Текст книги "Рассвет"

Автор книги: Генри Райдер Хаггард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

«Хорошо сказано!» – отметит, быть может, читатель; но сказано, конечно, не настолько хорошо, чтобы описать самое прекрасное явление в этом странном мире – дар безвозмездной любви достойной женщины!

Как бы там ни было, слова эти послужат своей цели, когда нам станет ясно, что в сердечных делах двух главных действующих лиц на нашей сцене назревает кризис.

Глава XXVI

Как-то в субботу утром, когда май был уже на исходе, Филип объявил, что собирается уехать по делам в Лондон до понедельника. Этот человек давно уже очерствел душой по отношению к окружающему миру, и хотя Артур, опасаясь, что об Анжеле могут сказать что-нибудь недоброе, намекнул, что подобный отъезд будет выглядеть странно, Филип только рассмеялся в ответ, сказав, что не сомневается в способности своей дочери позаботиться о себе, даже когда речь идет о таком очаровательном молодом джентльмене, как Артур.

На самом деле целью Филипа было избавиться от Анжелы, выдав ее замуж за этого молодого Хейгема, который так удачно свалился прямо с небес, и которого он, пожалуй, даже полюбил. В связи с этим Филип справедливо заключил, что чем больше времени молодые люди проведут вместе, тем выше вероятность достижения его цели. Поэтому он старался как можно чаще оставлять их наедине.

Вечером в эту субботу Артур собрался с духом и пригласил Анжелу прогуляться с ним по развалинам. Анжела немного поколебалась, предчувствуя, что вот-вот что-то должно произойти, но необыкновенная красота вечера, не говоря уже о перспективе провести его в обществе Артура, склонила чашу весов в пользу согласия.

Это был один из тех вечеров, которые, если повезет, выпадают за все наше английское лето пять-шесть раз. Луна была в полном своем сиянии, и когда сумерки окончательно угасли, она залила небеса своим загадочным светом. Каждая веточка и травинка были видны так же ясно, как днем, но при этом блестели, словно матовое серебро. Стояла необыкновенная тишина, и воздух был таким неподвижным, что резкие тени деревьев бестрепетно лежали на траве, лишь увеличиваясь с каждым часом. Словом, эта ночь была одой из тех, что наполняют нас неописуемыми эмоциями, подводя к куда более тесному общению с невидимым, чем яркий солнечный день. В такой час мы иногда чувствуем – или думаем, что чувствуем – присутствие иных существ вокруг нас, и невольно прислушиваемся к шепоту невидимых крыльев и полузабытым голосам наших былых возлюбленных.

В этот особенный вечер именно такое чувство шевельнулось в сердце Анжелы, когда она медленными шагами направилась к маленькому деревенскому кладбищу, похожему на те, которые можно найти во многих сельских приходах, за исключением, разве того, что население деревни было очень маленьким, и свежих могил было совсем немного. У большинства старых могил вовсе не было надгробных камней, чтобы вспомнить имена забытых мертвецов; однако тут и там были разбросаны блеклые каменные плиты, некоторые из которых уже погрузились на фут или два в землю, некоторые лежали на ней ничком, а остальные были перекошены постепенным оседанием их опор под самыми разными углами, как будто они внезапно замерли посреди безумного вихря пляски Смерти.

Пробираясь между ними, Анжела остановилась под древним тисом и, указывая на один из скромных холмиков, которого едва касался лунный свет, тихо сказала:

– Это могила моей матери.

Это было и впрямь скромное последнее жилище – небольшой бугорок плотного зеленого дерна, окруженный оградой и засаженный турецкими гвоздиками и незабудками. В изголовье стоял белый мраморный крест, на котором Артур едва различил слова «Хильда Каресфут» и дату смерти.

Он хотел что-то сказать, но девушка остановила его легким движением, а затем, подойдя к ограде, закрыла лицо руками и застыла неподвижно. Артур с любопытством наблюдал за ней. Что, спрашивал он себя, происходит сейчас в голове этой странной и прекрасной девушки, выросшей такой милой и чистой среди унылого запустения, словно белая лилия, одиноко цветущая зимой на черных африканских равнинах? Вдруг Анжела подняла голову и увидела, что он вопросительно смотрит на нее. Она подошла к нему и тем нежным, почти умоляющим голосом, который составлял одну из ее величайших прелестей, сказала:

– Боюсь, вы считаете меня очень глупой.

– Почему же я должен считать вас глупой?

– Потому что я пришла сюда ночью, чтобы постоять перед полузабытой могилой.

– Я вовсе не думаю, что вы глупая. Мне просто интересно, что происходит у вас в голове.

Анжела опустила голову и ничего не ответила, а часы над их головами принялись отбивать время, своим угрюмым и торжественным звоном бросая дерзкий вызов ночной тишине. Что такого торжественного в ударе колокола на часах, когда стоишь ночью на церковном дворе? Может быть, в это время природа наша смягчается и потому более подвержена к влиянию суеверий? Или же тысячи свидетельств нашей смертности, окружающие нас, взывая с немой силой к нашим естественным страхам, распахивают на некоторое время врата нашего запечатанного до поры воображения, чтобы наполнить его обширные залы пророческими отголосками нашего конца? Наверное, спрашивать бесполезно. Результат остается одним и тем же: мало кто из нас может слышать эти звуки ночью без содрогания, и, если бы мы облекли наши мысли в слова, они бы звучали примерно так:

– Этот звук когда-то слышали уши тех, кто спит вокруг нас. Мы слышим его теперь. Через некоторое время, час за часом, он будет эхом отдаваться от надгробий и наших могил, и новые поколения, дети безмолвного будущего, будут стоять там, где стоим сейчас мы, и будут слушать; и будут размышлять, как и мы размышляли, над теми же проблемами, которые должны были решить мы; в то время как мы – разве мы не будем глухи, чтобы слышать их, и немы, чтобы говорить с ними?

Таковы, во всяком случае, были невысказанные мысли, которые закрались в сердца Артура и Анжелы, когда звук колокола растворился в тишине. Девушка слегка побледнела и взглянула на Артура, и он невольно вздрогнул, тем временем даже пес Алек тревожно принюхивался и неуверенно скулил.

– Мне холодно, – сказал Артур. – Ну что, пойдемте?

Они повернулись и пошли к воротам, и к тому времени, как они дошли до них, все суеверные мысли исчезли – во всяком случае, из головы Артура, потому что он вспомнил, что поставил себе некую задачу, и что теперь самое время ее выполнить. Поглощенный этими размышлениями, он забыл о вежливости и первым прошел через турникет. За воротами он остановился и серьезно посмотрел в лицо своей возлюбленной. Их глаза встретились, и в его взгляде было нечто, заставившее ее быстро отвести свой. Пока они стояли у ворот, царило молчание. Нарушил его Артур.

– Сегодня чудесная ночь. Давайте погуляем по развалинам?

– Я промочу ноги: должно быть, пала роса.

– Сегодня ночью нет ни капли росы. Вы не пойдете?

– Пойдемте завтра; сейчас уже позднее, чем я обычно гуляю. Пиготт будет гадать, что со мной сталось.

– Не думайте про Пиготт. Ночь слишком хороша, чтобы тратить ее на сон; кроме того, вы же знаете, на руины нужно смотреть при лунном свете. Пожалуйста, пойдемте!

Она посмотрела на него с сомнением, поколебалась и подошла ближе.

– Что вы хотите посмотреть? – в ее голосе Артуру впервые послышался легкий намек на раздражение. – Вон там знаменитое окно, от которого мистер Фрейзер всегда приходит в восторг.

– Прекрасно. Может, присядем здесь и полюбуемся на него?

Они сели на невысокую груду обвалившейся каменной кладки шагах в пятнадцати от окна. Вокруг них на земле лежал тонкий узор теней, а сами они сидели в столбе лунного света и некоторое время оставались совершенно безмолвными и неподвижными, словно были тенями скульптур, которые когда-то украшали каменную арку над ними.

– Анжела, – наконец произнес Артур, – послушайте, я кое-что вам скажу. Моя мать, женщина, для которой печаль стала своего рода вдохновением, перед смертью сказала мне вот что: «Есть всего одна вещь, которая способна сделать жизнь счастливой, как того хотел Бог, и которую глупость и слабость мужчин и женщин делают почти невозможной, это – любовь. Любовь была утешением моего собственного существования среди великого множества бед; во-первых, это преданность, которую я питала к твоему отцу, а затем – то чувство, что я питаю к тебе. Без этого жизнь моя действительно была бы пустыней. И все же, хотя мне грустно расставаться с тобой, и хотя я страшусь темного коридора, который лежит передо мной, моя первая великая любовь настолько перевешивает любовь, которую я питаю к тебе, что я ухожу в покое и с радостью, ибо знаю, что меня ждет твой отец. Я хочу, чтобы ты извлек из этого урок: ищи свое счастье в любви на всю жизнь, ибо только в ней ты его и найдешь. Не растрачивай свое сердце впустую, ищи какую-нибудь женщину, добрую, чистую и верную; отдав ей свою преданность, ты получишь великую награду взамен, ибо ее счастье будет отражать твое собственное, и, если твой выбор будет верен, то какой бы бурной ни была твоя жизнь, ты приуготовишь себе вечную радость».

Анжела молча слушала его.

– Анжела, – продолжал он, осмелев, ибо теперь лед был сломан, – я часто думал о том, что сказала моя мать, но до сих пор не понимал истинного смысла ее слов. Теперь я это понимаю. Анжела… а ты меня понимаешь?

Ответа не последовало; она сидела на упавшей каменной кладке, глядя на развалины вокруг, неподвижная и бледная, как мраморная богиня, забытая всеми в своем разрушенном храме.

– О, Анжела, послушай меня! Я нашел женщину, о которой говорила моя мать, ту, которая должна быть «доброй, чистой и верной». Я люблю тебя, Анжела, жизнью клянусь – я люблю тебя всей душой; я люблю тебя в этом мире и буду любить в следующем. О, не отвергай меня; хотя я так мало достоин тебя, я постараюсь стать лучше. Дорогая, ты сможешь полюбить меня?

По-прежнему стояла тишина, но ему показалось, что он видит, как ее грудь мягко вздымается. Затем он дотронулся рукой, все еще дрожащей от неистового волнения, которое пульсировало в его венах, до ладони девушки, неподвижно лежавшей на камне, и посмотрел Анжеле в глаза. Она по-прежнему не говорила и не двигалась, и в неверном свете луны ее лицо казалось очень бледным, а прекрасные глаза – темными и лишенными всякого выражения, как у зачарованной.

Затем Артур собрался с духом и, медленно приблизив свое лицо к ее лицу, поцеловал девушку в губы. Она пошевелилась, вздохнула. Он разрушил чары; милое личико приблизилось к нему; на мгновение проснувшиеся глаза заглянули в его собственные и наполнили их своим отраженным блеском, он почувствовал теплую руку, обвившую его шею, а затем – звезды потускнели, и казалось, что сознание и сама жизнь сотрясаются на своих тронах, ибо радость, почти невыносимая для смертного человека, овладела его сердцем, когда она прижалась своими жаждущими губами к его губам. А потом, прежде чем он понял, что она задумала, девушка опустилась на колени рядом с ним и склонила голову себе на грудь.

– Дорогая, – сказал он, – не преклоняй колени, посмотри на меня!

Она медленно подняла к нему лицо, залитое темным румянцем, и посмотрела на него полными слез глазами. Он попытался поднять ее.

– Оставь, не надо, – сказала она очень тихо. – Мне так лучше… Так выражают обожание и преклонение, а я нашла свое божество.

– Но я не могу видеть, как ты преклоняешь передо мной колени.

– О, Артур, ты не понимаешь; минуту назад я и сама не понимала, что женщина смиренна, когда она действительно любит.

– Ты действительно любишь меня, Анжела?

– Да.

– И давно ты это знаешь?

– Я поняла это только тогда, когда… когда ты поцеловал меня. До этого что-то жило в моем сердце, но я не знала, что именно. Послушай, дорогой мой, погоди минуту, дай мне побыть так… я поднимусь сама (он опять попытался поднять ее) … То, что я хочу сказать, лучше всего говорить коленопреклоненной, ибо я хочу поблагодарить Бога, пославшего тебя ко мне, и поблагодарить тебя за твою доброту. Это так чудесно, что ты любишь такую простую девушку, как я, и я так благодарна тебе. О! Я никогда и не жила до сих пор и теперь… – тут она выпрямилась во весь рост, – теперь я чувствую себя королевой счастья. Свергни меня с этого трона, покинь меня – я все равно буду благодарна тебе за этот великий час счастья. Но если через какое-то время, когда ты лучше узнаешь все мои достоинства и недостатки, ты все еще будешь любить меня – я знаю, что во мне есть то, что позволит мне отплатить тебе за твой дар, и сделаю всю твою жизнь счастливой. Дорогой мой, я не знаю, говорю ли я правильно, так, как должна говорить женщина – но поверь мне, это от всего сердца! Будь осторожен, Артур, о! будь осторожен, чтобы не повторить судьбу того мага, о котором ты рассказывал на днях, того, который вызвал дух, а затем пал перед ним в ужасе. Ты тоже вызвал к жизни духа, и я молюсь, чтобы это не оказалось шуткой, чтобы ты не пожалел об этом в будущем.

– Анжела, не говори так, это я должен был преклонить перед тобой колени! Да, ты была права, назвав себя «королевой счастья»…

– Тише! Не переоценивай меня, иначе твое разочарование будет еще более болезненным. Пойдем, Артур, пойдем домой.

Он встал и пошел с ней, погруженный в радостные мечты, на время лишившие его дара речи. В дверях она пожелала ему спокойной ночи и… – о, счастье! – подставила ему свои губы для поцелуя. Затем они расстались, их сердца были слишком полны, чтобы говорить. Однако Артур все же задал ей один вопрос:

– Что привело тебя сегодня на могилу матери?

Она посмотрела на него со странным смешанным выражением застенчивой любви и веры на лице и ответила:

– Ее дух, который привел меня и к твоему сердцу…

Глава XXVII

Выздоровление Джорджа после того, как врачи уже оставили всякую надежду на него, было достаточно чудесным, чтобы предположить, будто некая сила решила – возможно, руководствуясь принципом не врача, а палача – дать ему веревку подлиннее; однако в действительности объяснение, скорее всего, было более приземленным, и связать его следовало с более прозаическими причинами, а именно – с заботливым уходом за больным, который обеспечила ему леди Беллами. Если бы не ее забота, пациент почти наверняка присоединился бы к своим предкам на Братемском кладбище. Дни и ночи напролет она присматривала и ухаживала за ним, почти не отвлекаясь на сон и совершенно не обращая внимания на опасность заражения; в конце концов, она победила лихорадку и вырвала Джорджа из пасти могилы. Нечасто преданность женщины побеждала в подобной борьбе!

В понедельник, последовавший за событиями, описанными в предыдущей главе, Джордж, находившийся на стадии уверенного выздоровления (хотя ему и было запрещено выезжать за границу в течение еще двух недель), сидел внизу, наслаждаясь теплым солнечным светом и ощущением возвращающейся к нему жизни и бодрости, постепенно разливавшимся по его венам; леди Беллами вошла в комнату, неся какое-то лекарство.

– Вот твое тонизирующее средство, Джордж; это последняя доза, которую ты получаешь из моих рук, ибо после ленча я возвращаюсь к своему безутешному мужу.

– Но я не могу позволить тебе уехать, я еще недостаточно здоров!

– Я должна ехать, Джордж; люди начнут болтать, если я задержусь здесь еще немного.

– Ну что ж, наверное, так и надо, – угрюмо откликнулся он. – Но я должен сказать, что ты, по-моему, не слишком заботишься о моем комфорте. Кто будет за мной теперь присматривать, хотел бы я знать? До выздоровления мне еще далеко – очень далеко!

– Поверь, – мягко сказала Анна Беллами, – мне очень жаль расставаться с тобой, и я рада, что помогла тебе, хоть ты об этом и не задумываешься.

– О, я очень благодарен тебе, но не могла же ты оставить меня гнить от лихорадки в полном одиночестве, не присмотрев за мной?

Она вздохнула и ответила:

– Ты вряд ли сделаешь для меня так много.

– Да ладно тебе, Анна, не надо сентиментальничать. Прежде чем ты уедешь, мы должны поговорить об Анжеле. Ты уже предприняла какие-нибудь шаги?

Леди Беллами вздрогнула.

– Как? Ты все еще настаиваешь на этом проекте?

– Ну естественно! Мне казалось, что вся моя болезнь была одним долгим сновидением о ней. Я настаиваю больше, чем когда-либо.

– И ты все еще хочешь, чтобы я играла намеченную тобой роль? А знаешь ли ты, Джордж, что во время твоей болезни бывали моменты, когда мне достаточно было бы ослабить свое внимание хоть на пять минут – и перевесила бы совсем другая чаша весов? Ведомо ли тебе, что однажды я не сомкнула глаз в течение пяти ночей подряд? Взгляни на меня – я выгляжу исхудалой и измученной, это все оттого что я без отдыха ухаживала за тобой. Я спасла тебе жизнь. Не станешь же ты после этого принуждать меня к этому противоестественному поступку!

– Моя дорогая Анна, даже если бы ты пятьдесят раз спасла мне жизнь, я все равно заставил бы тебя это сделать. Ах, нет никакого смысла смотреть на этот сейф. Я не сомневаюсь, что ты взяла мои ключи и обыскала его, пока я болел, но я был быстрее тебя. Я заранее перепрятал письма, когда узнал, что ты приедешь ухаживать за мной. Сейчас они снова там. Как ты, должно быть, была разочарована!

С этими словами он усмехнулся.

– Лучше бы я дала тебе умереть, злобное и неблагодарное чудовище! – воскликнула леди Беллами, топая ногой; слезы досады показались у нее в глазах.

– Письма, моя дорогая Анна! Не забудь, ты должна заслужить их. Я очень благодарен тебе за заботу, но бизнес есть бизнес.

Она немного помолчала, а потом заговорила своим обычным тоном:

– Кстати, если уж речь зашла о письмах, то сегодня утром тебе пришло письмо, написанное рукой твоего кузена Филипа и с лондонским штемпелем. Ты прочтешь его?

– Прочту ли я его? Разумеется, всё, пришедшее от отца моей возлюбленной – свято!

Она принесла письмо и отдала ему. Джордж прочел его вслух. После целой страницы поздравлений с выздоровлением начиналось самое интересное.

«…А теперь я хочу сделать тебе предложение, а именно – выкупить у тебя Айлворт. Я знаю, что это место тебе неприятно и, вероятно, будет вдвойне неприятно после столь тяжелой болезни; но если ты хочешь сохранить за собой дом и землю вокруг него, то я не особенно стремлюсь приобрести их. Я готов предложить хорошую цену…»

– Раньше я увижу, как его повесят, – хмыкнул Джордж. – Откуда у него деньги?

– Наверное, накопил, пуская в рост.

– Ну, во всяком случае, меня он не подкупит. Нет, нет, мастер Филип, я не настолько люблю вас, чтобы так поступить.

– А тебе не кажется, – холодно заметила леди Беллами, – что ты держишь в руках рычаг, который может устранить все препятствия, связанные с этой девушкой?

– Клянусь Юпитером, ты права, Анна. Нужно доверять женскому разуму. Но я не хочу продавать поместье, пока меня к этому не вынудят.

– Ты бы предпочел расстаться с землей – или отказаться от своего намерения жениться на Анжеле Каресфут?

– А почему ты об этом спрашиваешь?

– Потому что тебе придется выбирать между ними.

– Тогда, пожалуй, я продам поместье.

– Тебе лучше отказаться от этого, Джордж. Я не суеверна, но обладаю знаниями о некоторых вещах, непонятных тебе, и я не предвижу ничего, кроме катастрофы…

– Раз и навсегда запомни, Анна: я не откажусь от Анжелы, пока дышу, и клянусь, что разоблачу тебя, если ты мне не поможешь!

– Я ваша покорная служанка… Можешь на меня рассчитывать. Раб на галере гребет быстрее, если над его плечами занесена плеть, – и она холодно рассмеялась.

В этот момент вошел слуга и доложил, что пришел мистер Каресфут, и что он желает поговорить со своим кузеном. Получив указание проводить гостя в гостиную, слуга вышел, а Джордж сердито сказал:

– Я не хочу его видеть, скажи, что мне очень плохо. Однако ты должна его принять. Постарайся использовать все шансы.

Леди Беллами кивнула и вышла из комнаты. Филипа она нашла в гостиной.

– О, как поживаете, мистер Каресфут? Я несу вам весть от вашего кузена: ему жаль, что сегодня вы не сможете повидаться с ним. Он ведь едва оправился от болезни, я ухаживала за ним… но вы, разумеется, все и так знаете.

– О да, леди Беллами, я знаю обо всем, в том числе и о вашем храбром и самоотверженном поведении, которому, по словам нашего доктора, Джордж обязан жизнью. Однако жаль, что он не может меня принять. Я только что приехал из Лондона и заехал сюда по дороге из Роксема. У меня довольно важное дело, о котором я и хотел поговорить с Джорджем.

– О вашем предложении выкупить Айлворт? – спросила леди Беллами.

– А! Вы знаете об этом. Да, так и есть.

– В таком случае я уполномочена дать вам ответ на ваше предложение.

Филип с тревогой уставился на нее.

– Ваш кузен категорически отказывается продавать какую-либо часть своих земель.

– Неужели ничто не поколеблет его решимость? Я готов дать хорошую цену и заплатить отдельно за рощу…

– Нет, он не собирается ничего продавать.

Сильнейшее разочарование отразилось на лице ее собеседника.

– Вот и конец надеждам, длившимся два десятка лет! – сказал он. – Двадцать долгих лет, с тех пор как меня постигло это несчастье, я трудился и строил планы, чтобы вернуть себе эти земли, но все напрасно. Что ж, больше мне нечего сказать, – и он повернулся, чтобы уйти.

– Подождите минутку, мистер Каресфут. Знаете, вы меня очень заинтересовали.

– Я могу только гордиться тем, что заинтересовал столь очаровательную даму, – отвечал он грустно, но не без галантности.

– Так и должно быть; но вы интересуете меня, ибо вы – прекрасное подтверждение истинности высказывания, что у каждого человека найдется какая-то господствующая страсть, если только он способен ее опознать. Зачем вам нужны именно эти земли? На ваши деньги можно купить и другие, не менее хорошие.

– Почему швейцарец тоскует по дому? Почему человек, у которого отняли его собственность, хочет вернуть ее?

Леди Беллами задумалась.

– А что вы скажете, если я посоветую вам простой способ добиться своего?

Филип, уже направлявшийся к дверям, резко обернулся, и надежда вновь озарила его лицо.

– В таком случае вы заслужите мою вечную благодарность… которую я, к тому же, облеку в практическую форму.

Она рассмеялась.

– О, об этом вам придется поговорить с сэром Джоном. А теперь слушайте, я хочу сделать вам подарок. Знаете ли вы, что ваш кузен хочет жениться?

– Жениться? Джордж?

– Именно так. И еще один сюрприз: жениться он хочет на вашей дочери Анжеле.

На этот раз Филип промолчал, однако вздрогнул от явного и неприятного удивления. Если леди Беллами хотела поразить его, то ей это определенно удалось.

– Вы, конечно, шутите? – спросил он.

– Я никогда в жизни не была более серьезна; он отчаянно влюблен в Анжелу и хочет жениться на ней.

– Ну и что с того?

– Разве теперь вы не видите прямо перед собой способа заставить его продать вам Айлворт?

– Ценой руки Анжелы?

– Совершенно верно.

Филип принялся в задумчивости ходить взад и вперед по комнате. Хотя, как читатель, возможно, помнит, всего месяц назад он и сам был настолько низок, чтобы предложить своей дочери использовать ее красоту для осуществления его планов, на самом деле он никогда – будем справедливы к нему – не мечтал принудить ее к браку, который во всех отношениях мог считаться противоестественным.

Его представление об ответственности перед дочерью было крайне расплывчатым, скорее, он не хотел ради нее ничего делать, однако с некоторыми вещами ему и сталкиваться не хотелось. Собственные страхи и воспоминания слишком угнетали его, чтобы он позволил себе поступить так в отношении Анжелы.

– Леди Беллами, – сказал он, наконец, – вы уже много лет близко знаете моего кузена Джорджа и, вероятно, достаточно знакомы с его образом жизни, чтобы понимать, что такой брак был бы позором.

– Многие мужчины, которые в юности вели себя необузданно, становятся впоследствии хорошими мужьями, – спокойно отвечала она.

– Чем больше я думаю об этом, – продолжал Филип взволнованно, как человек, который готов впасть в ярость, – тем больше убеждаюсь в полной невозможности подобного поступка и должен признаться, что удивляюсь, как вы решились на такое поручение. С одной стороны, есть молодая девушка, которая, по-моему, так же хороша, как и красива – хотя, честно говоря, в связи с известными обстоятельствами в этом мало моей заслуги…

– А с другой стороны, – иронически заметила леди Беллами, – есть поместье Айлворт…

– А с другой стороны, – продолжал Филип, не обращая внимания на ее замечание, – человек, совершенно лишенный моральных устоев – и я хочу сказать об этом прямо, леди Беллами, – человек, даже внешность которого говорит против него; человек, которому, как я прекрасно знаю, нельзя доверять, и который достаточно стар, чтобы годиться ей в отцы и в дяди в придачу! И вы предлагаете мне брак между ними? Да я не хочу иметь ничего общего с подобным предложением, мои обязанности отца запрещают мне даже думать о таком. Это было бы самым подлым поступком, который я когда-либо совершал – отдать девушку во власть такого человека!

Леди Беллами разразилась низким и тихим, но раскатистым смехом; она никогда не смеялась громко. «Пришло время, – подумала она, – немного вывести его из себя».

– Простите мой смех, – сказала она с самой милой своей улыбкой, – но вы должны признать: довольно смешно слушать, как герой грандиозного скандала с Марией Ли говорит о моральных устоях; как отец, который ненавидит свою дочь так сильно, что боится взглянуть ей в лицо, и чья единственная цель состоит в том, чтобы избавиться от этого бремени, болтает о своих отцовских обязанностях.

Филип заметно вздрогнул от ее слов.

– Ах, мистер Каресфут, – продолжала она, – я, должно быть, удивляю вас своей осведомленностью, но что поделать, мы, женщины, – шпионим от тоски. Мне доставляет удовольствие выведывать чужие секреты, это очень милое и полезное маленькое развлечение. Я могла бы многое вам рассказать…

– А я как раз собирался сказать, – перебил ее Филип, которому вовсе не улыбалось выслушивать разоблаченные секреты своей жизни от леди Беллами, – что, даже если бы я и хотел избавиться от Анжелы, мне было бы нетрудно это сделать, так как молодой Хейгем, остановившийся в Эбби-Хаус на пару недель, по уши влюблен в нее; более того, я считаю весьма вероятным, что они уже помолвлены.

Теперь настала очередь леди Беллами забеспокоиться.

– Ах! – сказала она. – Я этого не знала, это все усложняет.

Затем она внезапно изменила тон:

– Мистер Каресфут, позвольте мне сказать вам как другу – не упускайте свой шанс в спешке, не идите на поводу глупых идей в том, что касается вашей дочери. В конце концов, кто она такая, чтобы стоять на пути таких серьезных интересов, как ваши? Я говорю вам, он совершенно без ума от нее! Вы можете ставить ему свои собственные условия и сами назначать любую цену.

– Цену?! Да ведь это будет цена за ее тело и душу!

– Ну и что с того? Подобное делается каждый день, только никто не говорит об этом такими словами.

– Кто же подучил вас – вас, которая сама когда-то была молодой девушкой! – отстаивать подобные убеждения?

– Чепуха! Это прекрасное предложение, а результат принесет пользу всем, особенно вашей дочери. Джордж получит то, что хочет; вы, вернув себе поместье, вернете и свое утраченное положение в обществе, и репутацию, ведь и то, и другое в значительной степени связано именно с собственностью на землю. Мистер Хейгем приобретет немного жизненного опыта, а она – она расцветет, превратившись в знатную даму, и за несколько месяцев научится обожать своего мужа, как и любая другая девушка в подобных обстоятельствах.

– Что же с этого будете иметь вы, леди Беллами?

Женщина весело рассмеялась.

– Я? О, знаете ли, добродетель – сама по себе награда. Я буду вполне удовлетворена, увидев, что все остальные счастливы. Пойдемте, я не хочу сейчас давить на вас в этом вопросе. Подумайте обо всем на досуге. Я только прошу вас не давать окончательного ответа молодому Хейгему, если он попросит у вас руки Анжелы. Подождите до тех пор, пока мы с вами снова не увидимся – скажем, через неделю. Если и тогда вы будете стоять на своем – мы просто забудем об этом разговоре, и никто не потеряет при этом ни пенни.

– Как вам угодно, но я повторяю – я никогда на это не соглашусь! – и с этими словами Филип удалился.

– Твой кузен категорически отказывается от предложения, а Анжела к этому времени, вероятно, уже помолвлена с твоим бывшим подопечным Артуром Хейгемом!

Таков был не слишком многообещающий доклад леди Беллами сгорающему от любопытства больному, прятавшемуся в столовой.

После того, как Джордж выразил свои чувства, вызванные этим сообщением, скорее эмоционально, нежели вежливо, он заметил, что в сложившихся обстоятельствах дела обстоят очень плохо.

– Вовсе нет! – пожала плечами Анна Беллами. – Дела вполне неплохи. Я снова увижусь с твоим кузеном через неделю, и тогда у меня будет готова другая история.

– Зачем ждать неделю, если этот молодой негодяй будет крутиться вокруг моей невесты?

– Затем, что я подлила яду в разум Филипа, а самый надежный яд всегда действует медленно. Кроме того, все плохое уже случилось. До свидания. Я приеду через пару дней, когда полностью составлю свой план. Видишь ли, я ведь очень хочу заработать свои письма…

Глава XXVIII

Насколько крепко спалось паре наших влюбленных в ту памятную субботнюю ночь, пусть решат те, кому посчастливилось – или не повезло – оказаться в аналогичных обстоятельствах.

Однако достоверно известно, что Артур в течение нескольких часов смотрел на луну и другие крупные планеты, пока они не закатились и не предоставили ему возможность найти дорогу к постели в полной темноте, поскольку свеча его догорела. Его размышлениями мы себя утруждать не будем, вернее, не станем вторгаться в его личные переживания. Однако в доме был еще один человек, который той ночью сидел у открытого окна и смотрел на небо – Анжела. Давайте воспользуемся нашей законной привилегией и заглянем в ее мысли.

Любовь Артура застала ее врасплох, но нашла идеальное прибежище в сердце девушки. Все дни и часы, которые Анжела проводила в его обществе, на самом деле были потрачены ею на приготовление этого прибежища. Мы все знаем прекрасную библейскую историю о сотворении мира – о том, как сначала была пустота, и дух бродил по водам, затем возник свет, а затем – жизнь, и наконец, в мир пришел человек, чтобы обратить все созданное в свою пользу. Конечно же, на деле эта история, которая сегодня является универсальным и вечным прообразом и символом всего на свете, на самом деле – не более чем о зарождении и росте совершенной любви в человеческом сердце.

Мертвой зимой почва готовится, чтобы принять семя в свое лоно. Затем приходит весна, и земля покрывается зеленью. Пространство пусто до тех пор, пока солнце внезапно не пронзит его своими лучами и не сделает великолепным; так и сердце холодно и не осознает своих целей, пока дух не устремится к нему, как к воде, и оно не начнет быстро расти, получив цель жизни. И что это будет за перемена! Что общего у цветка с семенем, из которого он вырос, или у полуденного неба с темнотой перед рассветом?