Текст книги "Последний раунд (СИ)"

Автор книги: Геннадий Марченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

И когда следователь из районной прокуратуры Ближе к вечеру среды на участок приехал милицейский «козлик». Без лишних объяснений капитан Михайленко, как он представился, меня с Цымбалюком попросил сесть в машину. А закончилась путешествие в городском морге. Немолодой и какой-то унылый (хотя при его работе поводов для радости маловато) следователь областной прокуратуры Виктор Иванович Дымчук попросил нас опознать лежавшее на каталке накрытое простынёй тело.

– Только сразу предупреждаю, что тело… хм… без головы.

Да, это была она. Платье на покойно было то самое, в котором Таня отплясывала на танцверанде. Фигура её, да и родимое пятно на плече, похоже на маленькое сердечко… Это была она.

На нашего командира страшно было смотреть. Он словно родную жену, а то и дочь потерял.

– Какая мразь так могла с ней поступить⁈ – цедил сквозь зубы Роман, в бессильной ярости сжимая кулаки до побелевших костяшек. – Она же хорошая была, порядочная девушка!

– Вот такие обычно и становятся жертвами…

Следователь запнулся, видимо, с языка едва не сорвалось слово «маньяк», которое в СССР не то что находилось под запретом, но как-то считалось, что маньяки – удел прогнившего Запада, но никак не процветающего социалистического общества. В крайнем случае – серийный убийца, да и то больше в отчётах, а не на публику. О таких вещах и не писали, а суды были закрытыми, с участием только родственников жертв и убийцы, если последние вообще изъявляли желание присутствовать на процессе.

Блин… И ведь в той моей прошлой реальности Таня вернулась из поездки живой и здоровой. Как же не хотелось верить в то, что именно моё возвращение в прошлое стало тем самым, как у нас в будущем выражались всякие умники, триггером этих печальных событий. В первой своей жизни я со стройотрядом не поехал – и всё обошлось без происшествий.

– А что, голову так и не нашли? – спросил я каким-то чужим, скрипучим голосом.

– Нет, не нашли. Такое ощущение, что убийца завернул её в полиэтилен или брезент, прежде чем унести с собой.

– А может, её убили в другом месте, а тело потом в овраг перенесли?

– И такая версия у нас была. Однако криминалисты утверждают, что убийство произошло именно там, где тело и нашли.

Уже на следующий день в райотделе милиции в присутствии Дымчука мне провели очную ставку с этим самым парнем, который тусил воскресным вечером с Таней. Уже до ставки, пообщавшись со следователем, я знал, что парень – его звали Тимофей Бакалец– не признавался в убийстве девушки, заявляя, что они расстались сразу на выходе из парка. То есть Бакалец не отрицал того, что провёл вечер с нашей Кучеренко. Он приглашал Таню продолжить вечер, однако та сослалась на то, что завтра на смену, и ей нужно вернуться в расположение отряда. А тут Тимофей увидел свою знакомую ещё по школе девушку, и отправился провожать её, хотя, как настоящий кавалер, мог бы проводить и Татьяну. О чём Бакалец совершенно – как мне показалось, искренне – переживал.

– Да кто ж знал, что такая беда случится, – ныл он на очной ставке, дёргая себя за вихры. – Вот я дурак, надо было её проводить.

Совсем он не походил на Чикатило или подобного тому типаж, что-то мне подсказывало, что парень не имеет к смерти Тани никакого отношения. Тем паче что та самая девушка, которую он провожал, обеспечила ему алиби, потому что они ещё потом сидели у неё во дворе, целовались на лавочке, разойдясь в первом часу ночи. Тогда как Таня, как установили криминалисты, была убита примерно вскоре послу ухода с танцверанды. Тем более до того оврага от двора, где целовалась парочка, было не меньше получаса пешего хода, а тут ещё мать и сестра Тимофея (жили они без отца) свидетельствовали, что тот заявился домой около часа ночи. Кстати, получив от матери нагоняй за ночные похождения.

– Есть шанс поймать настоящего убийцу? – спросил я следователя, когда увели Бакальца.

– Будем искать, – вздохнул тот, отводя взгляд. – Вы ступайте, если понадобитесь – вас вызовут.

– Мы тут ещё полторы недели работаем, – напомнил я. – Надеюсь, мне не придётся ездить в Броды из Пензы?

А сам подумал, что на самом деле это была бы неплохая возможность лишний раз повидать Оксану. Мы с ней снова договорились встретиться в воскресенье, вот только ан фоне произошедших трагических событий как будет выглядеть это свидание, я представлял слабо.

– Думаю, до этого не дойдёт, – утешил меня Дымчук. – По идее все возможные свидетельские показания мы от вас получили, да и от ваших товарищей, присутствовавших в тот вечер на танцплощадке, тоже.

Это да, у следователя побывали полтора десятка стройотрядовцев, отправившихся воскресным вечером потанцевать, и пытавшихся вспомнить, с кем провела время Таня. И на очной ставке вспомнившие были, тоже указали на Бакальца. Вот только у того имелось алиби, и даже если его мать и сестру считать заинтересованными лицами, то слов девушки, с которой Бакалец сидел ночью на лавочке, было вполне достаточно для того, чтобы считать парня непричастным к смерти студентки. Да и, глядя на него, я бы в жизни не поверил, что он способен не только убить, но и хладнокровно отрезать голову.

В субботу приехали посеревшие от горя родители Татьяны. Переночевали они в гостинице, а утром воскресенья снова сели в поезд – обезглавленное тело дочери в закрытом гробу мы погрузили в багажный вагон. Тут ещё стало известно, что уже после того, как Таня была мертва, её изнасиловали, что, конечно, стало ещё одной каплей в чаше родительского горя.

Легко представить, в каком состоянии мы все находились. И не только пензенские. Ни о каких танцах речи уже и не шло. К тому же криворожцы в понедельник отбывали на родину, тоже накануне не до развлечений, когда нужно собираться. В общем, наша с Оксаной встреча в воскресенье прошла в минорной тональности. Она уже знала о происшедшем – слухи по Бродам распространились быстро. А тот факт, что голову отрезали и она так и не была найдена, только подогревал нездоровый ажиотаж.

– Мне мама сказала, чтобы, пока убийцу не поймают, домой приходила не позже девяти вечера, – сообщила мне Оксана. – Боится за меня.

– И правильно делает, – согласился я. – Впрочем, рядом со мной тебе нечего опасаться.

Немного пафосно получилось, как мне показалось, но девушка, грустно улыбнувшись, взяла меня за руку:

– А я так маме и сказала, что с Захаром мне ничего не страшно. Какие у нас планы на сегодня?

Погода в последние дни стояла под стать настроению, но хотя бы не моросило, как накануне. Сходили в кино на «Семь невест ефрейтора Збруева», посидели в кафе, в семь вечера я проводил Оксану домой. Прямо до подъезда, во избежание, так сказать, невзирая на всевидящих бабушек.

– Ты мне пиши, ладно? – прежде чем окончательно распрощаться, попросила Оксана. – Адрес моего львовского общежития у тебя есть, домашний тоже.

– Обязательно напишу, – заверил я. – И ты мне пиши, вернее, отвечай. А если вдруг представится случай – надеюсь, всё же представится – приеду или в Броды, или во Львов, повидаемся.

Этой ночью мне совершенно не спалось. Ещё и комары досаждали, даже «Гвоздика» не помогала'. В итоге не выдержал, в первом часу ночи тихо оделся и отправился подышать свежим воздухом. В голове почему-то сидела озвученная Кузей ещё с утра новость, что в Париже вчера, 3 июля, в Париже скончался лидер группы «Doors» Джим Моррисон. Причём даже сказала, как именно – от передозировки наркотиков. Вот откуда он это узнал? У него что, радиостанция где-то здесь припрятана, которая ловит вражеские голоса?

Как-то невольно пролегла параллель между двумя смертями – скромной студентки из Пензы и американской рок-звезды. Как по мне, так Таню было жальче… Есть же такое слово – жальче? Не суть. Короче говоря, переживал я сильно. Ведь по-любому моё появление старого в своём молодом теле и эта поездка со стройотрядом что-то сдвинули в проторенной колее истории, куда-то не туда она свернула. Эффект бабочки, мать его[1]!

Ночь была тёмная, непогода заволокла луну тучами, сквозь которые отражённый от солнца свет спутника Земли почти не пробивался. Однако с неба не капало, как в субботу под утро прошёл дождик – так больше ни капли. Так что спокойно размышлять, сидя на отполированном до блеска многочисленными задницами бревне, мне ничто не мешало. Даже комары вроде как угомонились. Хотя это даже не размышление было, а сплошное самоедство. Но вот знал бы я, что так будет – разве поехал бы на эту несчастную западную Украину⁈ Даже зная, что познакомлюсь с такой обалденной девушкой, как Оксана. Нет, конечно, хотя, если бы Таня и без моей поездки всё равно погибла бы… Тогда уж что-тог не в ту сторону сдвинулось ещё раньше. Может быть, в тот момент, когда я выиграл чемпионат области, хотя каким боком эта победа повиляла бы на смерть Татьяны… В общем, гадать можно сколько угодно, но факт остаётся фактом – в момент вселения моей души в молодое тело история двинулась по параллельной колее.

Хм, а это что ещё за движуха? Кто-то, явно крадучись, приближался к нашему бараку. И этот некто держал в руке… Ну да, похоже на канистру. А в другой… Что-то вроде длинной палки. И фигура этого мужика – вроде как в телогрейке – показалась мне отдалённо знакомой, будто бы я уже где-то его видел.

А незнакомец тем временем, так меня и не заметив, оказался уже у двери барака. После чего своей жердиной эту самую дверь и подпёр. Интересно девки пляшут –по четыре штуки в ряд…

Дежурный дрых, как и все, если что, потому как не входило в его обязанности дежурить ещё и ночью. Так что шухер поднимать особо было и некому. Я поднялся, но всё же что-то заставило меня тормознуть, решил понаблюдать, что будет дальше. А дальше мужик открыл горловину канистры и принялся поливать из неё основание здания. Шёл вдоль стены и поливал. И я даже здесь, на расстоянии метров в двадцать, почувствовал запах бензина.

Ах ты ж сука! Так он что, собрался нас поджечь, что ли⁈ Ну уж дудки!

Я решительно, но при этом стараясь не шуметь, двинулся к увлечённому своим гнусным занятием мужику. Тот успел уже вылить остатки бензина и, вытерев ручку какой-то тряпицей (возможно, носовым платком), убрал её в карман, а из другого что-то доставая. В этот момент я, подойдя вплотную к нему со спины, негромко и по возможности спокойно произнёс:

– Товарищ, закурить не найдётся?

Он обернулся мгновенно, и тут я убедился, что моя догадка была верной; это он, тот самый откинувшийся по амнистии Богдан Маркиянович Горобец. А в следующее мгновение хуков справа я отправил бандеровца на землю.

Хороший такой, качественный нокаут. Я скрутил ему руки его же поясным ремнём, стареньким, тонким, но вполне ещё крепким. И только после этого, когда Горобец уже начал понемногу приходить в себя, убрал жердину от двери, прошёлся по коридору, по пути открывая двери всех жилых комнат, после чего гаркнул:

– Рота, подъём! Боевая тревога! Всем строиться во двор!

Пару минут спустя, глядя на сонные и недовольные физиономии высыпавших во двор стройотрядовцев, я кивнул на тихо лежавшего бандеровца, поясняя:

– Чуете, как бензином попахивает? Так вот тот клоун хотел поджечь барак. Ещё и дверь палкой подпёр, пришлось бы вам через окна сигать.

– Да ладно, – раздался чей-то недоверчивый голос.

– Вот тебе и ладно. Хорошо, что мне не спалось, вышел подышать свежим воздухом, он меня на том брёвнышке и не заметил.

Тут же поднялся гвалт, народ кинулся разглядывать лежавшего на земле Горобца.

– Бля, да это мужик с нашего участка, я видел его, – вспоминает ещё кто-то.

У кого-то даже возникло желания как следует попинать беззащитного поджигателя, но командиры попытку расправы пресекли. Дальше был послан гонец в милицию, где-то в половине второго наш гонец вернулся на жёлто-синей «буханке» с включённой мигалкой. Горобец всё это время молчал, только зыркал на нас своими глубоко посаженными глазками. Надеюсь, молчит он не потому, что я ему челюсть сломал. То есть хотелось верить, что не сломал.

Приехавший в составе то ли наряда, то ли группы задержания немолодой и серьёзный капитан выслушал мои показания, покряхтел, качая недоверчиво головой, однако по его команде эксперт аккуратно, не касаясь ручки канистры, погрузил ту в машину, после чего туда же отправился и задержанный. Ему полагалось ехать в заднем, отделённом решёткой отсеке. Мне тоже было предложено проехаться в отделение, чтобы снять с меня показания. М-да, теперь-то уж точно бессонная ночь мне обеспечена. А ведь утречком на участок придётся двигать. Чувствую, следующую ночь я продрыхну без задних ног.

[1] Так называемый «эффект бабочки» описан в рассказе американского писателя-фантаста Рэя Брэбери «И грянул гром».

Глава 6

Как я и подозревал, диверсию на участке с поджогом крана устроил также Горобец, хотя тот поначалу и отнекивался. А самое главное – в погребе его халупы на окраине городка была обнаружена холщовая сумка, хранившая следы крови. Как выяснила экспертиза, человеческой, а группа совпадала с группой крови нашей Тани. Уже перед самым отъездом мы узнали, что Горобец сознался в убийстве и показал место в своём огороде, где закопал голову девушки.

Зачем убил? Просто попалась она ему вечером навстречу, и оказалась Таня очень похожа на его бывшую, к которой Богдан Маркиянович отнюдь не питал нежных чувств. Оглушил девушку, стащил в овраг, придушил и ссильничал. Так мало того, после этого сходил домой за топориком с сумкой, отрубил убитой голову и утащил с собой. Зачем – так и не смог внятно объяснить. Как бы там ни было, впереди негодяя ждали суд и, надеюсь, высшая мера.

Перед отъездом в Пензу к нам в барак заявился майор госбезопасности, и попросил пензенских и курских, чтобы до суда, о котором «ваш товарищ Захар Шелест обязательно будет извещён», лишнего нигде не болтали. Дело может быть резонансным, и распускать слухи о том, что на Украине завёлся жестокий убийца, ни к чему. Однако обошлось без расписок, общавшийся с нами подполковник понадеялся на наши сознательность и благоразумие.

Так что даже дома я ни словом не обмолвился о происшествии. Хотя, если честно, так и подмывало рассказать, как я героически спас десятки жизней своих товарищей, обезвредив матёрого преступника.

А вот Цымбалюк схлопотал от руководства института выговор за случай с Татьяной. Мол, не хрен было по танцулькам народ распускать, ещё и сам туда же… На будущее обещали ужесточить работу со стройотрядами.

Суд над Горобцом, что естественно, состоялся уже после нашего возвращения в Пензу. Недели через две. Мои показания снова понадобились, но их уже снял местный следователь и отправил во Львов. А так бы я не преминул лишний раз повидаться с Оксаной. Как я позже узнал, таки да, Горобцу присудили «вышку». Причём процесс был закрытым, как я и предполагал, и никто его освещать не собирался. Мне же от лица Львовского УВД на следующий день после суда выписали целую грамоту за помощь в поимке опасного преступника. Вручали в нашем УВД. Жаль, что без прессы, я бы не отказался увидеть свою физиономию в какой-нибудь из пензенских газет. А то и в центральной, лучше всего в «Комсомолке».

Зато появился в нашей студенческой стенгазете. Сначала 1 сентября как победитель неофициального соцсоревнования – таковое проходило в каждом из стройотрядов. В нашем отряде победителем оказался не кто иной, как я, что даже для меня оказалось немного неожиданным. Когда же мне вручили грамоту, то я снова стал героем институтской стенгазеты, на этот раз как задержавший опасного преступника. Причём даже с некоторыми деталями, впрочем, касавшихся только несостоявшегося поджога – о причастности бандеровца к смерти Тани не было написано ни строчки.

Дома я показал родителям грамоту, после чего мне пришлось всё рассказать. И про то, что Горобец оказался убийцей нашей Татьяны, тоже. Единственное, о чём я умолчал – о своём видении. Ни к чему им подозревать единственного сына в неладах с психикой.

Вообще, конечно, в институте новость о страшной гибели нашей одногруппницы вызвала настоящий шок. Портрет Татьяны в чёрной рамочке висел в фойе с неделю после начала занятий, и каждый раз, проходя мимо, я чувствовал, как что-то сжимается в груди. Я так и не избавился от ощущения вины, своей причастности к смерти Тани. Раз в той реальности я никуда не поехал, и она осталась жива, а в этой поехал – и девушка была убита, значит, дело во мне. И какие я себе ни пытался найти оправдания, в том числе то, что я же поймал её убийцу – всё впустую. Хорошо хоть во сне Кучеренко мне не являлась.

А вот мы всей группой появились на её могиле. Уже после того, как была проведена эксгумация и в гроб положили-таки найденную у Горобца голову Тани. Постояли, повздыхали, положили цветы, потом небольшой компанией в «Каса-Маре» посидели, выпили за упокой.

Ах да, я же ещё и заработал кое-что в командировке. Домой я привёз после всех вычетов чистыми 1280 рублей. Даже спецовку прихватил, за неё же ведь тоже мы сами платили. Ну а что, в хозяйстве пригодится. А так на что вообще потратить заработанное – я пока раздумывал. Покупка мотоцикла казалась мне уже баловством, неоправданной тратой денег. Пусть и мог себе позволить даже чехословацкие «Jawa» или «Cezet», стоившие от 950 до 1050 ₽ Правда, в Пензе такое чудо можно было купить только с рук на том же ухтинском развале, за новым пришлось бы телепаться в Москву. У нас в «Спорттоварах» можно было приобрести только лёгкий «Минск» за 330 рублей или «Иж-Планета-Спорт», по цене сравнимый с чехословацкими мотоциклами.

Опять же, где хранить технику? Гаража у нас не было, подвал маленький, забит всяким хламом, не во дворе же оставлять… И уж тем более не таскать же мотоцикл каждый раз в квартиру на третий этаж! Несмотря на габаритную прихожую, места для телодвижений останется впритык. Родители уж точно будут не в восторге.

Часть заработанных денег я им и отдал – а именно триста рублей. Предки были приятно удивлены, и тратить их на себя не собирались. И даже для дома ничего покупать не планировали. Мама предлагала мне и их положить на мою сберкнижку следом за остальными деньгами, но я сказал, что может положить на свою – это им от меня подарок.

– Всё равно потратим на тебя, – упёрлась мама.

Деньги Татьяны, что успела заработать, перечислили её родным переводом. Часть из них, как я услышал от Цымбалюка, родители планировали потратить на памятник дочери.

А тем временем вместе с учебным возобновился и тренированный процесс. Даже раньше учебного – в зале я появился через день после возвращения из командировки. Иваныч мне сразу принялся проедать плешь, что во второй половине сентября маячит первенство «Буревестника», а посему я должен подойти к нему во всеоружии. Мне и в самом деле хотелось выступить достойно, избежать этого глупого рассечения, полученного после неудачного столкновения головами в клинче.

Тренироваться теперь приходилось, как я уже говорил, параллельно с учёбой. Впрочем, на получение знаний я особо много времени не тратил, многое помнилось ещё с прошлой жизни, необходимо было только эти воспоминания обновить.

Забывался я только в боксёрском зале, полностью отдаваясь тренировочному процессу. Лупил по тому же мешку так, словно бы передо мной был эта падаль Горобец. В спаррингах Шевцов уже начал меня побаиваться – настолько яростно я шёл в атаку. А Иваныч постоянно вынужден был меня придерживать, упирая на то, что бокс – это не мордобой, а уж тем более советская школа бокса всегда опиралась на игровой стиль. Каковой у меня в общем-то раньше и присутствовал, однако после летней паузы куда-то подевался.

Только ближе к первенству «Буревестника» эта буря ненависти то ли к себе, то ли к маньяку-бандеровцу, то ли к обоим сразу поутихла, и я стал всё чаще слышать от тренера слова одобрения. В общем, в Куйбышев я отправился более-менее подготовленным.

Компанию мне составил Иваныч, которому предстояло выполнять обязанности моего секунданта. А Пензу вообще я один представлял на этом турнире, более достойных боксёров-студентов у нас не нашлось. По этому случаю меня напутствовали лично декан нашего факультета и заведующий кафедрой физического воспитания, пожелав выступить достойно, не уронить, так сказать, честь института и всего пензенского студенчества. Дал обещание приложить все силы и мастерство, дабы не посрамить оказанное мне доверие.

Да и, кроме шуток, я отнюдь не собирался отбывать в Куйбышеве номер. Хотелось попасть на Всесоюзный финал, и там доказать, что мы тут не лаптем щи хлебаем. И если на этот раз так же дойду до финала, то уж постараюсь избегать травмоопасных клинчей.

Добирались до Куйбышева на рейсовом автобусе. В пути узнал из разговоров попутчиков, что, оказывается, 11 сентября умер Хрущёв. Мол, писали короткой строкой в какой-то газете. И правда, где-то в эти сроки бывшего генсека и не стало. А удостоился всего нескольких строчек… Вот что значит попасть в опалу. Ну хорошо хоть в 64-м не расстреляли, как случалось в прежние времена, своей смертью помер, занимаясь огородом.

Временным пристанищем спортсменов и их тренеров стала гостиница «Волга», в которую мы заселились вечером по прибытии. Как удалось выяснить позже, с этой гостиницей была связана одна прелюбопытная история, случившаяся всего два года назад. Всё дело в том, что переживавшим в то время романтичный период Кобзону и Гурченко не давали заселиться в один номер – тогда были такие правила. Артистка заплакала, а влиятельный певец позвонил директору филармонии Марку Блюмину и пригрозил отменить гастроли. Чтобы город смог услышать любимого певца, Марк Викторович пригласил пару к себе, а уже на другой день утром в здании филармонии их зарегистрировали. И после свадебного ужина в кругу куйбышевских знакомых они отправились в «Волгу».

Вот если бы нас с Иванычем ещё и в этот номер заселили… Но нет, тот номер как бы «люкс», для более важных гостей. Нас поселили в комнату попроще. Но хотя бы с отхожим местом и душем. Однако без телевизора.

Закинув вещи в номер, отправились на жеребьёвку, проходившую в небольшом, но уютном спортзале «Юность», где боксёрам и предстояло выяснять отношения. В моей весовой категории до 81 кг было восемь участников. И этот самый Игорь Булгаков присутствовал в списке. Местный, кстати, помню, как за него болели на трибунах спортзала. Глядя на этот список после жеребьёвки, я постепенно вспоминал и фамилии, и даже некоторые лица, благо что парни отирались тут же.

Перед ужином Иваныч отправил меня на пробежку. Сделал пять кругов вокруг гостиницы, потом на заднем дворе провёл бой с тенью, а затем поработали на «лапах», которые мы прихватили из Пензы вместе с «парадными» и тренировочными перчатками. Понятно, что и тренировочный костюм был в багаже вместе с кедами. Выступать-то я буду в боксёрках, простеньких, не каких-нибудь адидасовских, но боксёрках, чёрных трусах и красной майке. Даже если угол и был синим, как у меня в четвертьфинальном бою – цвет твой экипировки к этому никакого отношения не имел. Кто что с собой привёз – в том и выходил. Большинство просто в чёрных майках. Хотя по прошлой жизни помнил, что некоторые позволяли себе привозить на турниры и два комплекта трусов с майками.

В четвертьфинале мне предстояло биться с Вадимом Мальковым из Саранска. В той жизни я с ним разобрался уже во втором раунде – парень оказался слегка, как бы сказать, деревянным. Это я помнил. И память меня не подвела – на ринге происходило всё то ж самое, что и в тот раз. Правда, если тогда я дотянул до третьего раунда, то теперь всё завершил уже в первом. Опять же, не без помощи улучшенной реакции, появившейся после «воскрешения». Как бы там ни было, я снова оказался сильнее.

М-да, не славна пока Мордовия боксёрами, Олег Маскаев если и родился, то совсем ещё мелкий[1]. Причём родился Маскаев в Казахстане, однако всегда гордился тем, что по национальности он мокша, то есть мордвин. Отец его родом из Мордовии, а мама – что интересно – из нашей, Пензенской области, это я точно помнил.

Ну да не суть, в полуфинале меня снова ждал Олег Игнатов из Горького. Этот игровик, по манере похож на меня, и тогда мне с ним пришлось повозиться. Как и в этот раз. Все три раунда отбоксировали, а выиграть мне помог нокдаун, в который я отправил соперника в самом начале заключительной трёхминутки. Хотя, думаю, и без него преимущество было на моей стороне. Мог сам себя оценить, что был чуть быстрее и чуть точнее, да и у дары более акцентированными. Иначе не случился бы тот нокдаун.

Полуфинальный бой нашего будущего соперника мы с Иванычем смотрели с трибуны. Калюжный всё что-то записывал в блокнотик, хотя я и так помнил, что собой представляет этот однофамилец автора «Мастера и Маргариты». Ударник, рассчитывающий в основном на точное, выверенное попадание, при этом хорошо работающий на ногах. Но в целом ничего выдающегося. И в той жизни я мог его одолеть, если бы не проклятое рассечение.

– В красный угол ринга приглашается представитель Пензенской области Захар Шелест. Захар является обладателем I взрослого разряда. В этом году стал чемпионом Пензенской области.

Ринг-анонсер представлял собой скверно выглядевшего очкарика в застиранном костюме, который объявлял спортсменов и результаты боёв, сидя за отдельным, маленьким столиком. И голос, и манеры были явно не Майкла Баффера[2]. Впрочем, в советских реалиях о подобном можно было только мечтать.

Моё появление на ринге был встречное свистом и обидными выкриками. Всё-таки противостоять мне будет любимчик местной публики, и на меня сразу решили оказать этакое психологическое воздействие. Я про себя только усмехнулся.

Зато выход Булгакова зрители приветствовали аплодисментами и одобрительным гулом. Мой оппонент, немного рисуясь, приложил правую перчатку к левой стороне груди и начал кланяться. То ли судьям, то ли публике, то ли всем вместе. Я в это время легонько подпрыгивал на месте, не давая себе подостыть. Так-то мы и перед боем слегка размялись с Иванычем, но то было уже минут десять назад, а нужно продолжать держать себя в тонусе, чем я в данный момент и занимался

Рефери нас уже поджидал в центре ринга. Забавный толстячок, чем-то похожий на актёра Евгения Леонова, одетый в белую сорочку с короткими рукавами, в чёрные, широкие брюки и лакированные полуботинки. На короткой и толстой шее поверх воротничка красовалась красная бабочка.

– Ниже пояса, по затылку и открытой стороной перчатки не бьём, – выдал сакраментальное рефери. – Боксёры готовы? Перчатки пожали… Бокс!

Я не форсировал события, а вот соперник, подгоняемый болельщиками, попытался меня сразу же смять, загнав в угол мощными хуками и апперкотами. Я перекрылся, все его удары приходились мне по локтям и в перчатки, не нанося никакого урона. Когда же Булгаков решил взять небольшую паузу, я тут же провёл свою атаку. И парочка ударов точно достигла цели, слегка поубавив зрительский пыл.

Так весь первый раунд и провели: я давал сопернику проводить затяжные атаки, а сам выцеливая его в контратаках.

– Нормально, по очкам должен вести, – подбодрил меня в перерыве Иваныч, обмахивая влажным полотенцем. – Только теперь попробуй сам проявить инициативу. А то он уже привык к твоим контратакам, а ты его возьми и огорошь.

Ладно, огорошим, согласился мысленно я, по команде рефери шагая к центру ринга. Правда, соперник рванул на меня раньше, чем я на него. Однако я успел сделать шаг вправо от его левого прямой и пробить боковым в челюсть. Не сказать, что удар получился смачным, скорее, немного смазанным, но соперник его прочувствовал. А я, воспользовавшись секундным его замешательством, тут же начал его самого теснить к канатам, нанося мощные удары один за другим. Корпус, голова, корпус, голова…

Тут-то его и повело. А я, понимая, что это шанс закончить бой досрочно, пошёл ва-банк. Атака длилась до тех пор, пока соперник не опустился на одно колено, а рефери не отогнал меня в угол, открывая счёт.

Вот же блин… Я-то хотел закончить с этим сейчас, а похоже, придётся продолжить бой с оклемавшимся, пусть и не до конца, претендентом на золотую медаль. И на кубок, его тоже вручают победителю.

Небольшая передышка пошла Булгакову на пользу. Он встряхнул головой, даже похлестал себя по ней перчатками, словно приводя что-то внутри черепной коробки в порядок. Ну ладно, я сейчас тоже по ней постучу.

Признаться, та затяжная атака меня малость вымотала, но, если бы соперник не встал ан колено, у меня ещё хватило бы сил провести с десяток-другой крепких ударов. И сейчас я собирался этот самый десяток-другой вколотить в своего оппонента.

Примерно полминуты спустя всё было кончено. Второй нокдаун, после которого секундант Булгакова выбросил на ринг полотенце, оказался решающим. Публика недовольно свистела, однако я расслышал и одобрительные выкрики. Всё-таки народ тут собрался разбирающийся в боксе, и многие оценили мои усилия по достоинству. Когда рефери поднял мою руку, одобрительных выкриков стало ещё больше, и я не преминул поклониться публике на все четыре стороны ринга, хотя трибуны располагались только с двух сторон, напротив друг друга.

Домой я вернулся в приподнятом настроении: с золотой медалью, Кубком, грамотой и путёвкой на финальный турнир в Москву через два месяца. Можно сказать, предновогодний. С гордостью продемонстрировал трофеи родителям, а они мне в ответ вручили дожидавшееся меня письмо.

– Из Львова, – подсказала мама, отдавая запечатанный конверт.

Похоже, первое письмо от Оксаны в ответ на два моих предыдущих. Взял я в его в руки с трепетом, гадая, что же она мне написала. Родителям я про Оксану ничего не рассказывал, считая это личным, тем более наше будущее с Оксаной было писано вилами на воде. И, как оказалось, не напрасно.

«Захар, прости, что сразу не ответила. Всё думала, как тебе объяснить то, что со мной произошло. Вот наконец решилась… Захар, судьба распорядилась так, что я полюбила другого. Всё случилось внезапно…»

Читая эти строки, я ощутил себя героем какой-то дешёвой пьески. Стало тошно, я скрежетнул зубами. А потом медленно порвал наполненное горечью утраты письмо на мелкие клочки. Ну да, утраты, я ж мысленно уже даже начал было строить наше с Оксаной будущее, а оно вон как повернулось. Мечтатель, ёпта…

Хорошо, что читал я письмо в своей комнате, и моя реакция не стала достоянием моей семьи. Хотя моё резко испортившееся настроение от родителей не укрылось. Но отце с мамой не приставали с расспросами, понимая, что я человек взрослый, и со своими проблемами справлюсь сам. А если уж совсем подопрёт, то не постесняюсь обратиться к ним за помощью или советом.

В институте меня встречали как героя. В фойе меня встретил мой же портрет на видном месте, с соответствующей пояснительной подписью. Перед второй парой в аудиторию ввалился декан, пригласил на кафедру, и давай меня, смущённого, поздравлять на глазах у одногруппников. Ещё и заставил вкратце рассказать о соревновании, хотя я парням более-менее подробно поведал о поездке ещё перед первой парой.