444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Генрик Сенкевич » Пан Володыёвский » Текст книги (страница 15)
Пан Володыёвский
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 16:23

Текст книги "Пан Володыёвский"


Автор книги: Генрик Сенкевич



сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 33 страниц)

– Ого-го! Ну и что! – сказала она, как бы отвечая на эту мысль своей геройской душе. – Михал недаром меня учил – отчего б не рискнуть? А то еще подумают, я со страху наутек пустилась, и другой раз не возьмут в поход, а вдобавок пан Заглоба на смех подымет…

Сказав себе так, она оглянулась на разбойников, но те держались кучею. На поединок рассчитывать не приходилось, однако Басе захотелось непременно на глазах всего войска доказать, что она не удирает вслепую, потеряв голову.

С этой целью, вспомнив, что у нее есть два отличных пистолетика, перед отъездом старательно заряженных самим Михалом, Бася стала замедлять бег, а вернее, сдерживая скакуна, заворачивать его к Хрептёву.

Однако – о чудо! – завидев это, вся орава разбойников несколько изменила направление и начала забирать влево, к краю взгорья. Бася, подпустив их на полсотни шагов, дважды выстрелила по ближайшим лошадям, а затем, описав круг, во весь опор поскакала в сторону Хрептёва.

Но, не успел ее жеребец с быстротою ласточки пронестись и дюжины шагов, перед ней внезапно зачернелась степная балка. Бася, не задумавшись, пришпорила коня, и благородное животное послушно прыгнуло. Но лишь передние его копыта коснулись противоположного края балки; задними конь с минуту судорожно искал опоры на крутом склоне, но земля, еще не схваченная морозом, посыпалась у него из-под ног, и он вместе с Басей полетел в расселину.

К счастью, скакун не придавил всадницы, так как она сумела во время падения выдернуть ноги из стремян и, сколько могла, наклонилась на бок. Упали они на толстый покров мха, точно ворсистый ковер устилающего дно балки, однако встряска была настолько сильна, что Бася лишилась сознания.

Володыёвский ничего не заметил, так как липеки заслоняли от него место происшествия, зато Меллехович, громовым голосом крикнув своим людям, чтобы те, не задерживаясь, преследовали разбойников, сам бросился к балке и сломя голову съехал вниз.

Молниеносно соскочив с седла, он подхватил Басю на руки. Соколиный его взор в одно мгновение скользнул по ней от макушки до пят, отыскивая следы крови, но тут он увидел мох и понял, что этот ковер уберег от гибели и Басю, и коня.

Приглушенный вопль радости вырвался из его уст.

Бася меж тем тяжело обвисла у него на руках, и тогда он изо всех сил прижал ее к груди, потом побелевшими губами стал целовать ее глаза, потом прильнул устами к ее устам, будто душу выпить из нее хотел; наконец весь мир закружился перед ним в бешеной пляске, и страсть, таившаяся в глубине сердца, как дракон в пещере, вспыхнула с необыкновенной силой.

Но в эту минуту со стороны степи донесся топот множества копыт, который быстро стал приближаться. Множество голосов закричало: «Здесь! В этом овраге! Здесь!»

Меллехович опустил Басю на мох и окликнул подъезжающих:

– Сюда! Сюда давай!

Минутою позже Володыёвский спрыгнул на дно балки, а за ним Заглоба, Мушальский, Ненашинец и еще несколько офицеров.

– Ей ничего не сделалось! – крикнул татарин. – Мох ее спас.

Володыёвский схватил на руки бесчувственную жену, другие бросились искать воду, которой поблизости не оказалось. Заглоба, сжав ладонями Басины виски, кричал:

– Бася! Деточка моя! Баська!

– Ей ничего не сталось! – повторил бледный как мертвец Меллехович.

Между тем Заглоба, хлопнув себя по боку, схватил манерку, плеснул в горсть горелки и принялся растирать Басе виски, а затем поднес фляжку к ее губам и наклонил, что, видно, оказало действие: прежде чем вернулись бегавшие за водой, Бася открыла глаза и, закашлявшись, стала хватать устами воздух – горелка обожгла ей нёбо и глотку. Спустя несколько минут она совершенно пришла в себя.

Володыёвский, не стесняясь присутствием офицеров и солдат, то прижимал жену к груди, то осыпал поцелуями ее руки, приговаривая:

– Любимая ты моя! Я чуть Богу душу не отдал. Что тебе? Нигде не больно?

– Нигде! – ответила Бася. – Ага, теперь понимаю: конь подо мной оступился, оттого и помутилось в глазах… Неужто бой уже закончен?

– Закончен. Азба-бей зарублен. Едем скорей домой; как бы ты у меня не занемогла.

– Да я даже не устала нисколько! – сказала Бася.

И, окинув стоящих рядом воинов быстрым взглядом, раздула ноздри.

– Только не подумайте, что я со страху бежать пустилась. Хо! Да я ни сном ни духом… Клянусь любовью к Михалу, просто так, забавы ради, впереди них скакала, а потом выстрелила из пистолетов.

– От этих выстрелов одна лошадь пала, а разбойник живым взят, – вставил Меллехович.

– Ну и что? – продолжала Бася. – Такая беда со всяким может случиться, нет разве? Никакой опыт не поможет, если конь вдруг оступится. Ха! Хорошо, вы увидали, а то б нам здесь долго валяться.

– Первый тебя пан Меллехович увидел и первый на помощь кинулся; мы за ним скакали, – сказал Володыёвский.

Бася, услыхав это, повернулась к молодому татарину и протянула ему руку.

– Спасибо тебе, сударь, за твою доброту.

Меллехович ничего не ответил, лишь прижал Басину руку к губам, а потом, как простой холоп, смиренно поклонился ей в ноги.

Между тем на краю балки стали собираться солдаты и из других хоругвей. Битва была закончена; Володыёвский только отдал приказание Меллеховичу изловить тех немногих ордынцев, которым удалось ускользнуть от погони, и все без промедления отправились в Хрептёв. По дороге Бася еще раз оглядела со взгорка побоище.

Повсюду лежали людские и конские трупы: где вповалку, где поодиночке. К ним по безоблачному небу с громким карканьем тянулись несметные вороньи стаи и садились поодаль, выжидая, пока уедут еще остававшиеся на поле солдаты.

– Вон они, солдатские могильщики! – сказал, указывая на птиц концом сабли, Заглоба. – А не успеем мы отъехать, волчий оркестр явится и начнет над покойниками зубами клацать. Что ж, можно гордиться победою: противник, конечно, доброго слова не стоил, но Азба этот уже несколько лет в здешних краях разбойничал. Коменданты гарнизонов за ним, как за волком, охотились, да все без толку, покуда он на Михала не напоролся, – тут-то и пробил его последний час.

– Азба-бей зарублен?

– Меллехович первый его настиг и так, скажу я тебе, хватил повыше уха – сабля до зубов достала.

– Меллехович добрый солдат! – сказала Бася. И спросила, обратясь к Заглобе: – А твоя милость тоже небось отличился?

– Я не пищал, как сверчок, не прыгал, как блоха, и волчком не вертелся – не в моем вкусе эти насекомьи забавы, зато меня во мху подобно грибу искать не пришлось и за нос не понадобилось тянуть, да и в пасть мне никто не дул…

– Фу, сударь, не люблю тебя! – ответила Бася, выпятивши губки и невольно коснувшись ими своего розового носика.

Заглоба глядел на нее, улыбался и продолжал насмешливо бормотать себе под нос.

– Билась ты геройски, – сказал он, – и убегала геройски, и кубарем геройски катилась, а теперь покажешь себя героем, когда тебе ушибленные места горячей крупой будут обкладывать, ну, а уж мы приглядим, чтоб тебя вместе с твоим геройством воробьи не склевали, потому как они до крупы большие охотники.

– Думаешь, мне невдомек, сударь, куда ты гнешь? Хочешь, чтобы меня Михал другой раз в поход не взял!

– Напротив, буду его просить, чтоб теперь всегда тебя брал… за орехами: ты у нас легче перышка, под тобой ни одна ветка не обломится. О Господи, дождался благодарности! А кто Михала уговаривал, чтоб позволил тебе с нами ехать? Кто, как не я! Ох, и ругаю же я себя за это! Знать бы, как ты мне за мою доброту отплатишь… Погоди! Будешь теперь деревянной сабелькой репьи на хрептёвском майдане срубать! Самое подходящее для тебя занятие! Другая бы облобызала старика, а ты, горе мое луковое, сперва страху нагнала, а теперь на меня ж и наскакиваешь!

Бася, недолго думая, расцеловала Заглобу, который весьма был этим обрадован и заявил:

– Ну, ну! Должен признаться, и ты внесла свою лепту в сегодняшнюю викторию: всяк хотел перед тобою себя показать, вот солдаты и дрались как одержимые.

– Поистине так! – воскликнул Мушальский. – Когда на тебя такие глазки глядят, и голову сложить не обидно!

– Vivat наша госпожа! – закричал Ненашинец.

– Vivat! – подхватила сотня голосов.

– Дай тебе бог здоровья!

А Заглоба, наклонясь к Басе, пробормотал:

– И сыночка!

Остаток пути проехали, весело переговариваясь, предвкушая, как будут пировать вечером. Погода сделалась чудесная. В хоругвях затрубили трубачи, довбыши ударили в барабаны; так, шумною толпой, въехали в Хрептёв.

Глава XXVII

Дома Володыёвские, совершенно для себя неожиданно, застали гостей. Приехал пан Богуш, избравший Хрептёв на несколько месяцев местом своего пребывания, чтобы через посредство Меллеховича вести переговоры с татарскими ротмистрами: Александровичем, Моравским, Творовским, Крычинским и прочими из числа липеков и черемисов, перешедших на службу к султану. С Богушем прибыли старый Нововейский с дочкой Эвой и пани Боская, весьма почтенная особа, тоже с дочерью, совсем еще юной и прехорошенькой Зосей.

Появление дам в хрептёвской глуши воинов обрадовало, но еще больше удивило. Гостьи же с удивлением воззрились на коменданта и его супругу. Володыёвского, судя по его громкой и страшной славе, они себе воображали неким великаном, одним своим взглядом приводящим людей в трепет, супругу же его – исполинкою с вечно хмурым челом и грубым голосом. А увидели маленького солдатика с приветливым, безмятежным лицом и такую же маленькую, розовую, как куколка, женщину, которая в своих широких шароварах и с сабелькой на боку более походила на необыкновенно красивого юношу, нежели на замужнюю даму.

Тем не менее супруги приняли гостей с распростертыми объятиями. Бася расцеловала всех трех женщин, не дожидаясь, пока они ей будут представлены, узнав же, кто они и откуда едут, воскликнула:

– Счастлива вам служить, сударыни и судари! Ужасно вашему приезду рада! Хорошо, что в пути ничего не приключилось: в нашей глухомани всякого можно ждать, но как раз сегодня мы в пух и прах погромили разбойников.

Видя же, что пани Боская глядит на нее со все возрастающим изумлением, хлопнула рукой по сабельке и добавила хвастливо:

– И я участвовала в сражении! А как же! У нас так заведено! О Господи, позвольте, я вас оставлю, сударыня, переоденусь в более приличествующее моему полу платье и смою с рук кровь, а то мы только-только из ужасного боя. Хо-хо! Не будь Азба зарублен, неизвестно еще, добрались ли бы вы, милостивая государыня, благополучно до Хрептёва. Я мигом, а пока с вами муж мой останется.

С этими словами она скрылась за дверью, а маленький рыцарь, успевший тем временем поздороваться с Богушем и Нововейским, подошел к пани Боской.

– Господь мне дал такую супругу, – сказал он, – что не только дом украшает, но и на бранном поле отважным соратником умеет быть. А теперь, подчинясь ее приказанию, отдаю себя в ваше распоряжение: чем могу служить, милостивая государыня?

На что пани Боская отвечала:

– Да наградит ее Господь всяческими благами, как наградил красотою. Я – жена Антония Боского и приехала сюда не за тем, чтобы твоя милость мне услуги оказывал, а лишь просить на коленях поддержки и помощи в моей беде. Зоська! Стань и ты на колени перед этим рыцарем, ибо если не он, то и никто другой нам не поможет!

С этими словами Боская и в самом деле упала на колени; красавица Зося последовала ее примеру, и обе, заливаясь слезами, воскликнули:

– Спаси, рыцарь! Сжалься над сиротами!

Офицеры, увидев двух коленопреклоненных женщин, а более всего привлеченные красотою Зоси, всем скопом их обступили, маленький же рыцарь, страшно смешавшись, бросился поднимать Боскую и усаживать на лавку, приговаривая:

– Господь с тобою, сударыня, что ты делаешь? Это я должен из уважения к полу твоему и степенству на колени стать. Говори, милостивая государыня, чем могу тебе помочь, – видит Бог, я не замедлю все сделать!

– Сделает, сделает; и я со своей стороны приложу старанья! Заглоба sum, да будет тебе, сударыня, это известно! – воскликнул старый воин, растроганный слезами женщин.

Тогда пани Боская кивнула Зосе, а та поспешно вытащила из-за корсажа письмо и подала его маленькому рыцарю.

Тот взглянул на почерк и сказал:

– От пана гетмана!

После чего сломал печать и начал читать:

«Наилюбезнейший моему сердцу пан Володыёвский! Посылаю тебе с дороги через пана Богуша искреннюю мою симпатию, а также инструкции, с каковыми пан Богуш ознакомит тебя personaliter. Не успел я после тяжких трудов расположиться в Яворове, тотчас новая появилась забота. Камнем лежит она у меня на сердце, ибо я всю жизнь пекусь о благе своих солдат, – позабудь я о них, Господь обо мне забудет. Тому уже несколько лет, как орда пленила под Каменцем пана Боского, достойнейшего рыцаря и любимого моего сотоварища. Супругу его и дочку я приютил в Яворове, но нет в их душах покоя – одна по отцу слезы льет, другая по мужу. Я писал через Пиотровича в Крым пану Злотницкому, нашему посланнику, чтоб они там Боского повсеместно искали. Будто бы даже нашли его, но он тут же был спрятан, отчего вместе с иными пленниками выдан быть не мог и, верно, по сей день ворочает веслом на галерах. Женщины, утративши всякую надежду, совершенно отчаялись и даже просьбами донимать меня перестали, я же, найдя их по возвращении в неутешной печали, понял, что не прощу себе, ежели как-либо им помочь не попытаюсь. Ты от тех краев неподалеку стоишь и, как мне известно, многим мурзам побратим, почему я и посылаю к тебе оных женщин, а ты им окажи помощь. Пиотрович вскоре ехать собирается. Дай ему письма к твоим побратимам. Сам я ни визирю, ни хану писать не могу, поскольку оба ко мне весьма нерасположены, и притом, боюсь, напиши я им, они посчитают Боского чересчур важной птицею и неимоверный затребуют выкуп. Пиотровичу поручи безотлагательно этим делом заняться, накажи, чтобы без Боского не возвращался, и побратимов всех расшевели. Хоть они и нехристи, но клятву верности свято блюдут, а к тебе должны особое питать уважение. А в общем, поступай по своему усмотрению; съезди в Рашков, пообещай троих знатных пленников взамен – лишь бы только Боский, если еще жив, вернулся. Никто лучше тебя всех путей и подходов не знает – говорят, ты уже своих родных выкупал. Да поможет тебе Бог, а я тебя еще сильней полюблю, ибо в душе моей затянется рана. В твоих хрептёвских владениях, я слыхал, все спокойно. Так я и полагал. За Азбой только приглядывай. De publicis[89] пан Богуш тебе все расскажет. Ради Бога, следите неустанно за тем, что у валахов делается, – похоже, не миновать нам грозного нашествия. Вверяя твоим заботам и доброму сердцу пани Боскую, остаюсь и прочая, и прочая».

Пани Боская все время, пока Володыёвский читал письмо, плакала, а Зося вторила ей, возводя к небу свои лазоревые глазки. Между тем, не успел еще пан Михал закончить чтение, прибежала Бася, уже переодевшаяся в женское платье, и, увидев слезы на глазах матери и дочери, встревоженно принялась выспрашивать, в чем дело. Тогда пан Михал прочитал ей письмо, она же, внимательно все выслушав, не задумываясь горячо поддержала просьбы гетмана и Боской.

– Золотое у пана гетмана сердце! – воскликнула она, обнимая мужа, – но и мы ему не уступим, да, Михалек? Пани Боская погостит здесь у нас до возвращения супруга, а ты месяца за три вызволишь его из Крыма. А то и за два, верно?

– Завтра же, нет, через час! – шутливо промолвил пан Михал. И добавил, обратившись к пани Боской: – Супруга моя, как видишь, в долгий ящик ничего откладывать не любит.

– Да благословит ее за это Бог! – сказала Боская. – Зося, целуй руки пани Володыёвской.

Но пани Володыёвская и не подумала протянуть руки для поцелуя, а вместо этого они с Зосей еще раз облобызались, потому что как-то сразу пришлись друг дружке по душе.

– Будем держать совет, милостивые судари! – воскликнула Бася. – Совет, совет, живее!

– Живее, а то у ней земля горит под ногами, – пробурчал Заглоба.

На что Бася ответила, тряхнув светлыми вихрами:

– Не у меня под ногами земля горит, а у этих женщин в сердцах от горя огонь пылает!

– Никто тебе в твоих благих намерениях препятствовать не собирается, – сказал Володыёвский, – только сперва надобно выслушать историю пани Боской во всех подробностях.

– Зося, расскажи все, как было, мне слезы говорить мешают, – промолвила почтенная матрона.

Зося потупилась, уставя взор в землю, и зарделась, как маков цвет, не зная, с чего начать, ужасно смущенная тем, что предстоит держать речь в столь многолюдном обществе.

Но пани Володыёвская пришла ей на помощь:

– Так когда ж, Зоська, пана Боского угнали в полон?

– Пять лет тому, в шестьдесят седьмом, – тоненьким голосочком ответила Зося, не поднимая длинных своих ресниц.

А потом выпалила одним духом:

– Тогда о набегах и слуху не было, а батюшкина хоругвь стояла под Панёвцами. Батюшка с паном Булаёвским надзирали за челядью, что в лугах стада пасла, а тем часом пришли татары с валашского шляха и схватили батюшку вместе с паном Булаёвским, но пан Булаёвский уже два года как вернулся, а батюшка не возвращается.

Тут две крохотные слезинки скатились у Зоси из глаз, а Заглоба при виде этих слез так расчувствовался, что сказал:

– Бедная крошка… Не горюй, дитя мое, вернется батюшка, еще на свадьбе твоей плясать будет.

– А гетман писал пану Злотницкому через Пиотровича? – спросил Володыёвский.

– Пан гетман писал насчет батюшки пану познанскому мечнику через пана Пиотровича, – тараторила дальше Зося, – и пан мечник с паном Пиотровичем отыскали батюшку у Мурза-бей-аги.

– Черт побери! Я этого Мурза-бея знаю! Мы с его братом побратимы, – воскликнул Володыёвский. – Неужто он отказался пана Боского отпустить?

– От хана был приказ батюшку отпустить, но Мурза-бей, свирепый такой, жестокий, батюшку спрятал, а пану Пиотровичу сказал, будто давно уже его в Азию продал. Но другие пленники говорили пану Пиотровичу, что это неправда и что Мурза нарочно так говорит, чтоб подольше над батюшкой измываться, потому как Мурза этот всех татар злее. А может, батюшки тогда в Крыму и вправду не было: у Мурзы свои галеры есть, и гребцы нужны, и вовсе он папеньку не продавал; все говорили, что Мурза лучше невольника убьет, нежели продаст.

– Истинная правда, – сказал Мушальский. – Мурза-бея этого весь Крым знает. Страшно богатый татарин, но народ наш ненавидит люто: четверо его братьев полегли в набегах на польскую землю.

– А нет ли у него часом среди наших побратима? – спросил Володыёвский.

– Навряд ли! – послышалось со всех сторон.

– Объясните мне наконец, что такое побратимство? – попросила Бася.

– Видишь ли, – сказал Заглоба, – когда после войны начинаются переговоры, солдаты вражеских армий друг к другу наведываются и заводят дружбу. Случается, какому-нибудь рыцарю полюбится мурза, а мурзе – этот рыцарь, вот они и поклянутся в дружбе до гробовой доски, которой название – побратимство. Чем воин прославленнее, как, например, Михал, я или пан Рущиц, что теперь командует рашковским гарнизоном, тем больше охотников с ним побрататься. Такой человек, ясное дело, с кем попало брататься не станет, а также поищет достойнейшего среди самых знаменитых мурз. Обычай же таков: двое воду на сабли льют и клянутся в дружбе. Понятно?

– А если потом случится война?

– В больших сражениях побратимам можно участвовать, но ежели доведется лицом к лицу сойтись или перед битвой встретиться в поединке, они друг дружке поклонятся и разойдутся с миром. И опять же, если один попадет в плен, другой должен ему житье в неволе скрасить, а то и выкуп заплатить. Ха! Иные и состоянием своим с побратимом делились. А понадобится разыскать кого из друзей или знакомых либо помощь оказать, побратим идет к побратиму, и, по справедливости сказать, ни один народ лучше татар не сохраняет верности клятве. У них слово свято! Можешь рассчитывать на такого друга, как на самого себя.

– А у Михала много таких друзей?

– Трое могущественных мурз, – сказал Володыёвский. – Один еще с лубненских времен. Я его однажды у князя Иеремии выпросил. Ага-беем звать; теперь понадобится, он за меня голову отдаст. Да и другие двое не подведут.

– Ха! – воскликнула Бася. – Вот бы мне побрататься с самим ханом и всех пленных освободить!

– Он бы не отказался, – заметил Заглоба, – неизвестно только, какой бы pracmium за это запросил!

– Давайте, милостивые сударыни и судари, – сказал Володыёвский, – подумаем, что нам надлежит делать. Итак, послушайте: мне сообщили из Каменца, что не позднее чем через две недели сюда прибудет Пиотрович с многочисленною свитой. Едет он в Крым выкупать армянских купцов из Каменца, которые, когда хан сменился, были ограблены и угнаны в неволю. Среди них, увы, и Сеферович, брат претора. Все это люди весьма богатые, денег жалеть не станут, и Пиотрович поедет не с пустыми руками. Опасности ему никакие не грозят: во-первых, зима на носу, для чамбулов неподходящее время, а во-вторых, с ним едет нвирак, полномочный посланник эчмиадзинского патриарха, и двое анардратов из Кафы, у которых имеются охранные грамоты от молодого хана. Я дам Пиотровичу письма и к посланникам Речи Посполитой, и к моим побратимам. Кроме того, как вам известно, у пана Рущица, рашковского коменданта, есть в орде родственники, которые, будучи угнаны малыми детьми, совсем отатарились и высокие должности занимают. И те, и другие все старания приложат. Сперва, думаю, попробуют миром договориться, если же Мурза заупрямится, самого хана против него настроят, а то и свернут где-нибудь тишком шею. Потому, надеюсь, ежели пан Боский жив, – помоги ему, Господи, – через месяц-другой я его непременно вызволю согласно приказанию пана гетмана и присутствующего здесь, – тут Володыёвский поклонился жене, – моего главнокомандующего…

«Главнокомандующий» снова бросился обнимать маленького рыцаря. Мать и дочь Боские только руки складывали, благодаря Всевышнего, что свел их с такими добрыми людьми. Обе заметно повеселели.

– Будь жив старый хан, – сказал Ненашинец, – еще легче бы все уладилось: он к нам премного был расположен, а про молодого обратное рассказывают. Да и тех армянских купцов, за которыми пан Захарий Пиотрович едет, уже при молодом хане в самом Бахчисарае пленили, и, говорят, будто по его распоряжению.

– И молодой переменится, как переменился старый; он тоже, пока не убедился в нашем добромыслии, был заклятым врагом польского народа, – промолвил Заглоба. – Мне это лучше, чем кому другому, известно, как-никак семь лет просидел у него в неволе.

И, сказав так, подсел к пани Боской.

– Мужайся, сударыня! Погляди на меня. Семь лет – не шутка! А ведь вернулся и сколько еще нечестивых псов перебил: за каждый день плена по меньшей мере двоих отправил в ад, а на воскресенья и праздники – как знать, может, и по трое, а то и по четверо придется, ха!

– Семь лет! – повторила со вздохом пани Боская.

– Провалиться мне на этом месте, если я хоть день прибавил. Семь лет во дворце самого хана, – повторил Заглоба, таинственно подмигивая. – И да будет тебе, сударыня, известно, что молодой хан – мой…

Тут он прошептал что-то Боской на ухо, разразился внезапно громогласным «ха-ха-ха» и принялся колотить руками по коленям; в конце концов, войдя в раж, старый шляхтич похлопал по колену и свою собеседницу и изрек:

– Славные были времена! В молодости что ни шаг – неприятель, что ни день – новые проказы! Ха!

Почтенная матрона, чрезвычайно смутившись, несколько отодвинулась от веселого рыцаря, а барышни потупились, без труда догадавшись, что пан Заглоба имел в виду проказы, о которых их врожденная скромность и думать не позволяет, тем паче что мужчины громко расхохотались.

– Надо поскорей послать кого-нибудь к пану Рущицу, – сказала Бася, – чтоб пана Пиотровича уже ждали в Рашкове письма.

Богуш поддержал ее:

– Да, да, судари мои и сударыни, спешить нужно, пока зима: во-первых, чамбулы не показываются и дороги свободны, а во-вторых… во-вторых, весной Бог весть что еще может случиться.

– Неужто пан гетман известия из Царьграда получил? – спросил Володыёвский.

– Получил, о чем мы с тобой особо побеседуем. И с ротмистрами этими побыстрей надо кончать, как сам понимаешь. Когда Меллехович вернется? От него ведь многое зависит…

– У него всех дел – уцелевших разбойников добить да тела предать земле. Сегодня еще возвратится либо завтра утром. Я велел только наших похоронить, Азбовых необязательно – зима на носу, заразы можно не опасаться. Все равно волки их приберут.

– Пан гетман просит, – сказал Богуш, – Меллеховичу в его деле препон не чинить: хочет ездить в Рашков, пускай ездит. И еще просит пан гетман татарину этому полностью доверять, так как в его любви к нам нимало не сомневается. Великий это воин и много пользы принести может.

– Пусть себе ездит хоть в Рашков, хоть куда, – ответил маленький рыцарь. – После того как мы с Азбой покончили, он мне не очень-то и нужен. Больших ватаг теперь раньше первой травы не жди.

– Неужто Азба погромлен? – спросил Нововейский.

– В пух и прах! Не знаю, унесли ли ноги хотя бы двадцать пять человек, да и тех по одному переловим, если Меллехович уже не переловил.

– Вот радость-то, – сказал Нововейский. – Теперь можно в Рашков спокойно ехать. – И добавил, обратившись к Басе: – Ежели угодно, мы захватим письма к пану Рущицу, о которых твоя милость изволила упомянуть.

– Благодарствуем, – ответила Бася, – за оказией дело не станет, – мы туда все время нарочных посылаем.

– Гарнизонам надлежит меж собою постоянную связь поддерживать, – пояснил пан Михал. – Так значит, ваша милость, вы с этой прелестной барышней в Рашков едете?

– Прелестная барышня! Малявка она еще, досточтимый сударь, – ответил Нововейский. – А в Рашков мы едем потому, что мой беспутный сын там у пана Рущица под началом служит. Скоро десять лет, как из дома сбежал; только письма писал в расчете на мое родительское снисхождение.

Володыёвский даже в ладоши прихлопнул:

– Я сразу догадался, что ты пана Нововейского родитель, и уже было собрался спросить, да, услышав про беды любезной нашей гостьи, обо всем на свете забыл. Тотчас догадался: вы и лицом схожи! Значит, это твой сын!..

– В том меня его покойница мать заверяла, а поскольку особа она была добродетельная, не вижу причин сомневаться.

– Я такому гостю вдвойне рад! Только, ради Бога, не называй сына беспутным: он отличный солдат и достойный кавалер; иметь такого сына весьма почетно. После пана Рущица он первый наездник в хоругви. Тебе небось и невдомек, что он любимец гетмана! Ему уже не раз доверяли разъездами командовать, и из каждого дела он выходил с честью.

Нововейский даже покраснел от удовольствия.

– Пан полковник, – сказал он, – сплошь да рядом отец для того лишь чадо свое хулит, чтобы кто-нибудь его слова оспорил, и я полагаю, ничто не может сильней порадовать родительское сердце, как противоположные утверждения. И до меня уже доходили слухи об успехах Адася на службе, но лишь теперь я подлинную испытываю радость, слыша подтверждение молвы из столь славных уст. Говорят, сын мой не только отважный воин, но и держит себя степенно, что мне даже удивительно, ибо прежде сущий ветрогон был. На войну его, шельму, с малолетства тянуло, и лучшее тому доказательство, что мальчишкой из дома удрал. Признаться, поймай я его тогда, хорошенько бы проучил pro meinoria[90], но сейчас, вижу, придется об этом мысль оставить – ну как опять на десять лет сгинет, а старику-то тоскливо.

– Неужто за столько лет ни разу домой не заглянул?..

– А я ему воспретил. Однако ж, и у меня сердце не камень: сами видите, первый к нему еду, поскольку он службы оставить не может. Хотелось мне, сударыня-благодетельница и милостивый сударь, просить вас девку мою приютить и одному отправиться в Рашков, но коль скоро вы говорите, на дорогах спокойно, возьму и ее с собой. Она у меня как сорока любопытная, пускай поглядит на свет.

– И люди на нее пускай поглядят! – вставил Заглоба.

– Не на что смотреть! – ответила барышня, хотя смелые черные ее очи и сложенные будто для поцелуя губы говорили совсем иное.

– Малявка она еще, истинно малявка! – сказал Нововейский. – Но едва завидит пригожего офицера, точно бес в нее вселяется. Оттого я предпочел ее с собою взять, нежели дома оставить, тем более что и дома девке одной небезопасно. Но коли мне придется без нее в Рашков ехать, будь добра, сударыня, повели ее на привязь посадить, чтоб не выкинула какой-нибудь штуки.

– Я сама не лучше была, – ответила Бася.

– Сажали ее за прялку, – подтвердил Заглоба, – она с нею в пляс, если никого получше не подворачивалось. Но ты, я вижу, сударь, шутник. Баська! Охота мне с паном Нововейским выпить – я ведь тоже пошутить люблю.

Меж тем, еще до того, как подали ужин, дверь распахнулась и вошел Меллехович. Пан Нововейский, будучи увлечен разговором с Заглобой, вначале его не заметил, зато Эвка сразу увидела, и щеки ее ярко вспыхнули, а потом вдруг покрылись бледностью.

– Пан комендант! – обратился Меллехович к Володыёвскому. – Согласно приказу беглецы изловлены.

– Отлично! Где они?

– Я велел их повесить, как было приказано.

– Хорошо! А твои люди вернулись?

– Часть осталась для погребения тел, остальные со мною.

В эту минуту Нововейский поднял голову, н на лице его выразилось чрезвычайное изумление.

– Господи! Что я вижу! – пробормотал он.

После чего встал, подошел вплотную к Меллеховичу и воскликнул:

– Азья! А ты что здесь, паскудник, делаешь?!

И протянул руку, намереваясь схватить татарина за шиворот, но тот так и взвился – точно в огонь швырнули горсть пороха, – сделался мертвенно-бледен и, уцепив руку Нововейского своими железными пальцами, сказал:

– Я тебя, сударь, не знаю! Ты кто таков?!

И с силою оттолкнул Нововейского, так что тот отлетел на середину горницы.

Несколько времени шляхтич от ярости не мог вымолвить ни слова, но, переведя дыхание, разразился криком:

– Сударь! Пан комендант! Это мой человек, к тому же беглый! С малолетства у меня в доме!.. Отпирается, каналья! Холоп мой! Эва! Кто это? Говори!

– Азья! – пролепетала, дрожа всем телом, Эва.

Меллехович даже на нее не взглянул. Его взор был устремлен на Нововейского: раздувая ноздри, он с неописуемой ненавистью пожирал глазами старого шляхтича, сжимая в кулаке рукоятку ножа. От движения ноздрей усы его встопорщились, и из-под них показались поблескивающие белые клыки – в точности как у разъяренного зверя.

Офицеры обступили их. Бася подскочила и встала между Нововейским и Меллеховичем.

– Что это значит? – спросила она, нахмуря брови.

Вид ее несколько успокоил противников.

– Пан комендант, – сказал Нововейский, – это мой человек по имени Азья – и беглец. С молодых лет я на Украине в войске служил, там в степи и подобрал его, полуживого, и взял к себе. Из татар он. Двадцать лет в моем доме воспитывался, учился вместе с сыном. Когда сын убежал, в хозяйстве мне подсоблял, пока не вздумал завести шашни с Эвкой, да я заметил и приказал его высечь, а вскорости он удрал. Как он здесь у вас зовется?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю