Текст книги "Рекрутъ (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Глава 16

Смотр перед выступлением прошёл как по маслу. У меня всё было готово ещё с осени, образцовый порядок во всём, как в аптеке. Я отправлялся на войну, и отчаянно хотел на этой войне выжить, а потому делал всё возможное, чтобы проскочить целым и невредимым.

От шальной пули или осколка нашитые бирки и блестящие пряжки меня не спасут, но старая солдатская аксиома гласила, что солдат без бирки – что баба без дырки, и я старательно наводил порядок в своих вещах и амуниции, так что ни Климов, ни сам капитан Далевский не смогли ко мне прицепиться.

А вот остальным досталось на орехи, особенно от фельдфебеля, который вдруг сделался особенно лютым, видимо, в преддверии боевых действий.

Солнце порой пригревало уже почти по-летнему, и в мае тысяча семьсот пятьдесят седьмого года Троицкий пехотный полк выдвинулся на соединение с другими частями.

Как водится, под звуки оркестра, гордо вскинув головы, печатая шаг по мостовой. Девушки, конечно, в воздух лифчики не бросали, но провожали горестными вздохами, а то и со слезами на глазах. За время пребывания на зимних квартирах многие бравые парни закрутили с местными вдовушками и девицами. Были и у меня несколько возможностей, но вся энергия уходила на тренировки. Банально не до того.

Прошли через всю центральную улицу, с тяжёлыми ранцами за спиной и фузеями в руках, под звуки марша и барабанный бой. Прощаться с этим лифляндским городком оказалось труднее, чем я думал, за полгода я успел обжиться здесь, привыкнуть к местному говору, обзавестись знакомствами, кое с кем даже подружиться. Герр Шустер даже бесплатно подлатал обувь всей нашей артели перед маршем. Мы ему тоже помогли с мелким ремонтом дома, так что были в расчёте, но всё равно – приятно.

Перед самым выходом меня завалили работой сослуживцы. Тому почини, этому письмо домой напиши, прошение, рапорт или ещё что-нибудь. Всё, как обычно, в последний момент, в жуткой спешке, срочно, как будто у нас и не было почти восьми месяцев на все эти дела.

Никому не отказывал, деньги перед походом совершенно не лишние, учитывая, что маркитантки взвинтят цены, едва мы отойдём от города хотя бы на версту. Но порой работал и бесплатно, за спасибо или за будущую услугу, так, например, Никодиму снова написал письмо на малую родину, а Трифону полностью заменил сломанный замок на фузее, так, чтобы ему не влетело от унтеров.

Никодим в своём письме даже упомянул меня, что удивительно. Дескать, вот, настоящий друг, старший товарищ, и он даже немного стеснялся, пока это диктовал. Мне, пожалуй, было приятно такое слышать.

И теперь мы топали с ним плечом к плечу к городским воротам. Настроение почти у всех было приподнятое, бодрое, а вот у меня – не очень. Потому что в ночь перед выступлением случилось кое-что, что я потом ещё долго невольно вспоминал.

Спать легли рано, отбой сыграли ещё засветло, потому что подъём, наоборот, планировался ранним, но сон почти никому не шёл. Вся артель ворочалась, вздыхала, кто-то шёпотом разговаривал, кто-то в десятый раз укладывал ранец. Последняя ночь под крышей, у печки, потом будет только сон на земле и небо над головой. В лучшем случае – палатки.

И тут где-то за окном закричал сыч. Совсем близко, может, на нашей же крыше.

Звук этот, пронзительный, надрывный, ни с чем не перепутать, будто бы кто-то плачет по покойнику со всем отчаянием одинокой вдовы. Сыч голосил, как в последний раз, и разбудил даже тех, кто всё-таки сумел уснуть.

Изба замерла на миг, а потом солдаты начали садиться, осеняя себя крестным знамением.

– Ох, свят, свят… – пробормотал Никодим, мелко и часто крестясь. – Быть в доме покойнику… По мертвецу кричит…

– Типун тебе на язык, дурачина, – сердито проворчал Косой.

– Он, может, по хозяину плачет, – выдал Сенька. – Да и домов-то здесь не один десяток. Может, и не к нам это вовсе.

– Дурак ты, Сенька, – проворчал Григорий. – Примета дурная. Это ж надо, перед самым походом…

– А ну, раскудахтались, бабы! – зарычал Иваныч в темноте. – Спать ложитесь, не то будет вам примета!

Но сыч продолжал кричать, и в доме висело тягостное, суеверное молчание, уничтожающее боевой дух на корню. Я лежал, слушал, и наконец не выдержал.

– Да ладно вам, братцы, – сказал я нарочито бодрым голосом. – Это сыч домовой, он мышей ловит, а не по мертвецу рыдает. Весна, он весной себе подружку ищет, зовёт так. Вон как разорался-то, героя из себя строит, мышелова, точно Сенька перед городскими девками.

В темноте прокатились сдавленные смешки. Сенька и впрямь всю зиму только и делал, что распушал хвост перед хорошенькими вдовушками и девицами. Герру Шустеру повезло, что он жил бобылем, не то его жене пришлось бы туго.

– Да ну тебя, Василий, – обиделся Сенька.

– А почём знаешь, что он так подружку зовёт? – спросил Егорка.

– Так я с детства птиц наблюдаю, – ответил я. – Сыч – птица полезная, мышей душит почище иной кошки. А приметы ваши – бабкины сказки. Спите лучше.

Сработало, артель мне поверила. Моё всезнайство, спокойное, высказанное уверенным тоном, успокоило народ не хуже пустырника с валерианой. Поворчали немного, да начали укладываться обратно, а сыч покричал ещё немного и умолк. То ли полетел на охоту, то ли нашёл наконец подружку.

А я лежал без сна и думал, что всё-таки соврал насчёт приметы.

Пусть сыч и не при делах, у меня своя примета, и зовётся она – Гросс-Егерсдорф. Август, кажется, возле прусской деревни на нашу армию нападёт вражеская армия, подловит на марше. Пруссака здесь боятся, армия Фридриха пока что кажется непобедимой. Да, Гросс-Егерсдорф станет первой победой над пруссаками, но всё равно – кровавой и, что самое обидное, бесполезной. Апраксин уведёт войска назад, бездарно сливая все достижения, русская кровь будет пролита зря.

А крови будет пролито много. И я более чем уверен, даже в нашей артели будут потери.

Уснуть я так и не смог. Встал тихонько, вышел на двор, сел на крылечко. Ночь стояла тёплая и ясная, майская, и в такие ночи даже не верится, что где-то там идёт война и стреляют пушки.

Скрипнула дверь за спиной. Я даже не обернулся, не шелохнулся, глядя на звёзды. Рядом на ступеньку опустился Никодим, в накинутом поверх исподнего кафтане.

– Что, не спится? – спросил я.

– Не спится, – кивнул он.

Помолчали немного. Он вышел за мной не просто так, я это чувствовал, но торопить не стал. Должно быть, что-то важное.

– А ты, Вася, и вправду в приметы не веришь? – спросил он.

– Нет. В себя верю, в порох сухой, клинок наточенный, в Божью помощь, – ответил я. – А суеверия – грех, тебе это любой батюшка скажет.

– Грех, а всё равно боязно… – вздохнул Никодим.

Снова замолчал, глядя куда-то на звёзды.

– Василий… – сказал он наконец. – Ты матушке моей письмо писал… Складно у тебя выходит, душевно. Ты это… То есть… Ежели случится со мной чего… Ну… Ты отпиши ей сам, хорошо? Помру если, напиши, что легко помер, не мучился, легко к Богу отошёл… Соврёшь даже если, Бог простит, во благо та ложь будет… Ей так легче будет…

– Ты это кончай, Никодим, – фыркнул я. – Ничего с тобой не случится. Сыча наслушался? Живой будешь, сам отпишешь, отслужишь, вернёшься потом домой, обженишься, деток нарожаешь, хорошо всё будет, понял меня?

– Дай-то Бог… – вздохнул Никодим. – А ты всё ж пообещай. Вдруг чего… Мне спокойнее так будет. Не трудно же тебе.

– Не трудно… Обещаю, напишу, – сказал я. – Но ты учти, не понадобится это.

Он сразу же просветлел, просиял.

– Вот и ладно, – ответил он. – Тогда и я тебе обещаю. Ежели с тобой чего случится, молиться за тебя буду. Покуда жив. А то ведь за тебя и помолиться-то некому…

Я почувствовал вдруг, как у меня в горле перехватило. Он сказал наугад, без какой-либо задней мысли, и попал в самую точку. Некому. Что в этом веке, что, по правде говоря, в том.

– Спасибо, брат, – только и сумел выдавить я.

Никодим улыбнулся, коснулся моего плеча, поднимаясь с крыльца, и ушёл спать, а я остался сидеть и думать.

Мысль, которую я гнал от себя прочь всю зиму, теперь навалилась и накинулась с удвоенной силой. Мысль о том, что я знаю, чем кончится битва у Гросс-Егерсдорфа, знаю, как победу выбросят псу под хвост. Знаю и молчу. Армия умоется кровью, победит врага, прежде считавшегося непобедимым, а лампасы в высоких кабинетах решат, что надо отступить и бросить плоды победы. И я ничего не могу с этим поделать.

Предупредить? Но кого? Каким образом? Я прокручивал эти мысли и так, и этак, раз за разом, пытаясь отыскать хотя бы одно решение, хотя бы его смутную тень, но не находил. Написать фельдмаршалу Апраксину? Анонимка о том, что пруссак атакует внезапно, на марше, до него даже не доберётся, в лучшем случае её прочитает адъютант перед тем, как растопить ею печь. А если и прочтут, то что подумают? Что написавший это письмо находится в сношениях с неприятелем, и искать станут не фельдмаршала Левальда, а шпиона. Тут и слух про «сына Петра» ляжет козырной картой, вот он, готовый самозванец, в сношениях с врагом. По мне и так давно дыба плачет, так что я не желал сам на неё залезать.

Такое знание само по себе ничего не стоит. Не сумею обосновать, не сумею убедить, и оно сыграет мне только во вред. Всё, что я мог – это готовить тех, кто будет стоять со мной в одном строю, плечом к плечу, и готовиться сам. Свою артель, капральство. Перенимать воинскую науку, передавать её другим. Капля в море, но иногда даже её достаточно, других вариантов я попросту не видел.

Спать ушёл я перед самым рассветом, прикорнув едва ли на часик.

А утром, перед самим выступлением, на городской площади отслужили молебен. Полк стоял в полном составе, без шапок, и батюшка в золотой ризе ходил вдоль строя и кропил святой водой всех, а дьячок густым раскатистым басом выводил великую ектению. Пособити и покорити под нозе их всякаго врага и супостата, Господу помолимся.

Холодные брызги святой воды долетели и до меня, стоящего в третьем ряду. Я стоял, склонив непокрытую голову, и думал о том, что победа будет, обязательно будет. Но какой ценой. И что останется от этой победы к зиме.

Батюшка, проходя мимо, задержал на мне взгляд, совсем немного, и в этом взгляде мне почудилось нечто вроде понимания, хотя вряд ли он мог понять мои терзания. Просто запомнил приметного солдата, которому велел держать язык за зубами.

А потом оркестр, парад, вздыхающие девицы, городские ворота и город остался позади. Начался марш, ещё один, и в этот раз он давался не в пример легче осеннего. Дорога сухая, солнышко ласково пригревает, весенний ветер треплет косицы. Май, всё-таки, не октябрь. Да и мы уже не те. Осенью мы сами смотрели, как бывалые солдаты идут, как обустраивают привал, как организуется марш, и учились. Теперь сами учили других.

На первом же большом привале я подошёл к Артемию, который, морщась и шипя, стаскивал ботинок.

– А ну-ка, ногу покажи, – затребовал я.

Парень стащил ботинок, начал разматывать сбившуюся сырую портянку. Стёр ещё не до мяса, но пузыри уже надулись. И он был в этом не одинок, очень многие сейчас занимались тем же самым.

– Ну ёлки-моталки, кто ж так портянки носит… – вздохнул я. – Прокалывать не вздумай. Смотри, вот так ногу ставишь, этот край сюда… Чтоб ни единой складки, понял? А то ещё больше натрёшь. Давай, сам.

Артемий перематывал, стиснув зубы. Со второго раза получилось даже неплохо, остальные новенькие тоже перематывали, косясь на меня. Пошла наука.

– Ишь ты, дядька выискался, – крякнул Иваныч, проходя мимо. – Сам-то ещё годок, сам недавно портянки жевал.

– Вот не надо, Тимофей Иваныч, портянки я сразу умел мотать, – возразил я.

– Это ж где барчуков портянки мотать учат… – усмехнулся капрал и пошёл дальше, привычно оглядывая своё хозяйство.

Шли быстро, ходко, по двадцать пять вёрст в день, а то и больше. Полк растянулся по пыльной дороге длинной змеёй, авангард с разведчиками, батальоны, обоз, в конце – увязавшаяся за полком шушера из проституток и маркитанток, что в принципе одно и то же. Я снова шёл в колонне, глотая пыль, поднятую первой и второй ротами, только пыль теперь была совсем другая, майская, пахнущая разнотравьем и берёзовой пыльцой. По вечерам, как обычно, разводили костры, варили кашу, а Сенька без умолку травил байки про то, какие в Пруссии девки и какое там пиво, хотя сам ни того, ни другого сроду не видел. Косой изредка напевал песни, Никодим читал вслух Псалтырь, тихо, для себя, но вокруг него неизменно собиралась небольшая компания, просто послушать. Я тоже слушал, под его размеренный говорок хорошо думалось.

Куда отправился полк – уже не спорили, было и так понятно, в Пруссию. К морю, к границе. Бывалые солдаты по вечерам делились боевым опытом у костров, рассказывали про то, каков пруссак в бою, пересказывали слухи и истории. Про то, как Фридрих наподдал австриякам при Лобозице осенью, про то, как Фридрих побил цесарцев под Прагой и обложил город, про его прошлые победы над саксонцами и поляками, и так далее. Прусский король считался непобедимым, чуть ли не новым Македонским, и разговоры эти изрядно подкашивали боевой дух.

– Ну, братцы, рано вы горюете, – весело подначивал я. – Как прадеды наши немцев били, так и нам пора пришла, а что мы, пруссаку не наподдаём, что ли?

– Эх, нет, Вася, у них наука военная, – мрачно отвечал Андрейка Косой. – Передовая наука-то.

– Нешто мы головой под лавку родились? На каждую хитрую задницу найдётся хрен с винтом… – скалился я, пытаясь хоть как-то взбодрить людей.

Вроде помогало. Но я знал, что лучшим лекарством от этой робости и неуверенности будет только победа, чтобы все увидели, что пруссаки – это не чудо-богатыри, а такие же люди из плоти и крови, только говорящие по-немецки. И дерутся они ничуть не лучше других.

Собственно, Фридрих против настоящего противника-то и не воевал. Австрийцы – вояки никудышные, саксонцы и прочие цесарские княжества тоже. Прусский король выбрал себе один излюбленный тактический приём, и этого пока хватало, чтобы побеждать, а приём этот назывался – косая атака. Упорно бить во вражеский фланг. А если человек использует только один приём для драки, нет никаких проблем подобрать к нему ключик и свести преимущество в ноль.

Через три дня марша мы вышли к границе империи.

Ничего особенного, мелкая речушка в ольховых кустах, бревенчатый мостик, пограничная застава перед мостом. Караульная изба, эрзац-шлагбаум из верёвки, да полосатый столб с потемневшим от времени двуглавым медным орлом. Дорога за мостом продолжалась точно такая же, и всё-таки – другая. Чужая.

Колонна подтянулась, сжалась, и начала пересекать границу, рота за ротой, обязательно шагая вразнобой. Пограничники – инвалиды, отставники, стояли навытяжку, провожая нас не то завистливыми, не то жалостливыми взглядами.

Формально за речкой была ещё не Пруссия, Курляндское герцогство, где формально правил ландтаг в отсутствие непосредственно герцога, но фактически слушался он приказов из Петербурга. Прусская земля лежала ещё дальше, в нескольких переходах на запад, но для меня черта прошла здесь, под двуглавым орлом. Кончилась империя, кончился тыл, кончилась спокойная, мирная жизнь. Дальше будет война, как её не назови.

Я вступил на мост в общем строю, скользкие брёвна гудели и качались от наших шагов. Внизу безымянная речка мерно несла свои воды к Балтике, серая трясогузка качала хвостом, сидя на мокрых камнях, и им не было никакого дела до европейской политики, большой войны и императоров.

Колонна пошла дальше, на юго-запад, к чужим рубежам. Впереди лежала Пруссия. И Гросс-Егерсдорф.

Глава 17

За речкой пошли уже по-другому. Нет, в целом ничего не изменилось, впереди точно так же ехали верховые, обозы тянулись сзади, изменилось только ощущение. Даже местность тут была точно такая же, как на нашей стороне, те же поля, те же перелески, такие же чухонские деревни. Но ощущение смутной тревоги не покидало ни на минуту, пусть даже непосредственно в прусские земли мы ещё не зашли. Всё равно местность считалась враждебной, чужой.

Теперь уже все, как один, не выпускали оружия из рук, а порох и патроны берегли от сырости так, будто они были сахарными.

Даже полковничья карета передвинулась из арьергарда ближе к середине колонны, его высокоблагородие полковник Бессонов предпочёл дышать дорожной пылью, лишь бы не подвергать себя опасности. Его даже никто не осуждал. Добрая половина офицеров на его месте поступила бы так же.

Курляндия… Владения Бирона, прежде всесильного регента, а теперь опального ссыльного. Будущая Латвия, но сейчас латыши были тут, по большей части, бесправными деревенскими жителями, крепостными у своих хозяев-немцев, потомков крестоносцев. Мы проходили через латышские деревни, нищие и убогие, даже по меркам русских крестьян, нас провожали неприязненными напуганными взглядами из-за прикрытых ставень.

Само собой, ничего не жгли и не грабили, не было нужды, да и тратить на это время ни к чему. Полк двигался к Либаве, на соединение с осадным корпусом генерал-аншефа Виллима Виллимовича Фермора, чтобы оттуда двинуться уже на Мемель. И первая операция летней кампании пятьдесят седьмого года началась в полнейшей неразберихе и хаосе, командир корпуса находился в Петербурге и приказы отдавал по переписке, его заместитель, генерал Броун, службой пренебрегал и организацией похода не занимался.

Это должна была быть совместная операция армии и флота, и флот вышел раньше, а вот армия запаздывала, и мы вынуждены были теперь идти форсированным маршем.

Вскоре первоначальная тревога схлынула, как и не было, привыкли. В сущности, потому что эти земли от лифляндских ничем не отличались, всё такие же болота и перелески. За границей всё было, к удивлению многих молодых, точно так же, как и дома, и пушки пока молчали, а главной опасностью на марше пока оставались сбитые ноги.

В одном переходе от Либавы пришлось остановиться, дорога оказалась запружена обозами Черниговского и Вятского полков. Бардак, самый натуральный бардак, но восприняли мы это философски. Значит, привал на этот раз будет подольше.

Осадный корпус состоял из трёх бригад, и наш полк влился в третью бригаду под началом генерала фон Трейдена. Засилье иностранных фамилий на руководящих постах меня порой удивляло и поражало, любой авантюрист, не добившийся на родине ничего значимого, мог приехать в Россию, и тут на него смотрели бы как на светоч разума. Пресмыкание перед немцами и англичанами меня дико бесило, но так уж тут повелось со времён Петра, если не ещё раньше. Нет пророка в своём отечестве, будем призывать чужаков-варягов.

Остановились в небольшом березняке, задержаться предстояло как минимум на несколько часов, и некоторые бывалые солдаты умчались искать знакомых из других полков. Тайком, самовольно, делая вид, что просто пошли до ветру. Но всем хотелось перекинуться хоть парой слов со старыми знакомыми и сослуживцами, узнать об их судьбе, может, послушать какие-нибудь новые сплетни.

Мне пока искать было некого. Я даже внутри Троицкого полка не особо искал друзей, мне хватало моей артели, капральства. Третья рота первого батальона полностью закрывала мою потребность в общении, так что я не ходил ни к Егорову, ни к казакам Перфильева, ни к гренадёрским ротам, ни куда-либо ещё. И сейчас тоже остался. Сидел под берёзкой, вытянув гудящие босые ноги, жевал травинку, наслаждался бездельем. Словно и не было никакой войны.

– Вася! Может, в кости партейку? Или в картишки? – предложил Никифор, появившись словно из ниоткуда, как он умел.

Настроение мгновенно испортилось.

– Ждать-то долго ещё! Там у вятских фура застряла по самую ось, так ещё и переднее колесо сломалось, понял? На весь день етьбы-то, откапывать будут сейчас. Решил, понимаешь, по луже проехать…

Хочешь узнать самые свежие сплетни и новости – спроси Никифора.

– А ты чего это, друг мой ситный, за кости с картами взялся опять? – выплюнув травинку, спросил я.

Сам я, к своему удивлению, никакой тяги не испытывал. Видно, хватало адреналина и от того, что мы наконец вышли на войну.

– А тебе-то какое дело? Ты мне не батька и не мамка, – окрысился он. – Значит, надо так, понял?

– Мы договаривались с тобой, – напомнил я. – После того раза…

– Это когда было-то! – фыркнул Никифор. – Ладно, не хочешь – не играй, с Егоркой лучше сыграю.

Он поднялся и ушёл с обиженным видом, я печально посмотрел ему вслед. Ну, ничего не попишешь. Второй раз выручать уже не стану, мне и первого хватило.

Выдвинулись и впрямь только на следующее утро, и к обеду полк встал лагерем неподалёку от Либавы, рядом с соседними полками – Черниговским, Вятским и Пермским. Первая и вторая бригады тоже стояли неподалёку, но не в полном составе, поговаривали, что некоторые полки ещё даже не вышли за границу. Зато отдельная казачья бригада Краснощёкова была уже тут, и тысячи коней стремительно объедали местные пастбища.

Народа вокруг было много, и я снова взялся за ротную гигиену с упрямством барана. Где много народа – там и болезни. Особенно на подобных стоянках и на марше. И если наш Карл Францевич будет лечить заболевших плюс-минус рабочими методами, опробованными на собственной шкуре, то в других полках на это рассчитывать не стоит. Так что болезни будут наверняка, а предотвратить заражение можно уже сейчас. Благо, слушались меня почти беспрекословно, хотя бы в капральстве.

А через два дня осадный корпус генерал-аншефа Фермора выдвинулся на юг. На рассвете, пока над морем ещё висел серый туман. Теперь уже шли по-военному, всерьёз.

Впереди, в полуверсте от основной колонны, шагал авангард, гренадёрская рота с двумя полевыми пушками, ещё дальше рассыпались веером казачьи разъезды бригадира Краснощёкова. По сторонам, где местность позволяла, ехали боковые дозоры, прочёсывая каждый перелесок и каждый овраг, колонну замыкал арьергард, подгоняя отстающих и приглядывая за обозами. Боевое охранение, тут и слова такого пока не существовало, но по сути – оно и есть.

На ночёвках располагались плотнее, ближе друг к другу, лагерь выгораживали рогатками – деревянными брусьями в две сажени длиной, через которые продевались острые колья. Выставляли пикеты, назначали пароли и отзывы, спали в обнимку с фузеями. Проклятые эти рогатки весили как чугунный мост, и ладно, пока ехали они в обозе, но устанавливать их – сущее мучение. Но никто не роптал, чужая земля всё-таки. Ветераны рассказывали, что на Крым с Минихом ходили вообще чуть ли не с ними на руках, чтобы конницу встретить вовремя. Молодёжь не верила.

Слева от нас тянулись сосновые леса и болота, справа, за серыми дюнами, шумело и волновалось море. Для доброй половины корпуса, для вчерашних вологодских и пензенских мужиков, оно было первым увиденным морем в жизни, и на привалах молодёжь бегала его потрогать. Из наших Сенька первым зачерпнул пригоршню и отпил, а потом долго плевался, пока вся рота хохотала.

– Солёное! Это ж сколько соли зря пропадает, братцы! – возмущался он, а потом строил планы, как бы построить тут солеварню.

Иногда на горизонте белели паруса, наша эскадра шла параллельным курсом, и от этого становилось чуточку спокойнее.

На третий день миновали Палангу, узкую полоску польской земли, выходившую к морю и отделявшую Пруссию от Курляндии. Ничего особенного, но местные торговцы так и норовили всучить нам янтарь, жёлтый, как леденцы от кашля. Поддельный или настоящий, не знаю, за каждый камешек драли втридорога, и я брать не стал, но некоторые покупали, на обереги или сувениры.

А за Палангой у дороги стоял ещё один полосатый пограничный столб, только орёл на нём сидел уже чёрный и одноглавый. Прусский орёл. Застава была брошена, шлагбаум сломан, ставни караулки закрыты, таможня сбежала. Вот и всё, зашли в Восточную Пруссию, владения короля Фридриха, самого грозного полководца Европы.

Перед тем, как перейти границу, полки выстроили, и аудитор – не ревизор из центра, а кто-то вроде представителя военной полиции, зачитал приказание командующего корпусом. Громко, надрывая глотку. Домов не жечь, мирный люд не обижать, чужого не брать, припасы и фураж – только за плату или с распискою. За грабёж и насилие – смертная казнь. Солдаты слушали и непонимающе чесали в затылках, мол, как же так, пришли на войну, а взять ничего нельзя.

Первая же прусская деревня встретила нас звенящей тишиной и распахнутыми везде дверями.

Дома тут стояли добротные, каменные, с черепичными крышами, ровными заборами и ухоженными садами, после курляндской нищеты контраст разительный. И никого в домах. Скрипели колодезные журавли на ветру, ставни, через улицу прошмыгнула брошенная хозяевами кошка, но людей не было. Ушли всем селом, и, пожалуй, недавно, заслышав о наших казачьих разъездах.

А ещё кто-то успел тут похозяйничать до нас. По улице летел пух из распотрошённых перин и подушек, словно тополиный, сундуки выворочены и распахнуты, у корчмы лежит разбитая бочка. Кто прошёлся – казаки, дезертиры или местные разбойники, хрен его разберёт. Война ещё толком не началась, а грабёж уже тут как тут.

Дальше деревни пошли уже более населённые и обжитые, не все смогли или захотели убежать. У дверей собственного дома стоял старик со шляпой в руках и кланялся проходящим мимо офицерам, мелко и ненатурально, из-за прикрытых ставень виднелись перепуганные лица, бабьи, детские. К дверям кирхи был прибит печатный лист, написанный на русском и на немецком – жителям обещали безопасность, только ведите себя смирно, но верили этому не шибко.

Как выяснилось через пару дней, опасались не зря. На большом привале мимо нашего костра профос с конвоем провёл двух солдат Вятского пехотного полка, взятых с поличным. У одного сыскались золотые бабьи серьги, у другого – серебряные ложки, и наутро их обоих прогнали через строй. Безразличное вжиканье шпицрутенов и сдавленные стоны возвращали меня к неприятным воспоминаниям, и я не смотрел на экзекуцию, хотя приказано было смотреть. Но внушение было понятное, приказ насчёт грабежа оказался не пустым звуком.

Внушение, похоже, дошло только до меня.

На следующей днёвке полк встал на окраине большой полупустой деревни, и я, по своему обыкновению, пошёл смотреть колодцы. Пригодна ли местная вода для питья и не накидали ли в колодец местные жители какой-нибудь гадости. Возле крайнего двора меня окликнули.

– Вася! Вась! Погоди! – зашипел знакомый голос, и я обернулся, глядя, как из-под плетня вылезает Никифор с мешком в руках.

Мешок шевелился. И тихонько гоготал.

– Ты где это взял? – тихо спросил я, заранее зная, каким будет ответ.

– Купил! – сказал Никифор с самой честной из своих улыбок.

Договорить он не успел. Из-за угла, как чёрт из табакерки, вылетел прапорщик Жохов с двумя усталыми патрульными за спиной. Молодой Яков Андреич за время похода полюбил охоту за нарушителями, и, кажется, такую возможность упустить попросту не мог. С патрульными мы обменялись едва заметными кивками, перед прапорщиком вытянулись смирно.

– А ну, стоять! Это у вас что? – Жохов ткнул пальцем в мешок.

Пернатая сволочь возмущённо загоготала, и Никифор неловко попытался завести мешок за спину.

Никифор побледнел и открыл рот, набрал воздуха, чтобы наплести какой-нибудь ерунды с три короба и загреметь под раздачу. Я незаметно, но ощутимо ударил его локтем в ребро.

– Гусь, вашбродь! – гаркнул я Жохову в лицо. – Куплен за две копейки у местной жительницы! Дозвольте доложить, хозяйка гуся продала, а сама ушла, к родне, надо полагать!

– Такточн, ваше благородие, за две копейки! Больно гусь хорош! – подключился Никифор.

Жохов прищурился, поглядел на меня, на Никифора. Не верил ни на грош, но и предъявить нам нечего. Хозяев нет, потерпевший сидит в мешке и гогочет. На лице юного прапорщика ясно было написано желание гуся конфисковать, а нас – наказать, но честно купленное не конфискуешь, да и наказывать нас, по существу, не за что.

– Смотрите у меня тут… – фыркнул Жохов. – Поймаю на грабеже – три шкуры спущу. Шагом марш в роту!

И ушёл дальше выискивать правонарушения, злой, как доберман.

– Две копейки, значит, – хмыкнул я, когда прапорщик и его сопровождающие скрылись за поворотом. – Веди, показывай, где брал.

– Да ты чего, Вась! Вот те крест, двор пустой был! – заёрзал Никифор. – Всё одно гуся или казаки бы спёрли, или ещё кто!

– Веди, говорю, – упрямо сказал я.

Двор и правда на первый взгляд показался брошенным. Двери распахнуты, во дворе беспорядок, словно хозяева уходили в спешке, хватая только самое необходимое. Вот только на печке обнаружилась глухонемая старуха в белом чепце, злобно буравящая нас маленькими глазками. Я попытался заговорить на русском, на немецком, но ничего не вышло, и в итоге я просто положил на стол две копейки, которые выгреб из кармана. Взгляд старухи немного потеплел, и я счёл нашу сделку удавшейся.

– Сдурел? – ахнул Никифор, будто я эти копейки забрал у него из заначки. – Деньгами разбрасываешься? Ей всё одно со дня на день помирать!

– Гусь теперь точно купленный, понял? В точности как я Жохову доложил. А ты мне теперь две копейки должен, усёк? – тихо сказал я.

Никифор простонал что-то невнятное, ещё крепче прижимая к себе мешок.

Зато вечером артель ужинала жареным гусем. Ощипали, выпотрошили, зажарили над углями, и Тимофей Иваныч делил на всех, по-честному, по-братски. Сожрали всё, обглодали до последней косточки, а вытопленным жиром заправили кашу. Запах над костром стоял такой, что приходили даже из соседних батальонов, просто подышать.

– Вот это я понимаю, трофей! – осклабился Сенька. – Славная виктория, братцы! Виват Никифору!

Я о своей роли тактично умолчал. Не поймут. Гусь оказался вкуснее абсолютно всего, что я ел за последние несколько месяцев. Хоть ворованный, хоть купленный.

– В другой раз, Никифор, умнее будь, понял? – обгладывая ножку, сказал Иваныч. – Поймают как вора, я офицеров дожидаться не стану, сам тебя выпорю, как сидорову козу.

– А если не поймают? – с вызовом спросил Никифор.

– Вот ты и не попадайся, – усмехнулся капрал.

В последний переход выступили ещё затемно. Дался он тяжелее прочих, дорога стала хуже, ноги вязли в песке, обозы застревали в глубоких колеях. Пушки то и дело приходилось выволакивать на руках, со злыми матерками. Полк торопился, это чувствовалось во всём, но спешка эта беспокойства не вызывала.

К полудню вышли к опушке соснового леса, дорога поднялась на пологую дюну, и голова колонны вдруг встала, как вкопанная, а по рядам прокатился сдавленный вздох, как эхо. Мемель. Дошли.

Я вытянул шею, пытаясь разглядеть за гребнем хоть что-нибудь. Впереди, за дюнами, стояли серые стены, поросшие травой бастионы, островерхие кирхи, крыши с красной черепицей и старый орденский замок с приземистой башней. На море белели паруса, наша эскадра всё-таки обогнала нас и дошла раньше. Оттуда, с моря, вдруг раздался глухой раскатистый удар, бахнула далёкая пушка, первая для меня на этой войне.