Текст книги "Пан Володыёвский"
Автор книги: Генрик Сенкевич
Жанр:
Зарубежная классика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 33 страниц)
Как перед тем зловещие ядра проносились над замком, так ныне зловещие мысли толпой проносились в их голове. И скорбь, бездонная скорбь сжимала сердца их, скорбь по двум возлюбленным существам, скорбь по жизни и счастью, и они смотрели друг на друга как безумные, как мертвые, а временами обращали полный отчаяния взгляд свой к городу, как бы желая убедиться, не обманывают ли их глаза и в самом ли деле час их пробил.
Вот со стороны города зацокали конские копыта, и чуть погодя примчался Хораим, молодой стремянный генерала подольского.
– Приказ коменданту! – крикнул он, осаживая бахмата.
Володыёвский взял приказ, прочитал его молча и, помедлив, средь гробовой тишины обратился к офицерам:
– Ваши милости! Комиссары переправились на челне через реку и уже пошли в Длужек, чтобы подписать там соглашение. Сейчас они воротятся этим путем. До вечера надлежит нам вывести войско из замка, а белые флаги водрузить немедля…
Никто не отозвался. Слышно было только тяжелое дыхание и сопение.
Наконец Квасиброцкий проговорил:
– Надо флаг вывесить, сей момент людей соберу!..
Тут и там раздались слова команды. Солдаты встали в ружье. Мерный шаг и бряцанье мушкетов будили эхо в безгласном замке.
Кетлинг приблизился к Володыёвскому.
– Пора? – спросил он.
– Обожди комиссаров, узнаем условия… Впрочем, я сам туда спущусь.
– Нет, я спущусь, я лучше знаю, где и что там в подземелье.
Дальнейший их разговор прервали голоса:
– Комиссары возвращаются! Комиссары!
Вскорости три злосчастных парламентера показались в замке. То были: судья подольский Грушецкий, стольник Жевуский и хорунжий черниговский Мыслишевский. Они шли, понуро свесив головы. На спинах их переливались блестками парчовые кафтаны, полученные в дар от визиря.
Володыёвский ожидал их, опершись о теплое, еще дымившееся жерло пушки, направленной в сторону Длужка.
Все трое молча его приветствовали, а он спросил:
– Каковы условия?
– Город не будет разграблен, жителям обеспечивают безопасность жизни и имущества. Всякий волен выехать из города, куда заблагорассудится, волен и остаться.
– А Каменец и Подолия?
Комиссары понурили головы.
– Султанские… на веки веков!..
Затем комиссары удалились, но не прямо по мосту, который запрудили уже людские толпы, а через боковые южные ворота. Сошедши вниз, они уселись в челн, который должен был доставить их до Ляшских ворот. В теснине у реки показались уже янычары. Людской поток устремился из города и заполнил площадь напротив старого моста. Многие хотели бежать в замок, но выходящие оттуда полки удерживали их по приказу маленького рыцаря.
А он, отправив войско, подозвал к себе Мушальского и сказал ему:
– Старый друг мой, прошу тебя об одной услуге: ступай тотчас к моей жене и скажи ей от меня… – У него перехватило горло. – И скажи ей от меня: это ничего! – торопливо добавил он.
Лучник ушел. За ним неспешно выходило войско. Володыёвский, сидя на коне, наблюдал за его выступлением. Замок пустел, но медленно – путь преграждали обломки и щебень.
Кетлинг подошел к маленькому рыцарю.
– Я спускаюсь! – стиснув зубы, проговорил он.
– Иди, но обожди немного, покуда войско не выйдет… Иди!
Они заключили друг друга в объятия и на мгновенье застыли. Необычайный свет горел в их глазах… Кетлинг бросился к подземелью…
Володыёвский снял шлем с головы; еще минуту смотрел он на руины, на поле славы своей, на груды щебня, обломки стен, на вал, на пушки, затем поднял глаза к небу и стал молиться…
Последние слова его были:
– Ниспошли ей, Господи, силы терпеливо снести это, покой ниспошли ей, Господи!..
Бах!.. Кетлинг поторопился, не стал ждать, пока выйдут полки; дрогнули бастионы, страшный грохот сотряс воздух: зубцы, башни, стены, кони, пушки, живые и мертвые, массы земли – все это, увлекаемое ввысь огнем, смешалось, сбилось как бы в один страшный заряд и взметнулось в воздух…
Так погиб Володыёвский, Гектор каменецкий, первый солдат Речи Посполитой.
Посредине станиславовского собора высился катафалк, весь уставленный свечами, и там в двух гробах – в деревянном и свинцовом, покоился Володыёвский. Крышки были уже заколочены, близился момент погребения. Вдове очень хотелось, чтобы тело почило в Хрептёве, но, поскольку вся Подолия была в руках неприятеля, решили временно похоронить его в Станиславове – в этот город под конвоем турков направлены были exules[125] каменецкие и здесь переданы в распоряжение гетманского войска.
Звонили все колокола собора. Костел наполнился шляхтой и солдатами, которые хотели бросить последний взгляд на гроб Гектора каменецкого и первого кавалера Речи Посполитой. Шептались, будто сам гетман обещался прибыть на погребение, но, поскольку его пока что не было, а сюда всякую минуту могли нагрянуть татарские чамбулы, решено было церемонию не откладывать.
Старые солдаты, друзья и подчиненные покойного окружили катафалк. Меж ними были лучник Мушальский, и Мотовило, и Снитко, и Громыка, и Ненашинец, и Нововейский, и много других давних офицеров из крепости. По странному стечению обстоятельств присутствовали почти все те, кто некогда сиживал вечерами на лавках у хрептёвского огонька; все вышли живыми из этой войны, единственно он, кто вел их и служил примером, этот рыцарь добрый и справедливый, жестокий к врагу и мягкий к своим, только он, непревзойденный фехтовальщик с голубиным сердцем, лежал сейчас здесь – высоко, среди света, окруженный безмерной славой, но в тишине смерти.
Загрубевшие на войне сердца сокрушались от скорби при виде такого зрелища; желтое пламя свечей освещало суровые горестные лица воинов и сверкающими искрами отражалось в слезах, текущих из глаз их. В кругу солдат распростерлась на полу Бася, а подле нее – старый, одряхлевший, сломленный и трясущийся Заглоба. Она пешком пришла сюда из Каменца, вослед повозке с дорогим ей гробом. А теперь вот настала минута, когда гроб этот надлежало предать земле. И по дороге, отсутствующая, как бы иному миру уже принадлежащая, и нынче, у катафалка, она все повторяла безотчетно, одними губами: «Это ничего», повторяла, ибо так велел ее возлюбленный, ибо то были последние слова, какие он послал ей, но слова эти состояли из одних только звуков, и не было в них ни смысла, ни правды, ни утешения. Не «ничего это» было, но скорбь, мрак, отчаяние, смерть души и горе необратимое, и жизнь погибшая, сломленная, и безумное сознание, что нет уже к ней милосердия, нет и надежды, а есть одна лишь пустота, и будет пустота, и заполнить ее единственно Бог в силах, ниспослав ей смерть.
Звонили колокола; у главного алтаря к концу подходила месса. Но вот зазвучал высокий, словно из бездны взывающий голос ксендза: «Requiescat in pace»[126]. Лихорадочная дрожь сотрясла тело Баси, а в безумной голове мелькнула одна-единственная мысль: «Сейчас его у меня отнимут!» Но церемония еще не кончилась. Рыцари приготовили много речей, их должны были произнести при опускании гроба, но вот на амвон вышел ксендз Каминский, тот самый, что часто сиживал прежде в Хрептёве, а во время Басиной болезни соборовал ее, готовя к смерти.
Люди в костеле стали покашливать, как обыкновенно перед началом проповеди, затем утихли, и все взгляды устремились на амвон.
И тут с амвона послышался барабанный бой.
Слушатели онемели. А ксендз Каминский бил в барабан, словно подавая сигнал тревоги. Затем оборвал внезапно, и наступила мертвая тишина. Барабанный бой раздался во второй, в третий раз; но вот ксендз Каминский швырнул палочки на пол, воздел руки кверху и возопил:
– Пан полковник Володыёвский!
Ему ответил сдавленный Басин крик. Жутко стало в костеле. Заглоба поднялся, и они вместе с Мушальским вынесли из храма упавшую без памяти женщину.
А ксендз взывал далее:
– Во имя Господне, пан Володыёвский! Larum играют! Война! Враг у рубежей наших! А ты не срываешься с места? Не выхватываешь сабли? На коня не садишься? Что сделалось с тобою, солдат? Иль лишился ты давней своей добродетели, что одних нас в скорби и тревоге оставляешь?
Преисполнились волнением рыцарские сердца, и костел содрогнулся от рыданий; волнами нарастали они, когда ксендз превозносил добродетели покойного, любовь его к отчизне и мужество. Проповедь захватила и самого проповедника: лицо его побледнело, лоб покрылся испариной, голос дрожал. Скорбь по умершему рыцарю овладела им, скорбь по Каменцу, скорбь по Речи Посполитой, униженной приверженцами полумесяца; и такой молитвой закончил он речь свою:
– Костелы, о Господи, обратят в мечети, и Коран зазвучит там, где до сей поры Евангелие звучало. Ты погубил нас, Господи, отвратил от нас лик свой и во власть нечестивому турчину отдал. Неисповедимы пути твои, Господи, но кто, скажи, способен ныне дать турку отпор? Какие войска сразятся с ним на рубежах наших? Ты, вездесущий и всеведущий, знаешь прекрасно – не сыскать конницы, равной нашей. Кто еще, Господи, атакует так лихо? От защитников отказался ты, за спиной которых весь христианский мир мог славить имя твое. Отче всеблагой! Не покидай нас! Окажи милосердие свое! Пошли нам заступника, способного одолеть нечестивца Магомета, пусть придет сюда, пусть станет меж нами и подымет упавший дух наш, пошли его, Господи!..
В эту минуту толпа у дверей расступилась и в костел вошел гетман Собеский. Все глаза обратились к нему, дрожь пронизала людей, а он шел, звеня шпорами, к катафалку, прекрасный, огромный, римский цесарь лицом…
Отряд латников следовал за ним.
– Salvator![127] – в пророческом экстазе вскричал ксендз.
А гетман опустился на колени перед катафалком и принялся молиться за душу Володыёвского.
Эпилог
Год спустя после падения Каменца, когда поутихли распри меж различными партиями, Речь Посполитая выступила наконец в защиту восточных своих границ.
И перешла в наступление. Великий гетман Собеский с конницей и пехотой числом свыше тридцати тысяч направился в султанские земли под Хотин, вознамерясь нанести удар превосходным силам Хуссейна-паши, стоявшим под тем же замком.
Имя Собеского наводило страх на неприятеля. За год, прошедший после взятия Каменца, располагая всего несколькими тысячами войска, он столько успел совершить, так потрепал неисчислимую армию султана, столько чамбулов смял и ясырей отбил, что старый Хуссейн – хотя и войско его числом было сильнее, и конницей он располагал отборнейшей, и Каплан-паша его поддерживал – не посмел все же сойтись с Собеским в открытом поле и предпочел обороняться в укрепленном таборе.
Гетман окружил его табор войском, и слух прошел, будто намерен он взять его с первого приступа. Многие полагали, правда, что отважиться выступить с меньшей силою против большей, кою к тому же рвы и валы защищают, – предприятие, в истории войн не слыханное. У Хуссейна было сто двадцать орудий, в польском же лагере всего пятьдесят. Турецкая пехота мощью втрое превосходила гетманскую; одних янычар, в рукопашном бою неустрашимых, стояло на турецких валах более восемнадцати тысяч. Но гетман верил в свою звезду, в чары своего имени и, наконец, в войско, которым командовал.
Ибо шли под его началом полки испытанные и в огне закаленные, люди, что с детских лет познали бранную жизнь, пережили множество походов, осад и битв. Многим еще памятны были страшные времена Хмельницкого, Збараж и Берестечко; многие прошли все войны: шведскую, прусскую, московскую, усобную, датскую, венгерскую. Были там отряды сплошь из одних ветеранов, были солдаты из приграничных крепостей, для этих, как для иных мир, война стала буднями, привычным образом жизни. Под водительством воеводы русского стояло пятнадцать гусарских хоругвей, конница, какую и иноземцы несравненной почитали; были легкие хоругви, это с ними сокрушил гетман рассеянные татарские чамбулы после падения Каменца; была, наконец, лановая пехота, способная схватиться с янычарами без единого выстрела, орудуя только прикладами.
Людей этих воспитала война, в Речи Посполитой она воспитывала целые поколения воинов; но до той поры были они разрознены, а то и враждовали меж собою, к разным принадлежа партиям. Ныне же, когда общие интересы свели их в один лагерь, под одну команду, гетман возымел надежду разбить с ними превосходные силы Хуссейна и не менее сильного Каплана. Вели этих людей искушенные в ратном деле военачальники, имена которых неоднократно вписаны были в историю последних войн чередою поражений и побед.
Сам гетман как солнце стоял надо всеми и направлял тысячи людей своею волей, но кто же были другие полководцы, которым предстояло в хотинском лагере завоевать себе бессмертную славу?
Были там два гетмана литовских: великий гетман Пац и польный Михал Казимеж Радзивилл. За несколько дней до битвы воссоединились они с коронными войсками, а нынче, по приказу Собеского, расположились на холмах меж Хотином и Жванцем. Двенадцать тысяч воинов были в подчинении у гетманов, в числе их две тысячи отборных пехотинцев. От Днестра к югу стояли союзные валашские полки; накануне битвы они покинули турецкий лагерь, дабы воссоединиться с христианами. По соседству с валахами стоял с артиллерией Контский, не знающий себе равных по части фортификации, а также во взятии оборонительных укреплений и наводке орудий. Обучался он этому искусству в заморских краях, но вскорости превзошел иноземцев. За Контским стояла русская и мазурская пехота Корыцкого; далее польный гетман Димитр Вишневецкий, хворого короля кузен. Он командовал легкой конницей. Подле него со своими хоругвями пехоты и конницы расположился Енджей Потоцкий, некогда противник гетмана, а ныне ярый его приверженец. Позади него и Корыцкого стояли под началом Яблоновского, воеводы русского, пятнадцать крылатых гусарских хоругвей в блестящих панцирях и шлемах, бросавших грозные тени на их лица. Лес копий высился над ними, они же стояли спокойные, веря в необоримость свою и в то, что им предстоит решить исход сражения.
Из воинов, уступавших им званием, но не доблестью, был там каштелян подлясский Лужецкий; у него турки брата в Бодзанове убили, за что он поклялся вечно им мстить; был Стефан Чарнецкий, великого Стефана племянник, коронный писарь польный. В пору осады Каменца он, держа сторону короля, возглавил под Голомбом ватагу шляхтичей и чуть было усобицы не развязал, нынче же горел желанием блеснуть доблестью на более достойном поле боя. Был Габриэль Сильницкий, вся жизнь которого прошла в войнах и старость уже убелила голову; были разные другие воеводы и каштеляны, не столь в прошлых войнах известные, не столь и прославленные, но тем более до славы жадные.
А средь рыцарства, сенаторским званием не облеченного, выделялся полковник Скшетуский, известный герой Збаража, участник всех войн, какие Речь Посполитая за тридцать лет вела, солдат, служивший образцом для рыцарей. Седина уже покрыла его голову, зато шестеро сыновей пришли с ним, силою шести вепрям подобных. Старшие войну уже познали, двум же младшим предстояло еще боевое крещение, и оттого они пылали такою жаждой битвы, что отец почитал благоразумным охлаждать их пыл.
С большим уважением смотрели товарищи на отца с сыновьями, но еще более изумлялись они пану Яроцкому, который, будучи слепым на оба глаза, подобно Яну, королю чешскому, отправился все же в поход. Ни детей, ни родных не было у него, челядинцы вели его под руки, одной надеждой он жил – в битве сложить голову и тем отчизне послужить и славу обрести. Там же был пан Жечицкий, у него в том году и отец, и брат полегли. И пан Мотовило был там; незадолго до того вырвавшись из татарской неволи, он немедля вместе с Мыслишевским в поле направился. Первый за плен отметить жаждал, второй за обиду, нанесенную ему в Каменце, когда, пренебрегши ручательством и шляхетским его достоинством, янычары палками его избили. Были и давние рыцари из приднестровских крепостей: и одичалый Рущиц, и несравненный лучник Мушальский. Он в живых остался благодаря тому, что маленький рыцарь послал его с вестью к жене; был и Снитко, и Ненашинец, и Громыка, и несчастнейший из всех Нововейский.
Тому даже друзья и родные смерти желали, ибо не было уж для него утешения. Обретя разум, он целый год крошил чамбулы, с особенной яростью преследуя липеков. Когда Крычинский разбил Мотовило, он в погоне за Крычинским Подолию вдоль и поперек исколесил, не давая тому передышки – худо пришлось от него татарину. Во время этих набегов он пленников морил голодом, а поймав Адуровича, велел кожу с него содрать, – но от мук своих все же не излечился. За месяц перед битвой завербовался он в гусары к воеводе русскому.
Вот с какими рыцарями встал под Хотином гетман Собеский. За обиды, нанесенные Речи Посполитой, прежде всего, но и за свои личные тоже жаждали мести эти солдаты, ибо в постоянных схватках с басурманами на этой кровью политой земле почти всякий потерял кого-то из близких и нес в себе воспоминание о неизбывной своей беде. Вот и стремился к битве великий гетман, понимая, что ярость в сердцах его солдат с яростью львицы сравнима, у которой безрассудные охотники унесли из чащобы детенышей.
9 ноября 1673 года с поединков началось сражение. Поутру турецкие рати высыпали из-за валов, рати польских рыцарей жадно к ним поспешили. Падали люди с обеих сторон, но больше все же с турецкой. Однако видных воинов полегло немного. В самом начале стычки дюжий спаги острием кривой своей сабли пронзил Мая, зато младший Скшетуский одним ударом почти напрочь отсек спаги голову, чем заслужил похвалу благоразумного отца своего и славу немалую.
Так сшибались они и кучно, и один на один, а в тех, кто наблюдал за поединками, сердце вскипало жаждой борьбы. Польские полки тем временем располагались вкруг турецкого табора, где кому гетман назначил. Сам он, стоя позади пехотинцев Корыцкого на старой ясской дороге, обнимал взглядом гигантский лагерь Хуссейна, и лицо его выражало невозмутимое спокойствие; так, приступая к делу, спокоен мастер, уверенный в своем искусстве.
Время от времени он посылал вестовых с приказами или задумчивым взором следил за борьбой поединщиков. Под вечер к нему подскакал воевода русский.
– Валы очень широкие, – заметил он, – наступать сразу со всех сторон нет возможности.
– Завтра мы будем на этих валах, а послезавтра за три четверти часа всех там перебьем, – спокойно ответил Собеский.
Наступила ночь. Поединщики покинули поле. Гетман приказал всем отрядам в темноте приблизиться к валам, чему Хуссейн препятствовал – безуспешно, впрочем, – стрельбою из тяжелых орудий. Перед рассветом польские рати продвинулись еще немного. Пехотинцы стали рыть небольшие шанцы. Некоторые полки ослабили стрельбу из мушкетов, янычары же, напротив, усилили ружейный огонь. По приказу гетмана огонь тот обошли молчанием, зато пехота готовилась к рукопашной схватке. Солдаты ожидали только знака, чтобы яростно кинуться в бой. Над вытянутой линией строя как стая птиц со свистом и шумом пролетала картечь. Артиллерия Контского, начав обстрел на рассвете, не замолкала ни на минуту. Лишь после битвы обнаружилось, сколь большое опустошение причинили ядра, угодившие в самую гущу шатров янычар и спаги.
Так прошло время до полудня, а день в ноябре короткий, надлежало спешить. И вот загремели литавры и трубы. Тысячи глоток издали воинственный клич, и пехота, поддерживаемая с тылу легкой конницей, сомкнутым строем кинулась в атаку. Враз с пяти сторон атаковал турков его милость. Ян Деннемарк и Кристоф де Боан, исправные воины, вели иноземные полки. Первый, будучи по натуре человеком горячим, оторвался от своих, стремительно вынесся вперед и быстро достиг валов, чуть не загубив свой полк, на долю которого пришелся залп более десятка тысяч самопалов. Сам он погиб, солдаты его дрогнули, но в эту как раз минуту на подмогу пришел де Боан и панику предотвратил. Он спокойным и мерным шагом – будто под марш на смотру – преодолел все пространство до самых турецких валов и ответил на залп; когда же ров забросали фашинами, первым под градом пуль преодолел и его, поклонился с шляпой в руке янычарам и первым же проткнул навылет шпагой янычарского офицера. Тут кинулись на врага воодушевленные примером своего полковника солдаты, и завязалась жестокая сеча, в которой дисциплина и умение состязались с дикой отвагой янычар.
Спешившихся драгун вели со стороны деревни Тарабанов Тетвин и Денгоф, а второй полк – Асвер Гребен и Гейдеполь, воины отличные, все, кроме Гейдеполя, еще при Чарнецком в Дании прославились. Солдаты у них были из крестьян королевских поместий – все рослые, как на подбор, отчаянные, прекрасно подготовленные ко всякому бою – что пеша, что верхами. Ворота защищали ямаки, в отличие от янычар воины слабые, и оттого, хотя было их без счета, они тотчас сбились в кучу и попятились; когда же до рукопашной дошло, то защищались они в тех лишь случаях, когда отступать было некуда. Ворота те были взяты прежде других, и конница через них впервые смогла проникнуть в табор.
Лановая польская пехота во главе с Кобылецким, Михалом Жебровским, Пиотрковчиком и Галецким ударила на окопы с трех сторон. Ожесточеннейшая битва закипела у главных ворот, выходящих на ясскую дорогу, где мазуры схватились с гвардией Хуссейна-паши. Эти ворота были для него всего важнее, через них польская конница могла хлынуть в табор, оттого он с особенным упорством защищал их, одну за другой бросая туда рати янычар. Лановые пехотинцы, с ходу захватив ворота, силились во что бы то ни стало удержаться там. Пушечные выстрелы и град ружейных пуль отгоняли пехотинцев от ворот, к тому же из клубов дыма возникали все новые и новые шеренги идущих в атаку турков. Кобылецкий, не дожидаясь, пока они дойдут, кидался им навстречу как разъяренный медведь, и две людские стены напирали одна на другую, толклись в давке, хаосе, сумятице, в потоках крови, на грудах тел. Бились там чем ни попадя, все шло в дело: сабли, ножи, приклады мушкетов, лопаты, дреколье, замахивались даже камнями; временами все сбивались в кучу, и люди, схватившись друг с другом, пускали в ход кулаки и зубы. Хуссейн дважды пытался сломить пехоту натиском конницы, но пехотинцы всякий раз налетали на нее с такою экстраординарной смелостью, что она вынуждена была в беспорядке отступить. В конце концов Собеский сжалился над пехотинцами и послал им в подмогу всю обозную челядь.
Возглавил ее Мотовило. Сброд этот, обыкновенно в сражении не участвовавший и кое-как вооруженный, так рьяно ринулся в бой, что сам гетман изумился. То ли жажда добычи обуяла людей, то ли им передался порыв, охвативший в тот день все войско, – так или иначе, челядинцы смело ударили на янычар и сцепились с ними столь яростно, что после первой же схватки отогнали их от ворот на расстояние мушкетного выстрела. Хуссейн бросил в хаос боя новые полки, и битва, тотчас же возобновившись, длилась несколько часов. Тем временем отборные полки Корыцкого облегли ворота, а стоявшие поодаль гусары зашевелились подобно исполинской птице, не спеша готовящейся к полету, и стали подвигаться к воротам.
В эту минуту к гетману подбежал вестовой с восточной стороны табора.
– Пан воевода бельский на валах! – крикнул он, задохнувшись.
За ним подоспел второй.
– Литовские гетманы на валах!
Подбежали еще и другие с тою же вестью. На землю опускались сумерки, но лицо гетмана излучало свет. Он поворотился к стоявшему рядом Бидзинскому и молвил:
– Теперь коннице черед пришел, но это уж завтра.
Никто, однако, ни в польском, ни в турецком стане и ведать не ведал, что гетман замышляет соединенную атаку всех сил отложить до следующего утра. Напротив, офицеры-порученцы помчались к ротмистрам с распоряжением во всякую минуту быть готовыми. Пехота стояла сомкнутым строем, у конников руки, сабли, копья рвались к бою. Люди изголодались, иззябли и потому с нетерпением ожидали приказа.
Но шли часы, а приказа все не было. Ночь стала черной как траур. Еще днем началось ненастье, а в полночь сорвался сильный ветер с ледяным дождем и снегом. Порывы ветра пронизывали до костей, кони едва могли устоять на месте, люди цепенели. Даже трескучий мороз не мог бы докучать сильнее, нежели этот будто плетью секущий ветер, и снег и дождь. В напряженном ожидании приказа невозможно было и думать о еде, питье, о том, чтобы разжечь огонь. Время с каждым часом становилось все враждебнее. То была памятная ночь, ночь мучений и щелканья зубами. Ежеминутно слышались голоса ротмистров: «Стоять! Стоять!», и не смевший ослушаться солдат стоял в боевой готовности, недвижимо и терпеливо.
А по другую сторону, во мраке, под дождем, на ветру, в такой же готовности стояли окостеневшие от холода турецкие полки.
И там никто не жег огня, никто не ел, не пил. Атака всех польских сил ожидалась с минуты на минуту, и потому спаги не выпускали сабли из рук, а янычары стояли стеной с заряженными самопалами.
Выносливый польский солдат, приученный к суровой зиме, еще способен был выдержать такую ночь, но эти люди, выросшие в мягком климате Румелии или средь малоазиатских пальм, совсем изнемогали. Хуссейну наконец ясно стало, отчего Собеский не начинает атаки: леденящий дождь был наилучшим союзником ляхов. Было очевидно – если спаги и янычары простоят здесь двенадцать часов, завтра они как снопы повалятся на землю, даже не пытаясь защищаться, разве что жар битвы их согреет.
Уразумели это и поляки, и турки. Около четырех часов ночи к Хуссейну прибыли два паши: Яниш-паша и Кяйя – предводитель янычар, старый, испытанный, отличный полководец. Печаль и тревогу выражали их лица.
– О господин, – начал Кяйя, – если агнцы мои до рассвета так простоят, на них ни пуль, ни мечей не понадобится!
– О господин, – сказал Яниш-паша, – мои спаги закоченеют и драться не станут.
Хуссейн дергал себя за бороду, предвидя поражение и собственную погибель. Но что было делать? Позволь он людям хотя бы на минуту ослабить боевой порядок, разжечь огонь, согреться теплой пищей, атака началась бы немедля. И так со стороны валов время от времени слышались звуки рожков, словно сигнал коннице к выступлению.
Кяйя и Яниш-паша видели один только выход: не ждать атаки, а самим всеми силами тотчас ударить на неприятеля. То, что он стоит в боевой готовности, не помеха, ибо, сам вознамерившись атаковать, враг не ожидает атаки. Глядишь, и удастся оттеснить его с валов; разумеется, в ночной битве поражение возможно, но завтра днем оно неизбежно.
Хуссейн, однако, не отважился внять совету старых воителей.
– Как же так? – сказал он. – Мы все окрест изрезали рвами, полагая в них единственное спасение от дьявольской этой конницы, а теперь сами перейдем те рвы, навлекая на себя неминучую гибель? Вы мне советовали, вы предостерегали, а нынче что же говорите?
И приказа не отдал. Велел только из орудий палить по валам, на что Коптский тут же и ответил, притом весьма успешно. Дождь становился все холоднее и сек все безжалостней, ветер шумел, выл, промозглая сырость проникала сквозь одежду и кожу, леденила кровь в жилах. Так прошла эта долгая ноябрьская ночь, во время которой подорваны были силы воинов ислама, и отчаяние вместе с предчувствием краха овладело их сердцами.
Перед самым рассветом Яниш-паша еще раз явился к Хуссейну с советом: отступить в боевом порядке к мосту через Днестр и там осторожно затеять военную игру. «Ибо в случае, если бы войско наше не сумело противостоять натиску конницы, – говорил он, – то, мост перейдя, оно на другом берегу укроется, и река послужит ему заслоной». Кяйя, предводитель янычар, был, однако, иного мнения. Он полагал совет Яниша запоздалым и при том опасался, что, когда огласят приказ об отступлении, войском тотчас овладеет паника. «Спаги с помощью ямаков надлежит сдержать первый натиск конницы гяуров, даже если всем им при этом полечь суждено. Янычары тем временем им на подмогу подоспеют, а коль скоро первый натиск гяуров будет отражен, аллах, быть может, ниспошлет нам победу».
Так советовал Кяйя, и Хуссейн послушался его совета. Конница выдвинулась вперед, а янычары и ямаки встали в боевых порядках позади нее у шатров Хуссейна. Рати их выглядели внушительно и грозно. Белобородый Кяйя, «божественный лев», до сей поры привыкший исключительно к победам вести солдат, носился вдоль строя, всех ободрял, укреплял дух, поминая прежние успехи. А воинам тоже милей была битва, нежели бездеятельное стояние в слякоти, под дождем, ожидание на ветру, пронизывающем до мозга костей, и потому, хотя окоченевшие пальцы солдат едва удерживали ружья и пики, они радовались, что согреются в бою. С меньшим воодушевлением ожидали атаки спаги: и оттого, что на них приходился первый удар, и оттого, что было средь них много уроженцев Малой Азии и Египта; весьма чувствительные к холоду, они едва живы остались к концу той ночи. Кони тоже натерпелись немало; пышно убранные, они стояли, свесив головы, и от храпов их валил пар. Люди с посиневшими лицами и потухшим взором вовсе не о победе помышляли, а о том, что даже смерть лучше той муки, какую принесла им прошедшая ночь, но всего лучше – бегство в отчий дом, под горячие лучи солнца.
В польском войске десяток-другой солдат из тех, что легко были одеты, к утру замерзли на валах, но в целом и пехота и конница перенесли холод несравненно легче, нежели турки; их подкрепляла и надежда на победу, и почти что слепая вера в то, что, коль скоро гетману было угодно, чтобы они коченели в ненастье, муки эти им несомненно добром обернутся, туркам же – злом и погибелью. Впрочем, первые признаки утра они тоже встретили с радостью.
В это как раз время на гребне вала показался Собеский. Зари на небе в тот день не было, но лицо его озарилось, когда он понял, что неприятель хочет дать ему бой в самом таборе. Нисколько уже не сомневаясь, что день этот принесет роковое поражение Магомету, он стал объезжать полки, повсюду призывая: «За костелы посрамленные! За оскорбление Пресвятой Богородицы в Каменце! За зло, христианству и Речи Посполитой причиненное! За Каменец!» А солдаты поглядывали грозно, как бы говоря: «Да уж едва и стоим! Дозволь, великий гетман, тогда увидишь!» Светлело, в серых сумерках утра все явственней вырисовывались очертания конских голов, фигуры людей, копья, прапорцы и, наконец, пехотные полки. Они первыми пришли в движение и поплыли во мгле неприятелю навстречу, как бы двумя потоками обтекая с боков конницу; затем двинулась легкая кавалерия, оставляя в средине широкую дорогу, по которой в надлежащий момент должны были промчаться гусары.
Каждый командующий пехотным полком, каждый ротмистр уже получил инструкцию и знал, что положено ему делать. Пушки Контского ревели все мощнее, вызывая столь же мощный рев с турецкой стороны. Но вот защелкали мушкетные выстрелы, призывный вопль облетел лагерь – грянул бой.




























