражем убили, а из живых разве что Нововейский ему не уступил бы.

– Большая, большая потеря, – говорили вокруг. – Такие рыцари только в прежние времена рождались.

Почтив память лучника, все отправились на вал. Володыёвский тотчас отослал гонца к генералу и князю епископу с известием о вылазке, в результате которой подкоп уничтожен, а землекопы убиты.

С чрезвычайным изумлением восприняли эту весть в городе, но – кто бы мог подумать! – и со скрытым неудовольствием. И генерал, и князь епископ полагали, что такого рода минутные триумфы город не спасут, напротив, только раздразнят свирепого льва. По их мнению, польза от них могла произойти только в случае сдачи города; и два главных предводителя решили переговоры продолжить.

Ни Володыёвский, ни Кетлинг не допускали и мысли, что посланные ими счастливые вести так могут обернуться. Они уверены были, что даже слабые воспрянут теперь духом и все загорятся новым желанием дать отпор неприятелю. В самом деле, город невозможно было взять, не овладев прежде замком, а коль скоро замок не только защищался, но еще и громил врага, у осажденных не было ни малейшей надобности прибегать к переговорам. Провианта было в достатке, снаряжения тоже; надлежало, стало быть, только охранять ворота и гасить пожары в городе.

Для маленького рыцаря и Кетлинга то была самая радостная ночь за все время осады, полная надежд и самим выйти живыми из турецкой этой западни, и живыми вывести отсюда своих близких.

– Еще один, два приступа, – говорил маленький рыцарь, – и, как Бог свят, турки потеряют к ним охоту и попытаются голодом нас уморить. А провианта у нас довольно. К тому же september[123] не за горами, месяца через два слякоть начнется, холода, войско же у них не слишком выносливое; разок как следует быть промерзнут и, глядишь, ретируются.

– Там у них многие из Эфиопии родом, – подхватил Кетлинг, – и из других краев, что у черта на рогах, эти при первых же заморозках окоченеют. Два месяца – в худшем даже случае, если они штурмовать не перестанут, – мы выдюжим. Да и быть того не может, чтобы вспоможение не пришло. Очнется наконец Речь Посполитая; даже если пан гетман большого войска не сможет собрать, он набегами турков изведет.

– Кетлинг! Похоже, не пробил еще наш час.

– Божья на то воля, но и мне сдается, не дойдет до этого.

– Разве что погибнем, как Мушальский. Чему быть, того не миновать! Ужасно жалко мне Мушальского, хоть и рыцарской смертью он погиб!

– Не дай нам Бог худшей, да только бы не нынче; скажу тебе, Михал, жаль мне было бы… Кшиси.

– А мне Баси… Что ж, мы честно трудимся, однако же и милосердие Божие нас не минует. Чертовски весело у меня на душе! Еще бы и завтра что-нибудь этакое свершить!

– Турки соорудили на шанцах заслоны из бревен. Я тут способ один обмыслил – корабли так поджигают, ветошь у меня уже мокнет в смоле, завтра до полудня надеюсь все устройство ихнее спалить.

– А я вылазку учиню, – сказал маленький рыцарь. – Пожар вызовет у них замешательство, а к тому же им и в голову не придет, что вылазка и днем возможна. Завтра, Кетлинг, может, еще лучше будет, чем сегодня…

Так говорили они, радуясь всем сердцем, а потом удалились на отдых, очень уж устали оба. Маленький рыцарь, однако, и трех часов не проспал, как его разбудил вахмистр Люсьня.

– Новости, пан комендант! – сказал он.

– Что такое? – вскричал чуткий солдат, вмиг вскочив на ноги.

– Пан Мушальский здесь!

– Бога ради, что ты говоришь?

– Здесь он! Стою это я у пролома, вдруг слышу, кричит кто-то оттуда по-нашему: «Не стреляйте, я это!» Гляжу – пан Мушальский, в янычара переодетый, возвращается!

– Слава Богу! – молвил маленький рыцарь.

И бросился к лучнику. Уже светало. Мушальский стоял по ту сторону вала в белом колпаке и панцире – ни дать ни взять янычар. Увидев маленького рыцаря, он бросился к нему, и они радостно обнялись.

– А мы, сударь, уже тебя оплакивали! – вскричал Володыёвский.

Тут подбежали офицеры, меж ними Кетлинг. Изумленные, они наперебой стали выспрашивать лучника, как он в турецкой одежде оказался. И вот что он рассказал:

– Идя назад, повалился я, о труп янычара споткнувшись, а башкою о лежавшее там ядро ушибся и, хотя шапка на мне проволокой прошита, тотчас потерял сознание, ведь голова у меня еще слабая от удара, что Хамди давеча мне нанес. Чуть погодя прихожу в себя и что же вижу? Лежу это я на убитом янычаре, ровно на постели. Щупаю голову – болит малость, но ничего, даже шишки нету. Снял шапку, дождь шевелюру остудил, ну, думаю, добре! И тут осенило меня: а что, ежели с янычара этого экипировку снять да к туркам податься? Я же по-турецки не хуже, чем по-польски, умею, никто меня по речи не признает, ну а по морде янычара тоже не больно-то отличишь. Пойду-ка да послушаю, что они говорят. Страх, конечно, брал, недавний плен припоминался, однако пошел я. Ночь темная, а у них там кое-где только светится, так что я, скажу вам, ходил меж ними, как меж своими. Много их во рвах под прикрытием лежало; я и туда направился. Один, другой меня спрашивает: «Чего шляешься?» А я: «Да что-то спать неохота». Некоторые об осаде толкуют. В великой пребывают они растерянности. Собственными ушами слышал я, как они этого вот нашего коменданта хрептёвского честили. – Тут Мушальский поклонился Володыёвскому. – Повторю их ipsissima verba[124], ведь порицание в устах неприятеля высшая есть похвала. «Покуда, – говорят, – этот маленький пес, – так сукины сыны вашу милость величают, – покуда маленький этот пес замок обороняет, нам его ни в какую не добыть». А другой говорит: «Его ни пуля, ни железо не берут, он смерть вокруг как заразу сеет». Тут стали все разом сетовать: «Мы одни, – говорят, – тут бьемся, а другие войска бездельничают. Ямак кверху брюхом лежит, татары грабят, спаги по базарам шастают. Нам падишах говорит: «Агнцы мои милые», но, видать, не очень-то мы ему милы, коль скоро нас привели сюда на бойню. Продержимся, говорят, еще немного, да и в Хотин подадимся, а коли дозволения на то не будет, так ведь на худой-то конец кое-кто из видных людей может и головы лишиться».

– Слышите, судари! – вскричал Володыёвский. – Ежели янычары взбунтуются, султан струсит и враз снимет осаду.

– Видит Бог, чистую правду вам говорю! – продолжал далее Мушальский. – Янычары скорые на бунт, а недовольство они уже затаили. Я полагаю, на один, на два приступа они еще пойдут, а после зарычат на янычар-агу или на каймакама, а то, чего доброго, и на самого султана!

– Так оно и будет! – вскричали офицеры.

– А хоть бы и двадцать раз на приступ шли, мы готовы! – поддержали их другие.

И стали саблями бряцать, кидая горящие взгляды на шанцы и грозно сопя. При виде этого маленький рыцарь, взволнованный, шепнул Кетлингу:

– Новый Збараж! Новый Збараж!..

А Мушальский продолжал:

– Вот что я слышал. Жаль было уходить, мог бы и больше услыхать, да боялся, как бы белый день меня там не застал. Направился я к тем шанцам, откуда не стреляли, чтоб в темноте незамеченным прошмыгнуть. Гляжу, а там и караула порядочного нету, только янычары группами бродят, как и повсюду. Подхожу к грозному орудию – никто не окликает. А вы, пан комендант, знаете, я с собою в вылазку железные гвозди прихватил, чтобы, значит, орудия загвоздить. Сую это я, не мешкая, гвоздь в запал – не лезет. Эх, молотком бы стукнуть, влез бы. Поскольку Бог силой меня не обидел (вы, судари, опыты мои не раз наблюдали), я ладонью на гвоздь тот нажал, заскрежетало чуток, и он по самую шляпку туда вошел! Вот радости-то было!

– Господи Боже мой! Ты, сударь, такое сделал? Большую пушку загвоздил? – послышались вопросы со всех сторон.

– И не только; так гладко дело пошло, что мне опять жаль стало уходить, и пошел я ко второй пушке. Рука маленько побаливает, но гвозди влезли!

– Паны ясновельможные! – вскричал Володыёвский. – Никто из нас здесь ничего подобного не свершил, никто славы такой не снискал! Vivat пан Мушальский!

– Vivat, vivat! – вторили офицеры.

Вслед за офицерами подняли крик солдаты. Услышали турки в шанцах эти крики, испугались – и вовсе духом пали. Лучник же кланялся офицерам, весь сияя радостью, и, показывая им могучую, что твоя лопата, ладонь, на которой виднелись два синих пятна, говорил:

– Ей-богу, правда! Вот вам, судари, доказательство!

– Верим! – кричали вокруг. – Слава Богу, что благополучно назад воротился!

– Я через бревна пробрался, – ответил лучник. – Уж так хотелось это их устройство сжечь, да нечем было…

– Слушай, Михал, – вскричал Кетлинг. – Ветошь-то моя готова! Пора теми бревнами заняться. Пускай турки знают, что мы первые их задираем.

– Давай-ка! Начинай! – крикнул Володыёвский.

Сам же побежал к цейхгаузу и отослал в город новую весть:

«Пан Мушальский во время вылазки не убит, он воротился назад, загвоздивши два тяжелых орудия. Был он меж янычарами, они бунт замышляют. Через час мы сожжем заслоны из бревен, а если мне удастся за стены при этом выскочить, то выскочу».

Не успел гонец перебежать мост, как стены задрожали от грохота орудий. Замок на этот раз первым начинал громогласный разговор. В бледном свете утра в воздух летели, подобно пылающим знаменам, охваченные пламенем полотнища и падали у шанцев на бревна. И хотя после ночного дождя дерево сильно отсырело, бревна все же занялись огнем и заполыхали. Вослед тряпью Кетлинг закидал шанцы гранатами. Толпы янычар, выбившиеся из сил, в первые же минуты покинули шанцы. Намаз не вершили. Прибыл сам визирь во главе новых ратей, но сомнение, как видно, закралось и в его душу; паши слышали, как он бормотал:

– Битва милее им, чем отдых! И что за люди в этом замке?

А в войске повсюду слышались тревожные голоса:

– Маленький пес кусаться начинает! Маленький пес кусаться начинает!

Глава LVI

Когда же прошла эта счастливая, предвещавшая победу ночь, наступил день 26 августа, которому суждено было стать решающим в истории той войны. В замке ожидали какой-либо серьезной акции с турецкой стороны. И вот на восходе солнца снова слышно стало, как долбят скалу с левой стороны замка, да так громко и усердно, как никогда доселе. Очевидно, турки торопились подвести новую мину, мощнее прежних. Крупные соединения войска караулили поодаль их работы. Зашевелился на шанцах людской муравейник. Судя по скоплению красочных санджаков, которыми словно цветами расцвело поле со стороны Длужка, сам визирь прибыл, дабы возглавить приступ. Янычары накатывали новые орудия на насыпь; во множестве заполонив новый замок, они, кроясь в рвах его и развалинах, изготовились к рукопашной схватке.

Замок, как мы знаем, первым начал орудийный разговор, причем столь успешно, что спервоначалу в шанцах возник переполох. Но бимбаши весьма скоро навели порядок среди янычар, одновременно отозвались все турецкие орудия. Летели ядра, гранаты, картечь; летели на головы защитников щебень, кирпичи, известка; тучи дыма смешались с тучами пыли, жар огня – с солнечным жаром. Не хватало воздуха груди, видимости глазу; гул орудий, разрывы гранат, скрежет ядер о камни, вопли турков, окрики защитников – все это составило некий дикий оркестр, и эхо в скалах вторило ему. Снаряды засыпали замок, засыпали город, все ворота, все башни. Но замок оборонялся яростно, молнией отвечал на молнию, содрогался, светился, дымился, грохотал, извергал огонь, и смерть, и разрушение, словно объят был грозным гневом, словно забылся посреди пламени, словно хотел заглушить турецкие громы и либо в землю провалиться, либо победить.

И в этом замке, средь летящих ядер, огня, клубов пыли и дыма, маленький рыцарь кидался от пушки к пушке, от стены к стене, от угла до угла, сам разрушительному пламени подобный. Казалось, он двоился, троился; был повсюду, ободрял, наставлял; где падал канонир, он заменял его и, влив бодрость в сердца, вновь куда-то мчался. Его порыв передался солдатам. Они поверили, что это последний приступ, а затем придут спокойствие и слава, вера в победу переполняла грудь их, ожесточение и гордость – сердца; безумство боя овладело умами. Крики и ругань так и рвались из глоток. Иные, обуреваемые яростью, порывались выскочить за стены, чтобы там схватиться с янычарами.

А те дважды под прикрытием дыма плотной массой подступали к пролому и дважды, устелив телами землю, откатывались в панике. В полдень на подмогу им двинуты были ополченцы и ямаки, но эта плохо обученная толпа, хотя и побуждаемая сзади копьями, знай себе выла во весь голос, не желая идти на замок. Прибыл каймакам – не помогло. Нависла угроза всеобщей, почти безумной паники, так что людей в конце концов отозвали, и только орудия трудились без устали, меча свои громы и молнии.

Так протекали часы. Солнце спустилось уже с зенита и теперь взирало на битву – багровое, задымленное, как бы подернутое мглою.

Около трех часов пополудни грохот орудий достиг такой мощи, что за стенами нельзя было услышать ни слова, даже если кричали в самое ухо. Воздух в замке стал горячий, как в печи. Вода, которой поливали раскаленные пушки, шипела, превращаясь в пар, он смешивался с дымом, заслоняя свет, но орудия гремели непрестанно.

В три часа с минутами были разбиты две тяжелые турецкие кулеврины. Чуть позднее стоявшая подле них мортира разорвалась от прямого попадания ядра. Канониры гибли как мухи. С каждой минутой становилось все очевиднее, что этот неистовый дьявольский замок берет верх в битве, что он перекричит турецкие громы, что за ним последнее слово…

Турецкий огонь стал ослабевать.

– Скоро конец! – крикнул что есть мочи Володыёвский в ухо Кетлингу, чтобы тот его услышал среди грохота.

– Похоже, что так! – ответил Кетлинг. – До завтра или на дольше?

– Быть может, и на дольше. Виктория нынче за нами.

– И благодаря нам!

– Об новой мине надобно поразмыслить.

Турецкий огонь ослаб еще более.

– Продолжать орудийный обстрел! – крикнул Володыёвский.

И помчался к канонирам.

– Огня, ребята! – крикнул он. – Пока последняя турецкая пушка не заглохнет! Во славу Господню и Пресвятой Богородицы! Во славу Речи Посполитой! Огонь!

Солдаты, видя, что и этот приступ близится к концу, отозвались громким радостным криком и с еще большим рвением стали бить по турецким шанцам.

– Вот вам вечерняя ваша молитва, сукины сыны! – кричало множество голосов.

Вдруг произошло нечто странное. Все турецкие пушки словно по волшебству разом смолкли. Умолкла и ружейная трескотня в новом замке. Старый замок какое-то время еще грохотал, но в конце концов офицеры, переглядываясь, стали спрашивать друг друга:

– Что такое? Что случилось?

Кетлинг, немного обеспокоенный, тоже приостановил стрельбу.

Одни из офицеров громко сказал:

– Не иначе как мина под нами, сейчас взрыв будет!..

Володыёвский пронзил говорящего грозным взором.

– Мина не готова, а хоть бы и готова была, взорвется только левая стена замка, а мы в руинах будем сражаться, пока кровь течет в жилах, ясно тебе, сударь?

Затем наступила тишина, не нарушенная ни единым выстрелом – ни из города, ни из шанцев. После грома и грохота, сотрясавших стены и землю, было в той тишине нечто торжественное, но вместе зловещее. Все напряженно всматривались в шанцы, по из-за облака дыма ничего не было видно.

Вдруг с левой стороны послышались мерные удары кирок.

– Я же говорил, они еще только подводят мину! – вскричал Володыёвский.

И обратился к Люсьне:

– Вахмистр, возьми двадцать человек и пойди взгляни, что там в новом замке.

Люсьня быстро выполнил приказ, взял двадцать человек и минуту спустя исчез с ними в проломе.

Снова наступило молчание, прерываемое только хрипами да икотой умирающих и стуком кирок.

Ожидали долго, наконец вахмистр воротился.

– Пан комендант, – сказал он, – в новом замке ни души.

Володыёвский удивленно воззрился на Кетлинга:

– Ужель от осады отказались? Сквозь дым ничего увидеть невозможно!

Но дым, разгоняемый ветром, редел, и наконец завеса его прорвалась над городом.

И в ту же минуту с башни раздался нечеловеческий, исполненный ужаса вопль:

– Над воротами белые флаги! Мы сдаемся!

Услышав это, солдаты и офицеры повернулись к городу. Лица их выразили страшное изумление, слова замерли у всех на устах, сквозь полосы дыма смотрели они на город.

А в городе, на Русских и Ляшских воротах, в самом деле трепыхались флаги, и далее был виден еще один – на башне Батория.

И тут лицо маленького рыцаря сделалось бело, как эти колеблемые ветром флаги.

– Кетлинг, ты видишь? – шепнул он, обернувшись к другу.

Кетлинг тоже побледнел.

– Вижу, – сказал он.

И они посмотрели в глаза друг другу, сказав взглядом все, что могли сказать два этих рыцаря без страха и упрека, ни разу в жизни не нарушившие слова и поклявшиеся перед алтарем скорее погибнуть, нежели сдать замок. И вот теперь, после такой обороны, после такой битвы, напоминавшей збаражские деяния, после отбитого приступа, после победы им велено было нарушить клятву, сдать замок – и жить!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю