Текст книги "Рекрутъ (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

– Счас, посмотрим, – поморщился Григорий, пригнулся пониже и скользнул вперёд, бесшумно, как тень.

Я двинулся следом. Мы подобрались поближе, укрылись за поваленной берёзой и осторожно выглянули. А я порадовался, что одеты мы сейчас в грязно-зелёные кафтаны, а не в ярко-красные камзолы.

В широкой ложбине расположился целый табор, человек десять, может, двенадцать. И одного взгляда хватило, чтобы понять – это не туристы и не геологи. Оборванные, заросшие, одетые во что попало, кто в крестьянском рванье, кто-то в остатках солдатского платья, кто-то в добротном кафтане с чужого плеча. Все при оружии – топоры, ножи, тесаки, рогатины, пара старых мушкетов. Тут же, на краю полянки, паслись несколько лошадей и лежала какая-то поклажа, тюки и свёртки. Добыча, не иначе.

Разбойники. Лихие люди, возникающие в подобные времена везде, как грибы после дождя. Беглые крестьяне, дезертиры, каторжники, всякий сброд, для которого большая дорога становится единственным способом выжить.

Я насчитал одиннадцать человек, шестеро у костра, двое в ленивом подобии дозора, один обхаживал лошадей, ещё двое бездельничали, лёжа на траве. А нас всего пятеро, и из этой пятёрки я мог быть уверен только за себя, Григория и Трифона. Сенька – пустомеля, в драке от него толку мало, Егорка и вовсе сопляк, первый бой для него может стать последним. Так себе расклад.

Григорий медленно отполз назад, я за ним. Мы отошли на безопасное расстояние, собрались в кучку, зашептались.

– Тати, – скривился Григорий.

В его голосе мне почудилось что-то глубоко личное. Он, похоже, эту публику знал не понаслышке, гораздо ближе, чем все мы.

– Десяток насчитал, при оружии…

– Одиннадцать, – поправил я.

– Дык… Уходить надо, наших предупредить? – заморгал Сенька. – Доложим, казаки прискачут, повяжут всех…

– Не успеем, – оборвал его Григорий. – Пока туда-сюда ходим, они уж снимутся и уйдут. С добычей. А добычи-то там добренько, небось с какого-нибудь нашего обоза и снятая. Или с деревни какой.

– А ежели приметят нас? Их вон сколько… – дрожащим голосом спросил Егорка.

Я молчал, пытаясь сообразить хоть сколько-нибудь приемлемый вариант. Положение скверное, впятером на одиннадцать человек… Уйти – упустим татей с награбленным, уйдут безнаказанными, продолжат громить наши тылы, пока мы воюем с пруссаками. Напасть – самоубийство. Только если взять их хитростью, застать врасплох, но и то – рискованно. А ещё у меня промелькнула неприятная мыслишка, что среди этих разбойников могут оказаться наши же бывшие сослуживцы из числа сбежавших, те, кого казаки не поймали и не вернули. Тогда дело вообще дрянь.

– Гриша… А ружья-то у них где? – одними губами прошептал я.

Он осторожно выглянул и присмотрелся ещё раз. Огнестрельного оружия у них видно не было, только топоры и тесаки, оно и понятно. Проезжего купца проще шугнуть топором, нежели палить по нему из ружья, расходуя дорогой дефицитный порох.

– Не вижу, – сказал Григорий.

– Они не знают, сколько нас. Залпом отсюда ударим, из кустов, разом, прозвучит как целый взвод. А потом ещё, и орать погромче, будто нас тут целая армия, – предложил я. – Побегут.

Григорий помолчал, обдумывая мои слова. Прищурился, прикинул расстояние до их лагеря и медленно кивнул. Он даже рот раскрыл, чтобы отдать команду, и тронул за плечо Трифона, но ничего сказать не успел.

Как назло, один из разбойников у костра поднялся, потянулся и вдруг повернул голову в нашу сторону. Замер, вглядываясь в кусты, за которыми мы залегли.

– Эй? Кого там черти носят⁈ – воскликнул он.

Твою мать. Весь табор всполошился разом, вскочил, похватался за оружие. Нас заметили.

Прятаться больше не было смысла. Григорий медленно поднялся во весь рост, хрустнул шеей, хищно осклабился, и я увидел, как меняется его лицо, словно обычная угрюмая маска слетела и обнажила его истинное нутро, звериное и хищное. Он перехватил фузею за ствол, словно дубину, ощерился.

– Ну, стало быть, попляшем… – процедил он себе под нос.

Разбойники горланили, матерились, надвигались на нас. Одиннадцать против пятерых. И отступать было уже поздно.

Глава 11

Раздумывать над стратегией и тактикой было уже некогда, так что я сдёрнул фузею с плеча и привычными уже движениями начал заряжать. А потом, уже засыпая порох в ствол, рявкнул во всю мощь лужёной глотки.

– Рота! К бою!

Пусть нас всего лишь пятеро, пусть лучше враг думает, что к его логову подбирается целая сотня.

Трифон и Сенька встрепенулись, начали заряжать фузеи, Егорка уронил скушенный патрон в траву, бросился искать.

– Другой заряжай! – рыкнул я. – Григорий! Штыком!

Нечего тут играть в человеколюбие и гуманизм. Не та эпоха. Никаких тебе предупредительных выстрелов, нелетального оружия и зачитывания прав. Всё равно финал у этих разбойников у всех один, даже если мы сейчас проиграем и не сумеем отбиться, рано или поздно всех их ждёт виселица.

Они тоже это понимали, поэтому щадить нас даже и не думали. Да и мёртвые не кусаются. Не сопротивляются, когда стаскиваешь с них сапоги и исподнее.

– Рота, пали! – заорал я.

И выстрелил первым. Фузея привычно лягнула меня в плечо. Я выбрал своей целью бородатого тощего доходягу в сером армяке, который бежал к нам с топором, и с такого расстояния не промахнулся бы и слепой. Даже из местного гладкоствола.

Пространство передо мной заволокло вонючим едким дымом, но я успел увидеть, как разбойник падает навзничь с дырой в груди. Бахнули ещё три выстрела, разрозненно, нестройно.

Григорий сцепился с одним из татей, вернее, поймал его, бегущего, на штык, а тот, уже умирая, пытался зацепить его тесаком. За Григория я был спокоен, он справится. Трифон, разок пальнув из фузеи, заревел что-то невнятное, перехватил ружьё и помчался навстречу противнику, как носорог. Без команды, без приказа.

– Рота, заряжай! – зычно прокричал я, принимаясь бегло перезаряжать фузею.

Если бы не ежедневная муштра, забившая последовательность действий на подкорку, так, что руки работали сами, без вмешательства мозга, я бы наверняка наделал ошибок. Скусить бумажный патрон, сыпануть пороха на полку, закрыть полку. Высыпать оставшийся порох в ствол, забить пулю шомполом, утрамбовать в стволе, вернуть шомпол на место. Взвести курок, нажать на спуск.

– Рота, пали!

На этот раз три фузеи грянули слитно, Сенька и Егорка не осмелились выстрелить без приказа. А может, просто не успели.

Ещё несколько разбойников рухнули на траву, дым висел перед нами густым едким облаком. Над поляной повисли истошные вопли раненых.

– Рота! В штыковую! Бего-о-ом! Марш! – взревел я.

Стой против нас обученные солдаты, мы бы уже лежали мёртвыми, глядя на серое балтийское небо. Но против нас вышли обычные разбойники, годные только на то, чтобы грабить безоружных путников.

У страха глаза велики, это я знал наверняка. И именно поэтому старался нагнать на противников как можно больше страху, поселить в них ужас, потому что каждый из них знал, что против роты солдат у них нет ни единого шанса. И вчерашние крепостные, и беглые каторжники, и, тем более, дезертиры.

– Ур-ра-а-а! – заорал я, бросаясь в атаку, и мой вопль поддержали Егорка с Сенькой.

Мы выбежали из-за дымовой завесы, чтобы обнаружить только Григория, тяжело дышащего после схватки с врагом, и Трифона, остервенело колющего штыком уже остывающее тело в драном гренадёрском мундире. Остальные сбежали.

Я быстро оглядел поле битвы, оставшееся за нами. Пара корчащихся раненых татей, несколько трупов, следы крови на траве. Едкий запах сгоревшего пороха перемешивался с тошнотворным запахом бойни. На глаза мне попался застреленный доходяга в сером армяке, в тощей груди которого теперь зияла огромная дыра, и я не сдержался. Блеванул прямо там, где стоял.

Блевал долго, до желчи, пустой желудок ещё долго сокращался в болезненных спазмах. Убивать мне ещё не приходилось. И плевать, что этот мерзавец хотел убить меня. Его перекошенное от ненависти лицо ещё долго являлось мне потом во снах, и моя фузея давала осечку, если сон был плохим. Или же мертвец просто смотрел на меня с укоризной.

Григорий подошёл ко мне, хлопнул по плечу.

– На, Вася, выпей. Полегчает, – сказал он, протягивая мне маленькую фляжку. – Свечку за убиенного поставишь потом.

Я глотнул немного водки, не чувствуя ни вкуса, ни крепости. Полегчало. Я утёр губы рукавом и шумно выдохнул. Трясло меня, как похмельную вошь.

Григорий ухмыльнулся, забрал фляжку и тут же принялся деловито, со знанием дела, обшаривать трупы, без зазрения совести добив раненых. Я же не мог на них даже смотреть. Трифон был тих и угрюм, Сенька, наоборот, воодушевился и помчался осматривать лагерь. Егорка жался ко мне поближе.

– Давно они тут сидели, черти… – бормотал Григорий. – Обустроились, вон… Ишь ты…

– Ну ты, Василий, даёшь! Орал, точно фельдфебель! – возбуждённо затараторил Сенька. – Я и сам поверил, что вся рота подошла!

– Заткнись, болван, – бросил ему Григорий.

– А чё? Я же…

– Заткнись, сказано, – рыкнул Григорий. – Поживее давайте тут, не дай Бог вернутся…

Было одиннадцать, пятеро остались лежать хладными трупами, то есть, мы их даже не уполовинили, даже не лишили численного преимущества. Так что опасения были не напрасны.

Собственно, взять с этих татей было особо нечего. Немного медной мелочи, пара ножей, короче говоря, барахло. В свёртках на краю поляны обнаружилось некрашеное сукно, явно отобранное у какого-то неудачливого торговца.

Долго возиться с трофеями нам не пришлось, очень скоро со стороны дороги послышался топот копыт, треск ломаемых веток и лихой посвист. Григорий вскинулся, вновь перехватил фузею, я тоже вскинул ружьё, лихорадочно пытаясь вспомнить, успел я его перезарядить или же нет.

Но это оказались свои.

На поляну выскочили всадники с саблями и пиками наголо, казаки из полкового охранения, примчались на звуки выстрелов, не иначе. Быстро среагировали, ничего не скажешь. Загарцевали, закружили, точно молодые соколы.

– Кто такие? – гаркнул один из них, осаживая коня.

– Свои, свои! Квартирьеры мы! – выкрикнул Григорий, закидывая фузею за спину. – На татей напоролись, насилу отбились!

Немолодой длинноусый казак оглядел поляну цепким взглядом. Трупы в драных лохмотьях, мы, чумазые и растрёпанные. Он опустил пику.

– Тати, значит… – хмыкнул он, ловко выскакивая из седла. – Ну вы, пехота, даёте… Сами-то целы? Сколько было их?

– Целы, целы… – сказал я. – Пятерых положили, остальные шестеро в лес убегли.

Царапины и ссадины я не считал. То, что мы вообще обошлись без убитых и раненых, можно было объяснить только чудом.

Казаки переглянулись, посмотрели на нас по-новому, с уважением во взгляде. Пятеро против неполной дюжины – расклад достойный. Есть чем похвастаться в кабаке или у костра.

– Пятерых? – вскинул брови усатый казак. – А вас тут… Пятеро и есть. Ну, пехота, ну, храбрецы… Так, а вы, казачки, чего встали? Живо по следу, пока далеко не ушли!

Часть казаков с гиканьем и свистом умчалась в лес, добивать беглецов. Усатый остался, прошёлся по поляне, оглядывая добычу властным хозяйским взглядом. Ну, конечно, куда без этого.

– Ну что, пехота? Дуван дуванить будем? – улыбнулся он, поддевая носком сапога свёрток с сукном. – По справедливости.

Я усмехнулся. Понятия справедливости у нас наверняка сильно различались, но поделать мы с этим ничего не могли.

– Так мы же их положили-то! Наша добыча! – возмутился Сенька.

– Ваша, ваша, как же, – закивал казак, поглаживая длинные усы. – Так ведь и мы подоспели, считай, вовремя. В лес татей погнали, а если бы они вернулись, да из засады по вам ударили? То-то же, пехота.

Аргументация так себе, сильно притянутая за уши, но спорить с полувзводом казаков – идея глупая. Григорий понял это раньше всех, примирительно поднял руки и улыбнулся, чуть фальшиво, но заметил это только я. Не стоит лезть на рожон из-за куска некрашеного сукна.

– Дело говоришь, казак, – сказал он. – Делим, по справедливости. Вот это барахло вам, мелочь нам. За вас лошади тащат, а нам на горбу это всё переть.

Усатый довольно закивал, оценил, что мы не стали упираться.

– А лошадок? Добрые вроде лошадки-то…

– Пополам, – твёрдо заявил я, не желая уступать. – Трёх забирайте, двух нам оставите, и поклажу на них.

Поторговались, поспорили ещё немного, скорее ради самого процесса, а не ради скудной добычи. Казакам досталось сукно, большая часть лошадей и тюки покрупнее, а нам – вся наличная мелочь, несколько ножей, одна тощая лошадь и кое-что из мелкой поклажи. Трифон так и вовсе вцепился клещом в большой медный котелок, затребовав его себе лично. Отдали ему, без разговоров.

Но впечатление от дележа добычи осталось не самое приятное. Несправедливость жгла изнутри, обидно, кровь проливали мы, а все сливки собрали подоспевшие на всё готовое казаки. Но так уж устроен мир. Сильный берёт, слабый довольствуется остатками и объедками. А впятером против полувзвода мы ничего бы не смогли сделать. Положили бы нас рядом с татями, сказали бы, что это разбойники нас завалили, и вся недолга. На марше никто и разбираться не стал бы. А так разошлись по-доброму, пожав друг другу руки.

– Бывайте, пехота, авось ещё свидимся, – сказал усатый, поднимаясь в седло. – Сидором меня звать, Перфильевым.

– И вы бывайте, казаки, – махнул рукой Григорий.

Казаки умчались вместе с разбойничьими лошадями и нашей добычей, а мы остались на поляне.

– Ну, мля, стервятники… – процедил Григорий им вслед и сплюнул на траву. – Ладно, живы остались, и то хлеб…

Даже и не поспоришь. Живы, здоровы – уже хорошо. Я снова покосился на трупы, раздетые и сложенные чуть в стороне, и желудок вновь сжало болезненным спазмом, но я сдержался. Сколько их будет ещё на войне, этих трупов. Гораздо больше, чем мне хотелось бы.

Полк подошёл часа через два, когда солнце начало клониться к закату. Колонна выползла из перелеска, растянувшись по дороге, усталая, пыльная, и принялась вставать на ночлег, на этой же поляне и рядом с ней. Ну, хоть место подыскали, с этим управились.

Весь полк на поляне, само собой, не помещался, да и место было так себе, но здесь был ручей, а значит, и чистая вода. Да и готовые разбойничьи кострища пригодились. Нестроевые принялись разводить дополнительные костры и ставить палатки, обустраивать лагерь ещё на одну ночь. Но первым делом им поручили закопать трупы, пока они не начали вонять. Об этом я напомнил им отдельно, а Иваныч меня поддержал, и мертвецов зарыли чуть в стороне, в общей неглубокой могилке, без креста и отпевания.

Новость о нашей стычке облетела полк мгновенно, обрастая небылицами. К отбою уже выходило, что мы перебили едва ли не сотню разбойников, и не просто разбойников, а прусских разведчиков, Трифон открутил кому-то башку голыми руками, а я заставил всех драться строго по артикулу. Я устало отмахивался от расспросов, отшучивался, но на душе было погано. Геройство геройством, а перед глазами так и стояло бородатое лицо того доходяги в сером армяке.

А потом нашим подвигом заинтересовались офицеры.

Первым прискакал Далевский, наш ротный. Спешился, оглядел поле боя, вернее, его остатки, выслушал доклад Григория, требуя рассказ во всех подробностях. На его лице даже промелькнуло что-то вроде сдержанного одобрения, смелость он уважал.

Мы построились перед ним в одну шеренгу, и он прошёлся, заглядывая в наши лица.

– Ну, орлы, – хмыкнул он.

Эта скупая похвала для него, пожалуй, была верхом восхищения.

Следом подъехали ещё двое.

Премьер-майор Рамзай, командир нашего батальона, мой давний недруг, при виде которого у меня сами собой заиграли желваки, и подпоручик Клеркер, один из субалтерн-офицеров нашей роты, чудаковатый малый, про которого болтали, что он спит и видит, как бы уволиться из армии и заняться наукой. С Клеркером мы почти не пересекались, но он был мне любопытен, как один из немногих офицеров, которых нельзя было назвать деревянными по пояс.

Далевский ввёл обоих в курс дела, пересказал доклад Григория почти дословно, без утайки. Клеркер поглядывал на нас с интересом, а вот премьер-майор – с обычным своим презрительно-надменным выражением, будто ему под носом мазнули дерьмом.

– Похвальная отвага! – воскликнул Клеркер, когда ротный закончил. – Право, господа, этих людей следует поощрить, хотя бы лишней чаркой водки.

Я невольно почувствовал симпатию к этому всклокоченному поджарому немцу, похожему на гончую собаку. Могут же по-человечески некоторые, и этот вот сообразил, что за такое не грех и наградить.

Но командир батальона был, разумеется, иного мнения.

– Поощрить? За что? – фыркнул он. – За нарушение установленного порядка квартирьерской службы?

– Что же они нарушили, господин премьер-майор? – удивился Клеркер. – Они же защищались.

– Им была поставлена задача, – сухим недовольным тоном отчеканил майор. – Подыскать место для ночлега и доложить. При обнаружении противника квартирьеры обязаны вернуться к полку и доложить командирам, а не ввязываться в бой с превосходящими силами. Вместо того, чтобы доложить непосредственному начальнику, они ввязались в бой, рискуя без нужды, истратили боезапас и поставили под угрозу выполнение поставленной задачи. Более того, они демаскировали себя выстрелами, и будь это территория противника, вместо казаков прискакали бы прусские кирасиры, а полку пришлось бы вставать на ночлег в чистом поле. Это не геройство, это глупость.

Я слушал и закипал, стараясь не смотреть на Рамзая, чтобы не схлопотать ещё шпицрутенов за непочтительный взгляд на командира. Формально этот урод был прав, мы обязаны были вернуться. Но и Григорий верно сказал тогда, пока мы бы бегали туда-сюда, тати успели бы сняться и отойти, а то и ударить в спину, да и место для ночлега мы бы так и не нашли. Не удивлюсь, если бы в этом случае Рамзай предъявил нам, дескать, какого лешего вы не разобрались сами с этими разбойниками.

А ещё меня не покидало странное чувство, что Матвей Лукич Рамзай вынес такое решение исключительно потому, что среди сегодняшних героев был я.

– Помилуйте, господин премьер-майор, – мягко произнёс Клеркер. – Обошлось ведь. Они и место для полка отстояли, и противника истребили.

– Им просто повезло в этот раз. А военная служба на везении не строится, подпоручик, – отрезал комбат. – Нынче они самовольно в бой полезли, завтра самовольно позицию оставят, рассудив по-своему. Нет уж. Дисциплина в вашей роте хромает, господа офицеры. Никакой им награды. Скажите спасибо, что и наказания нет.

Далевский поморщился, вдохнул сквозь зубы, пытаясь успокоиться. С майором он был несогласен кардинально, но спорить с командиром, да ещё таким, как Рамзай, себе дороже. А при нижних чинах – тем более.

– Ну, что ж… За самовольное вступление в бой и пренебрежение квартирьерской службой объявляю устный выговор, – сказал Далевский, и я почувствовал, как ненависть к Рамзаю невольно перекидывается на всё офицерское сословие. – За доблесть и отвагу в сражении с превосходящими силами противника объявляю устную благодарность. То на то и выходит. Разойтись.

На том всё и кончилось. Никакой награды, никакой лишней чарки. Спасибо его высокоблагородию премьер-майору Рамзаю. Да и чёрт с ним.

Клеркер, однако, подошёл ко мне сам, чуть позже, уже перед самым отбоем.

– Гусев, да? Наслышан о тебе, – сказал подпоручик, протягивая мне круг колбасы. – Нате хоть, поешьте, герои. Несправедливо с вами поступили, понимаю… Но такая вот служба у нас.

– Спасибо, господин подпоручик, – удивлённо ответил я.

– Ротой командовал, сказывают? Занятный ты человек, Гусев, головастый, – улыбнулся субалтерн. – Поболтать бы с тобой на досуге, думаю, много ты интересного рассказать можешь.

И ушёл, даже не дождавшись моего ответа, а я остался стоять посреди поляны с колбасой в руках.

Глава 12

Ещё через несколько дней пути колонна добралась до цели – маленького лифляндского городка с черепичными крышами, островерхой кирхой, мощёными улочками и остзейскими немцами, которые косились на русских солдат и, тем более, казаков, с нескрываемой опаской. Но после долгого марша этот городок показался мне едва ли не раем земным. Что ещё надо? Крыша над головой, тёплые камины, относительный покой. Простому солдату больше и не требуется.

Троицкий пехотный полк вошёл в город под звуки оркестра и барабанный бой, и местные жители высыпали поглазеть на солдат, несмотря на мелкий холодный дождик. Мы чеканили шаг по брусчатке и хищно улыбались, перехватывая заинтересованные взгляды местных девиц. Прямо как в песне, от улыбок девичьих вся улица светла, но я замечал порой и другие взгляды, неприязненные и опасливые.

Разместили нас по домам, потеснив местных жителей. Нашей артели достался угол в доме угрюмого немца-сапожника, который глядел на нас, как Ленин на буржуазию, но перечить не смел. Только предусмотрительно попрятал всё ценное под замок.

Зимовать будем здесь, в прибалтийской сырости и слякоти. Хотя это, пожалуй, будет лучше, чем сибирские морозы, если учитывать, что одеты мы все по европейскому образцу, совсем не для русского климата.

Самой большой проблемой на зимних квартирах стало безделье. Нет, мы всё так же ходили в караулы, занимались муштрой и различными подработками, но стало этого в разы меньше, и если сначала это казалось долгожданным заслуженным отдыхом, то потом начало превращаться в скуку, от которой хоть на стену лезь.

А если солдат бездельничает, в голову солдату начинает лезть всяческая дрянь.

Вспыхивали конфликты, из-за таких мелочей, над которыми раньше просто посмеялись бы, участились случаи пьянства, воровства, нарушений распорядка и субординации. Долгое пребывание на одном месте разлагало дисциплину, точно кислота. Город плохо влиял на всех.

К счастью, я лишь простой солдат, а не обер-офицер, чтобы у меня болела голова из-за дисциплины в полку. Авторитета моего, заработанного на марше и в полковом лагере, хватало, чтобы разруливать конфликты без потерь, службу свою я нёс исправно.

Единственное, что вызывало у меня тревогу, так это цены в городе, которые с нашим прибытием взлетели куда-то в небеса. Кормились мы по-прежнему вскладчину, артелью, покупали продукты сами, и местные торговцы норовили ободрать нас, как липку, всякий раз, когда видели зелёные кафтаны и шляпы с белой тесьмой.

Чтобы не оскотиниться от безделья и не спустить все сбережения на лук и мёрзлую репу, я снова взялся за старое, за ремесло.

В городе, в тёплой комнате, при свете свечей, чинить оружие и точить ножи оказалось куда удобнее и сподручнее, чем в полковом лагере, так что я обслужил фузеи половине батальона, переточил уйму тесаков и ножей, починил пару замков и даже подновил инструмент нашему хозяину-сапожнику, за что он бесплатно подлатал мои ботинки, изрядно пострадавшие после марша. Слух о рукастом солдате разошёлся и среди местных, так что работы мне хватало, но платили остзейские немцы неохотно, скупо. Прижимистый здесь народ.

Ну и письма я снова начал писать, за малую денежку. Орфографию я к тому моменту вызубрил всю, и еры с ятями ставил, уже не задумываясь, на автомате. Писал чисто, разборчиво, без ошибок, освоился с гусиным пером. Попытки изготовить стальное перо, правда, потерпели крах, ничего у меня не вышло, слишком уж много клякс оставалось на бумаге. Но заказы приходили не так часто, чтобы заморочиться с ним всерьёз, и я эту затею оставил.

Собственно, и первый заказ пришёл случайно. Один из солдат повздорил с Прохором Семёновым из-за цены, он тоже цены поднял, снова. Попросил меня написать прошение начальству, чтобы не завернули за корявость. Я написал, чисто, грамотно, со всеми положенными оборотами и титулованием, сухим казённым канцеляритом, горячо любимым всеми армейскими начальниками. Солдат отнёс прошение, и его приняли без единого замечания, хотя корявую Прошкину писанину до того завернули дважды.

Слух по батальону прошёл моментально. Выяснилось, что барчук-то пишет не хуже, чем Прошка, да и денег берёт меньше, и заказы потекли полноводной рекой. Прошка бесился, сам снижал цены, косился злобно, но сделать ничего не мог. Даже поговорить со мной наедине не осмелился. Я его даже почти пожалел.

Реванш вышел тихий и скромный, без оркестра и пьедестала, я просто делал своё дело, и делал его хорошо. Меня это полностью устраивало.

Жизнь на зимних квартирах пошла своим чередом, рутинная и однообразная. Выпал первый снег, растаял, выпал снова, опять растаял. Жить можно.

А потом произошло кое-что неожиданное. Меня вызвал к себе подпоручик Клеркер.

Прислал денщика, мол, подпоручик желает видеть рядового Гусева, по делу. Я насторожился, но всё-таки собрался и пошёл, вариантов всё равно особо не было. Про его желание поболтать на досуге я помнил, но справедливо полагал, что это было просто пустой болтовнёй, потому что офицеры проводили досуг в офицерском собрании, а не в компании нижних чинов, и даже такой белой вороне, как Серафим Стефанович, было зазорно общаться с рядовым на личные темы.

Обитал подпоручик на отдельной квартире, как и все прочие офицеры, квартировал у семьи местных пекарей. Когда я вошёл, слюни потекли сами собой от аромата свежего хлеба, но позвали меня сюда не для того, чтобы накормить. Денщик провёл меня в тесную комнатку на втором этаже, где подпоручик Клеркер сидел за столом, заваленным бумагами, и вид у него был крайне замученный.

– А, Гусев, наконец-то… – вздохнул он. – Ты, говорят, грамоте учён? Проходи, садись. Чисто пишешь, без ошибок?

– Стараюсь, вашбродь… – потухшим голосом ответил я.

Какие тебе умные беседы, ишь, раскатал губу, солдат. Сейчас нарежет задач и смоется в офицерское собрание, пить херес и играть в очко на деньги.

– Старание это хорошо… Ну, посмотрим сейчас. Видишь, вся отчётность ротная, на меня сгрузили, – неловко улыбнулся Клеркер. – А писаря-то у меня своего нет. Капитан Ефимку своего не пустил, сказал, мол, ты сам учёный. А я в этой бухгалтерии, как в тёмном лесу плутаю, не моё это… Поможешь? В долгу не останусь.

– Отчего не помочь, ваше благородие, – пожал я плечами.

– Вот и славно. Садись, вместе разбираться будем, – повеселел подпоручик.

Я сел за стол, беглым взглядом прошёлся по вороху бумаг, ведомостей, рапортов, заявок. Ей Богу, лучше уж восемь часов муштры на плацу, чем наводить порядок в ротной документации.

Работали быстро, я разбирал, считал, переписывал начисто, Клеркер диктовал и сверял результаты. Голова у него варила, но не в бухгалтерских делах, тут он и впрямь тыкался слепым котёнком. За работой понемногу разговорились.

– А вот что скажи мне, Гусев, – спросил подпоручик, откидываясь назад на стуле и потирая виски. – Ты ведь и впрямь не из крестьян, верно? Не зря тебя барчуком кличут. Грамоте учён, считаешь быстрей меня, рассуждаешь бойко, говоришь складно. Видно, хорошие у тебя учителя были. Откуда ты такой, да в простых солдатах?

– Из Шадринска, ваше благородие, – попытался я прикинуться валенком.

– А, Бог с тобой, не хочешь – не говори, – махнул рукой Клеркер. – Обидно мне, когда умных людей шагистикой мучают, да в шеренге на штыки гонят. Как подумаю, сколько пользы умный человек на нужном месте принести может, так тоскливо становится, хоть волком вой…

– Вы ведь тоже не на своём месте, ваше благородие? – осторожно спросил я.

– Эх, и не говори… – вздохнул подпоручик. – Война кончится – точно уволюсь. В университет пойду. В Москве в прошлом году учредили. Не слыхал? Профессор Ломоносов добился, а ведь он сам, представляешь, из крестьян! Вот что значит голова светлая…

Я только кивал в ответ. Клеркер хоть и был мне приятен как человек, раскрываться перед ним всё равно не стоит. Да и ни перед кем не стоит. Одной случайной обмолвки может хватить, чтобы навлечь на себя ненужные подозрения, так что улыбаемся и машем, строим из себя дурачка. Ломоносов? Нет, не слышал. Университет? Что-то на иноземном. Я и так уже привлёк слишком много внимания к своей персоне, и ладно, что меня считали просто барчуком, а не кем-либо ещё.

Но поговорить хоть с кем-нибудь не про муштру, водку или баб, а на чуть более сложные темы, хотелось до безумия. Я изголодался по действительно интересным темам, по живому человеческому общению, по грамотной речи и острому уму. В обществе нижних чинов, вчерашних крестьян, я и сам невольно начинал деградировать в интеллектуальном плане.

– А чему там учат вообще, в университете? – простодушно спросил я.

– О, всему! Это же передовая научная мысль! Мне интереснее всего натуральная философия, философский факультет, но учат там ещё и медицине, и юриспруденции, – затараторил подпоручик. – Я, наверное, непонятное говорю? Ты спрашивай, если непонятное.

– Понятное, ваше благородие, – сказал я. – Мы в Шадринске тоже не лаптем щи хлебаем.

– Что за дивный городок, – рассмеялся Клеркер. – Даже и не знаю, где это.

Шадринск, к счастью, уже существовал, и достаточно давно, так что можно было смело говорить сущую правду.

– А в философии что вас больше всего занимает, ваше благородие? – поспешил я переменить тему.

Клеркер оживился, было видно, что и он дико соскучился по учёным беседам. Оно и понятно, когда вокруг одни дубы…

– О, много чего! Процессы химического превращения, механика, физика, астрономия, естествознание… А вместо этого приходится на плацу мёрзнуть, да эти вот… Портянки пересчитывать, – он с отвращением посмотрел на листы бумаги перед собой.

Я тоже вздохнул, рассматривая стопку листов, которая за несколько часов, кажется, не уменьшилась и в половину. Я бы тоже с куда большим удовольствием занялся научными опытами и прогрессорством, а не заучиванием артикула. Мелькнула идея подкинуть Клеркеру пару-тройку наводок на какие-нибудь научные открытия, но я поостерёгся. Да и сама по себе идея ничего не стоит, нужно её проверить, реализовать и представить на суд общественности, а пехотный подпоручик вряд ли сумеет продвинуть науку вперёд так, как это мог бы сделать какой-нибудь профессор.

– И как же вас в пехоту занесло… – пробормотал я чуть тоскливо.

– Известно, как. Папенька отправил, – скривился подпоручик. – Ладно, давай дальше считать, а то шибко тоскливо становится…

Возражать я не стал, понимая, что не выйду отсюда, пока мы не закончим с бумагами. На улице и так уже начинало темнеть.

Мне приходилось понемногу вникать в ротную отчётность, и я начинал видеть, что цифры не сходились. Не потому, что подпоручик в них путался, а потому что кто-то внаглую обкрадывал солдат, а значит, и государственную казну. Вечная история, пока существуют интенданты, будут и приписки, и мутные схемы, и всё остальное, но так как неизвестные уроды залезли в карман лично ко мне, остаться в стороне я просто не мог.

Воровали аккуратно, со знанием дела. Но и я считать умел, как и видеть картину в целом, и мелкие несостыковки складывались в одну большую махинацию. По ведомостям выходило одно, а на деле – совсем другое. И мелкие ручейки стекались в одну полноводную денежную реку.