Текст книги "Рекрутъ (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

А передо мной лежала первая настоящая крепость на моём пути.

Мемель.

Глава 18

Город обложили с моря и суши, выставили пикеты на всех окрестных дорогах, казаки рыскали по округе верхом. Мы смотрели на казаков и завидовали тому, как они гарцуют верхом на лошадях, пока мы ковыряемся в земле.

Фузеи и тесаки пока в дело не шли, нашим главным оружием сейчас стали кирки, лопаты и заступы. Точно как у самых лютых воинов советской армии – у стройбата, которым оружие вообще не давали. Два солдата из стройбата заменяют экскаватор, и мы вгрызались в местный грунт, как кроты, чтобы подвести траншеи к стенам.

Город стоял на косе между Куршским заливом и рекой Данге, прижатый к морю, и обложить его было не так уж трудно, а вот взять – задачка непростая. Мемель казался крепким орешком, опоясанный бастионами, перед которыми были вырыты рвы с водой, с цитаделью, редутами и реданами. С виду все укрепления выглядели свежепостроенными или недавно отремонтированными, а перед ними были выстроены ещё и деревянные палисады. На стенах виднелись пушки.

А вот нам встать пришлось в чистом поле на левом берегу Данге. Офицеры и генералы расположились в шатрах и палатках, мы – в шалашах и землянках, со всей основательностью, потому что сходились во мнении, что осада затянется надолго, а на штурм генерал не решится.

Едва мы подошли и начали рассредотачиваться вокруг Мемеля, как от одной из колонн отъехали несколько верховых – генералы со своими адъютантами и свитой. Я разглядывал их, пытаясь отыскать взглядом генерал-аншефа Фермора.

– Вон, его высокопревосходительство, на белом жеребчике, – подсказал Иваныч. – С ним рядом, значится, Салтыков, Иван Лексеич. Третьего не разберу, анжинер, кажись.

– Рекогносцировку проводят, что ли? – спросил я.

По видимому, да. Осматривают местность, прикидывают, как вести осаду или с какой стороны штурмовать. Не моя забота, конечно, но всё равно интересно было глянуть.

– Вестимо, – пожал плечами капрал, покосившись на меня. – Нам-то что? Будем копать, куда прикажут, да и вся недолга.

Тут старик был прав на все сто процентов, наше дело маленькое. Но я всё равно с интересом разглядывал укрепления, пытаясь и так, и этак прикинуть способы их штурма. Реданы, флеши, редуты, равелины… Танки бы сюда подогнать, и всё, делов на полчаса. Но танков у генерал-аншефа Фермора не было, а были только солдаты с заступами, бригада казаков и парк артиллерии. Значит, придётся обходиться тем, что есть.

Вскоре по лагерю прокатился слух – штурма не будет, будем осаждать. Никто особо и не возражал. Хотя некоторые ворчали, что, дескать, проще разок навалиться, чем целыми днями ворочать лопатами, но их не слушали.

Началась осада не с пушечной пальбы, а с разметки. Вечером инженерные офицеры с кондукторами, низко пригибаясь, вышли в поле и расставили белые вешки. Наметили линию первой параллели. А как только стемнело окончательно, туда повели нас, с лопатами, кирками и заступами. Фузеи составили в козлах позади, под охраной Иваныча, а мы взялись за инструмент.

Копали молча, лишь изредка переругиваясь в темноте. Работать посреди чистого поля, под стенами крепости, было жутковато, и мы торопились. К рассвету защитники должны увидеть перед собой рвы и траншеи, а не толпу землекопов. Всё по правилам, подробно описанным маркизом де Вобаном, которого я листал когда-то из чистого любопытства, даже и не предполагая, что мне придётся сдавать по его науке практический экзамен.

Земля здесь была скверная, сыпучий морской песок сверху, который так и норовил вернуться обратно в траншею, и липкая тяжёлая глина снизу, которая наматывалась на лопату пудовыми комками, и её приходилось соскребать после каждого копка. А ещё ниже начиналась вода, и к утру мы месили на дне рва холодную жижу, в которой тонули башмаки.

Работали в две смены, днём и ночью, и вся наша жизнь вскоре свелась к простому круговороту из копания, жидкой перловки на обед и ужин, сна урывками в сырой землянке и снова копания. Проклятый песок был везде, в волосах, в каше, на руках, за шиворотом, рыжая глина не отстирывалась вовсе. Лопаты и заступы быстро тупились о камни и корни, каждый вечер приходилось править их бруском. Мои ладони, задубевшие за год службы, стёрлись и полопались в первые же сутки. Черенок лопаты стал скользким от сукровицы, и мне пришлось, точно как всем, обмотать ладони тряпками и терпеть. К рассвету спина переставала разгибаться, и из траншеи мы вылезали скрюченными, перемазанными в глине и злыми. Даже штурм теперь казался не такой уж плохой идеей.

Каждому капральству нарезали фронт работ, норму, столько-то саженей такой-то глубины и ширины, и хоть тресни, а к сроку должно быть сделано. Иваныч неизменно мелькал поблизости, мерил шагами сделанное, щурился, поглядывал на стены и подбадривал солдат шутками и прибаутками, но к лопате даже не прикасался. Не по чину. Офицеры наведывались в траншеи днём, по очереди, приглядеть за ходом работ, доложить наверх. Далевский ходил по траншее в полный рост, спокойно, как по бульвару, прапорщик Жохов – стремительными перебежками от тура к туру. Солдаты старательно прятали ухмылки, но вслух никто не смеялся. Жить всем хочется.

Вскоре параллель укрылась бруствером, турами – плетёными корзинами, набитыми землёй, между ними легли фашины из нарубленного внизу, у воды, ивняка. От параллели вперёд, к Мемелю, зигзагами пошли апроши, ломаными линиями, чтобы нельзя было прострелить их насквозь.

Вода на дне траншеи раздражала меня сильнее всего. Даже не ноющая спина, не горящие ладони, а вечно мокрые и грязные ноги. Вряд ли мы будем сидеть тут столько, чтобы заработать траншейную стопу, но всё равно бесило чрезвычайно, и я вскоре не выдержал. Выпросил у Иваныча полчаса времени, взял Трифона с Егоркой, и мы прокопали вдоль подошвы траншеи канавку с уклоном, а в самом низком месте – приямок в один штык глубиной, чтобы можно было вычерпать воду ведром, а не месить жижу ботинками. Поверх подсохшего дна бросили фашины, и вскоре по нашему участку можно было ходить, как по паркету Зимнего дворца.

– Дурью маешься, Вася, – усмехался Иваныч. – Это ж надо, канаву в канаве рыть.

Но на следующий день другие капральства, поглядев на этот нехитрый способ, начали за нами повторять, будто им это приказала сама государыня. Чавкающие ботинки раздражали не только меня.

Крепость тем временем начала огрызаться всерьёз. И свой первый прилёт я запомнил навсегда.

Сначала со стены дохнуло белым клубком дыма, далёким и почти безвредным, затем донёсся звук, глухой и раскатистый. А потом воздух над головой разорвало, с воем, шелестом, и позади траншеи взвился громадный фонтан песка. Я рухнул лицом в грязь раньше, чем успел что-либо осознать, тело сработало само, руководствуясь только древней, как динозавры, жаждой жить.

– Перелёт! – крикнул кто-то из параллели, а потом по головам забарабанили комья земли, точно град.

Стреляли теперь каждый день, от рассвета и до самого заката. Наша артиллерия отвечала из-за параллели, и над полем висел сплошной гул, в котором мы вскоре начали различать разные голоса. Гулкое уханье мортир, сухое и злое хлопанье полевых пушек, раскатистый бас-профундо крепостной артиллерии. По ночам подключался ещё и флот, забрасывая город бомбами с рейда, и над стенами тогда поднималось красное зарево. Мемель горел, и до нас доносился стойкий запах пожарища.

Страшно было только поначалу, потом привыкли. Человек, скотина такая, ко всему привыкает, и если сначала свист над головой вжимал всех в землю, то потом страх притупился, истёрся, как кожа на наших ладонях. Потом уже начали на слух отличать перелёт и недолёт, куда летит ядро, не прерывая работы и разговора. Пригибались машинально, чтобы брызги земли падали на шляпу, а не били в лицо, и всё.

Никифор и тут отличился, начал принимать ставки, по мелочи, перелетит ли следующее ядро параллель или ляжет с недолётом, а то и вовсе – сколько раз бабахнет угловой бастион до полудня. Ставки держал в голове, выплачивал с точностью калькулятора, и вокруг него в моменты затишья собирались знатоки, важно рассуждающие о различиях мортир и гаубиц так, словно окончили артиллерийское училище.

– Вася, а, Вась, ну давай ты, чего, разочек! – подначивал он меня. – У тебя глаз намётанный!

– Я на смерть не ставлю, – ворчал я. – Отстань.

– Так не на смерть же ставим! – удивлялся Никифор, но больше не лез.

Привычка к постоянному обстрелу меня, впрочем, подвела, и довольно скоро.

Я копал, уже почти не пригибаясь, как вдруг бомба легла и зарылась в песок метрах в десяти от меня, а потом рванула. Тряхнуло так, что меня сбило с ног и приложило спиной о стену траншеи, а туры посыпались с бруствера, как спичечные коробки. Я потом весь день ничего не слышал правым ухом, а руки тряслись, как у запойного алкоголика, и я никак не мог унять эту дрожь.

И жатву свою эта осада тоже собрала. На следующий же день.

Мы углубляли колено апроши, длинное и прямое, длиннее прочих, проложенное в обход топкой низины. Поперечную насыпь, траверс, обустроить не успели. И Артемий, работавший в траншее, выпрямился всего на пару секунд, в полный рост, размять вечно скрюченную спину. Хоть и молодой, а работать всё равно было тяжело. И в этот же момент со стены ударила пушка, ядро чиркнуло по верхушке бруствера и пролетело вдоль траншеи, как серпом срезая всё, что выше уровня земли.

Его просто не стало. Был – и нету, как помелом смахнули, улыбчивого юного паренька, мечтавшего дослужиться до капральских галунов, а вместо него теперь то, на что и взглянуть страшно. Но я смотрел и не мог отвести глаз, чувствуя, как к горлу снова подкатывает кислота. Рядом жутко, по-бабьи, выл солдат, которого посекло осколками и землёй, но он-то жить будет, а вот Артемию уже ничем не помочь.

Дальше я работал, как заведённый, копал остервенело, пытаясь тяжёлой работой заглушить нахлынувшие эмоции. А вот вечером, у костра, меня догнало с утроенной силой, всё сразу, за все дни, и чавкающая жижа под ногами, и разрывы снарядов, и смерть Артемия, которого я учил мотать портянки. Я сидел, глядя в огонь немигающим взглядом, даже и не замечая, как вокруг болтаются солдаты и о чём они говорят. Восемнадцать лет было парнишке, может, девятнадцать, сопляк ещё совсем. Никодим рядом вполголоса читал заупокойную, по памяти, артель сидела в тягостном молчании, в траурном. Больше на ядра и мемельских пушкарей никто ставки не ставил.

Похоронили Артемия, вернее, что от него осталось, с утра, чуть в стороне от лагеря, на песчаном холмике, рядом ещё с десятком свежих крестов. Осада потихоньку собирала дань со всех полков, и с нашего, и с Кексгольмского, и с Вятского. Кого осколком посечёт, кого болезнь погубит, кого вот так, как нашего Артемия, сразу и насмерть. Ну, хотя бы не мучился.

Ротный писарь внёс его в списки как выбывшего, командиры расписались, и всё. Вычеркнули, как статью расходов. Расходниками мы и были, пушечным мясом.

А я всё возвращался в мыслях к тому проклятому колену, к той траншее. Плохое место там, и покою оно мне никак не давало. Фортификационная наука давно уже всё придумала, против продольного огня насыпается траверс. Просто руки не дошли его соорудить, не успели.

Той же ночью я напросился у Иваныча пойти вместе с новой сменой, пусть даже была не моя очередь копать. Вместо отдыха. Со мной пошли ещё четверо, Матвей, вернейший дружок Артемия, Егорка с Кириллом и Никодим, без лишних слов, без неуместных вопросов. К рассвету траншея была прикрыта плотной насыпью, и ядро, войди оно вдоль колена, просто увязло бы.

Утром по параллели к нам заявился инженерный поручик, серый от усталости, в грязной епанче, с грифельной доской под мышкой. У нашего колена он остановился, долго и задумчиво разглядывая получившийся траверс.

– Кто велел насыпать? Я не приказывал, – нахмурился он.

Солдаты начали переглядываться, не желая выдавать меня офицеру, но я сам сделал шаг вперёд. Чай, не за разбойное нападение ищут, за работу, а сработали мы хорошо, по вобановой науке. Комар носа не подточит.

– Виноват, ваше благородие! После вчерашнего решил траверсом прикрыть, потому что траншея повдоль простреливалась! – вытянувшись смирно, отчеканил я.

Поручик повернулся ко мне, сдвинул брови, разглядывая меня, как диковинную зверушку. Я уже приготовился получать за проявленную инициативу, инициативных в армии не любят, это я ещё на срочной отлично уяснил.

– Откуда знаешь про траверс? – спросил поручик.

– Слыхал, ваше благородие! От господ инженеров! – с придурковатым видом выпалил я.

– Ладно… Толково сделано, ничего не скажешь… – устало вздохнул он. – Как звать?

– Василием! Василий Гусев, рядовой Троицкого пехотного полка, третья рота! – отчеканил я.

Инженер взглянул на меня ещё раз, словно запоминая, чиркнул что-то на своей грифельной доске и отправился дальше. Мы постояли немного, провожая его взглядами.

– Ну вот, заметили тебя, Василий, – проворчал Иваныч. – А к добру или к худу, поглядим ишшо…

К добру или нет, но траверсы с этого дня начали сыпать на всех длинных коленах, подобных этому. Для кого-то, может, лишняя работа, а для кого-то, может, спасение.

Я, между тем, спасал жизни ещё и тем, что упрямо взывал к соблюдению гигиены. Надоел уже сам себе, талдычил, как дятел, одно и то же, но жизнь в осадном лагере, тесном, скученном, грязном и потном, заставляла талдычить. Воду – только кипячёную, никаких тебе «хлебнуть из Данге холодненькой», руки после земляных работ и отхожих мест – мыть, желательно, с мылом, отхожие места – ниже по течению, подальше от жилья. В других полках уже снова начинались болезни, лазареты полнились, пусть даже Карл Францевич активно делился с другими полковыми докторами рецептом своего целебного эликсира. Сам по себе этот эликсир, без соблюдения гигиены, всего лишь солёная водичка.

Наша рота, к счастью, держалась.

Не знаю, сколько дней прошло, все они слились у меня в один долгий день с лопатой в руках, абсолютно ничем не различаясь. Апроши тонкими змейками добрались почти до самого гласиса, и работать приходилось уже под ружейным огнём со стен, защитники палили наугад, на звук, и пули только взрывали земляные фонтанчики, и к этому тоже быстро привыкли, хоть и старались не высовываться лишний раз. Бережёного Бог бережёт.

Копали там всё больше ночами, на коленях, передавая землю в мешках назад, стараясь не звякнуть лопатой об камень. Каждый чувствовал – развязка близко. Батареи и флот палили по городу нещадно, не жалея ни бомб, ни горожан, и Мемель горел. Местные тушили пожары, а после бомбардировок город горел снова.

Вскоре выпала наша очередь идти ночью на головную сапу. Ночь выдалась туманная и тёмная, и крепость молчала, даже не пытаясь огрызаться из мушкетов, молчала впервые за долгое время. Копали тихо, вслушиваясь в каждый звук, и эта тишина действовала на нервы сильнее любой канонады. Неправильная была это тишина, нехорошая.

– Эх, скорей бы уж… – вздохнул Никифор, но договорить не успел.

Где-то впереди, в темноте, раздался короткий вскрик, тут же грянул выстрел, ружейный, вспышка пронзила белесый туман и пропала, завоняло порохом, и на бруствер головной сапы обрушились тёмные тени, молча, без единого крика, как и положено тем, кто идёт в ночную вылазку за стены.

– Немцы! Вылазка! – истошно завопил кто-то из наших, и позади, в параллели, начали поднимать тревогу.

А я замер с лопатой в руках, понимая, что наши фузеи стоят в козлах в двадцати шагах отсюда.

Глава 19

Тени накинулись всем скопом, внезапно, и в ночной суматохе их казалось гораздо больше, чем было в действительности. Но отступать нам некуда по этим тесным траншеям, и мы вынуждены были принять бой, пока из параллели по тревоге поднималось подкрепление.

Я коротко, без замаха, ткнул выскочившего из-за бруствера немца штыком лопаты в лицо. Остро отточенный штык вонзился в перекошенную усатую рожу, недаром я каждый вечер правил его бруском. Быстро нанёс ещё два удара, в горло и грудь, отпихивая вопящего немца назад, на бруствер. Надо же, восемнадцатый век, а в окопах дерёмся точно так же, как деды в Первую мировую и Великую Отечественную, чем придётся.

В ночном тумане почти ничего не было видно, только смутные обрывки, перекрестья ремней, тусклые отблески на штыках, белки глаз и оскаленные зубы. Мир будто сузился до крохотного пятачка, до одной только траншеи, а всё остальное словно перестало существовать.

Пруссаки наваливались сразу по несколько человек, но узость траншеи работала и на нас тоже.

Ещё один германец запрыгнул в траншею прямо передо мной, поскользнулся на фашине, и мы на один короткий миг уставились друг на друга. Дальше тело сработало само, вбитые зимой рефлексы дали о себе знать. Я ударил первым, до того, как он успел поднять штык. В нём что-то хрустнуло, и противник сполз на дно траншеи, выронив ружьё, а я уже разворачивался к следующему.

В тесноте фузеями с примкнутым штыком особо не поработаешь, несподручно, поэтому в ход шло всё, что попало под руку, лопаты, тесаки, приклады. Трифон, его могучую богатырскую фигуру было видно издалека, вовсю махал кулаками, точно на масленичных гуляниях. Кто-то стрелял, периодически в темноте сияли вспышки, орали по-русски и по-немецки, злобно, надрывно.

– А ну, сынки, к оружию! По одному разбирай! – ревел Иваныч сзади и совал заряженные фузеи в протянутые руки.

Рядом с ним Егорка торопливо заряжал фузеи, точно приставленный механизм, дрожащими руками, но патроны больше не ронял.

Что-то тяжёлое шлёпнулось в грязь у моих ног и зашипело, разбрасывая искры, точно петарда «Корсар». Чугунный шар с дымящимся фитилём, ручная граната. Андрейка Косой среагировал раньше меня, сгрёб её в лапищу и швырнул туда, откуда прилетело. Рвануло снаружи, глухо и гулко, по турам застучали осколки, а с той стороны кто-то завыл, точно раненый зверь.

Я споткнулся обо что-то мягкое, едва не полетев носом в грязь. Мертвец, караульный, один из наших, зарезанный в первые минуты вылазки. Рука сама нашарила рукоять тесака, та легла в ладонь, как влитая, чужой тесак, а всё же один в один, как мой собственный. Прости, братец, мне сейчас нужнее.

Наука, вбитая мне фельдфебелем и Григорием, наконец пригодится, буду сдавать практический экзамен. И лучше бы сдать его на «отлично».

Из тумана выскочил ландмилиционер, немолодой, усатый, пахнущий луком и потом. Он ткнул в мою сторону штыком, выкрикнув что-то на немецком, явно не пожелание доброй ночи. Взмах тесаком, отбивая штык вправо, шаг с уходом, и укол снизу, подлый, в мягкое. Брони нынче не носят, почти не носят, и тесак развалил его брюхо так, что тот выронил ружьё в тщетных попытках запихать кишки обратно. Я даже не смотрел, как он оседает на землю, некогда было.

Второй замахнулся прикладом, выскочив из ниоткуда, как чёрт из табакерки, слишком близко, чтобы уверенно бить клинком. Тут пригодилась уже наука Григория, и я саданул пруссака в колено, а затем двинул в зубы рукоятью тесака. Чистый нокаут, ещё и подоспевший на помощь Сенька поддал ему прикладом сверху..

Рядом, прижимаясь к стенке траншеи, Никодим тащил на себе раненого караульного. Никифор орал что-то дурным голосом и размахивал лопатой, как двуручным мечом, так, что никто не смел к нему подойти.

А потом с фланга, из параллели, ударил ружейный залп, слитный, почти в упор. Шагов с пятнадцати, неровная вспышка рассекла темноту, а следом за этим залпом из темноты выскочил караул.

– Штыками! Коли-и-и! – взревел сержант Белов, подоспевший на помощь как раз вовремя.

И всё закончилось так же резко, как и началось. Где-то в тумане коротко свистнули, пролаяли команду на немецком, и тени схлынули с бруствера, растворяясь в ночной мгле. Унося своих, огрызаясь на ходу, организованно. Вслед им захлопали выстрелы, скорее чтобы шугнуть, не целясь. По времени вся эта схватка заняла едва ли пару минут, но меня не отпускало чувство, что бились мы, как былинные герои, три дня и три ночи. Вымотан я был как раз настолько.

Тишина после боя звенела в ушах. Из параллели притащили фонарь, осмотреть результаты, и в его дрожащем свете стали считать. Двое караульных заколоты, первые жертвы вылазки, один ранен штыком в грудь. Трое землекопов ранены, один тяжело, до рассвета вряд ли дотянет. Неприятель понёс потерь куда больше, но такая уж математика войны. Шестеро пруссаков убиты, один без сознания, которого я саданул рукоятью тесака в лицо. Этого сразу поволокли в тыл, допрашивать. Раненых, по большей части, немцы забрали с собой обратно в крепость.

Я сидел на корточках, привалившись к стенке траншеи, смотрел на свои руки, огрубевшие до состояния старой подошвы, перемазанные в чужой крови, и ждал, пока накатит, как накатило тогда, на марше, когда я застрелил того разбойника. Не накатывало. Колотило, потряхивало от адреналина, всё ещё плещущегося в крови в огромных количествах, сердце бешено стучало, гудела голова, но тошноты не было. И угрызений совести не было, и это пугало меня сильнее, чем что-либо.

В тот раз были тати, случайные, в этот раз против нас выскочили солдаты, молча, по команде, и ушли по команде, забрав своих раненых. Механизм, прусская военная машина. Первый настоящий враг на этой войне, и оказался он таким же как и мы, солдатом. Ландмилицией, ополчением, которое послали в заведомо безнадёжную вылазку, чтобы выиграть немного времени. Они не теряли надежды защитить свои дома и семьи, и потому дрались отчаянно, но мы всё равно оказались сильнее.

– Живой, Вася? Сам как, цел? – рядом со мной присел Григорий, вытирая нож о полу кафтана и убирая его куда-то за штиблет.

– Живой, – отозвался я.

Григорий посмотрел на меня, на окровавленный тесак в моей руке, кивнул каким-то своим мыслям.

– Значит, хорошо выучился, – осклабился он. – Климову магарыч поставь. Да и мне можешь.

– Сочтёмся, – хмыкнул я.

Поставил бы и без напоминаний. За науку.

– Это ж надо, лопатами повоевали, ети его мать! – возбуждённо приплясывая, воскликнул Сенька, но шутку никто не поддержал.

До рассвета мы приводили сапу в порядок, устраняя последствия ночного боя. Ставили туры на место, подбирали инструмент, ровняли бруствер, отчёрпывали воду пополам с кровью. Хоть война, хоть потоп, а норму свою сделать обязан, и мы делали, работая зло и молча. К рассвету сапа выглядела так, будто ничего и не было, остались только бурые пятна крови на фашинах.

А с рассветом крепость замолчала.

Наши артиллеристы дали несколько залпов, с моря гулко ухнуло пару раз, и всё стихло, будто по щучьему велению. Мы сидели в траншеях, непонимающе вертели головами, выглядывали осторожно, пытаясь понять, что случилось. И вскоре по параллели волной покатилось одно-единственное слово:

– Сдаются! Сдаются!

Мы не верили своим ушам. На ближнем бастионе застучал барабан, как-то по особенному, такого я ни разу не слышал. Рядом с барабанщиком на длинном шесте полоскала на ветру белая простыня.

По нашим траншеям вскоре провели прусского офицера, парламентёра, с небольшой свитой, и вся параллель, позабыв про устав, пялились на них во все глаза. Офицер шёл с прямой спиной, угрюмый донельзя, в закопчённом и грязном мундире. Несладко им там, видать, пришлось, под бомбами-то.

Переговоры шли почти до полудня, и новости по траншеям разносил, само собой, Никифор, неведомым образом узнававший всё даже раньше ротного писаря. Дескать, комендант ещё вчера просился послать курьера к своему фельдмаршалу, спросить дозволения на сдачу крепости, но Фермор в такой милости защитникам отказал, мол, знаем такие хитрости, только время тянуть. А ночью, выходит, они и сходили к нам в гости, чтобы просто так не сдаваться. Ещё Никифор божился, что в крепости не осталось ни одного колодца, ни лазарета, одни только подвалы, и ландмилиция не знает, что делать. Обычно я в Никифоровы побасенки не верил, но тут верилось. Теперь же комендант просил выпустить гарнизон с воинскими почестями, при оружии, пушках и с городской казной.

– Может, им ключи от Петербурга ещё с собой выдать? – фыркнул Сенька.

Виллим Виллимович такие условия не принял, дал гарнизону выйти с оружием, тихо, без всяких почестей, а вот казна, орудия и магазины останутся победителям. На том и порешили.

– Зря он их с ружьями-то отпустил, – ворчал Иваныч, глядя вслед уходящим пруссакам. – Свидимся мы с ними ишшо, помяните моё слово, свидимся…

Уходил гарнизон следующим утром. Мы стояли вдоль дороги, не строем, но и не галдящей толпой, и смотрели, как мимо шагает колонна прусской ландмилиции. Старики, мальчишки, в пёстрых, латаных мундирах, шатающиеся и закопчённые, с ружьями на плечах. Знамя несли зачехлённым, барабаны молчали, топот сотен башмаков гремел вместо барабана. Орали чайки над заливом, скорбно и жалобно. Впереди колонны верхом ехал комендант крепости, подполковник Руммель, прямой, как швабра, старый, и смотрел он куда-то далеко вперёд, поверх наших голов, чтобы ни с кем не столкнуться взглядом.

Сотен шесть, может быть, семь. Против целого осадного корпуса при поддержке флота, и они высидели под обстрелом столько времени. Глумиться над ними ни у кого даже и мысли не возникало.

Двадцать пятого июня Троицкий пехотный полк вошёл в Мемель.

Мы, в свою очередь, шли, как положено, с развёрнутыми знамёнами и под барабанный бой. Вычищенные, надраенные, насколько это возможно после ковыряния в местной глине. Барабанщики старательно выводили дробь, и эта дробь отражалась от каменных стен гулким эхом.

Город, по сути, перестал существовать, вместо города остались обгорелые остовы, торчащие стропила, воронки от бомб, груды битого кирпича и черепицы, стеклянное крошево, хрустящее под ногами. Воняло гарью, мокрым пепелищем, а из-под завалов то и дело пованивало сладковатым запахом разложения.

Уцелевшие жители настороженно поглядывали на нас, стояли редкими кучками, семьи, соседи. Женщины, старики, пастор в чёрном у обгорелой кирхи. Чумазая девочка прижимала к себе ободранную серую кошку и смотрела на наши знамёна немигающим взглядом. Флот наш красовался на рейде, над цитаделью реял гордый русский флаг, и это была первая виктория в этой войне, полная и безоговорочная.

Малой кровью, как сказал кто-то из штабных. Смотря с какой стороны посмотреть. Корпус потерял убитыми и ранеными двадцать пять человек, а вот горожане… Трудно сказать.

Первые сутки в городе оказались совершенно сумасшедшими, голова шла кругом. Полки размещались, толкались, делили улицы и колодцы, обозы перегородили всё, что можно, и в этой неразберихе брошенные дома и лавки манили некоторых солдат, как магнит. Кто-то из Суздальского полка дорвался до уцелевшего винного погреба, и к вечеру патрули вытаскивали оттуда бесчувственные тела. Живых, конечно. Остальные им если и завидовали, то совсем немного, за грабёж и насилие в отношении мирных жителей предписывалась смертная казнь, приказ нам зачитал аудитор прямо на городской площади, где уже сколачивали виселицу.

Местные пугались, но им виселица не грозила. Виселицу сколотили для нас.

Профосы пачками таскали пойманных на горячем солдат, а наш прапорщик Жохов развернулся во всю ширь со своими поисками нарушителей. Нюх на нарушения у него и впрямь оказался отменный.

Кое-кто из нашей артели тоже не удержался от соблазна. Никифор на разборе завалов нашёл серебряную ложку и уже примерился сунуть её за пазуху, вот только не заметил, что Иваныч тоже всё видел. Капрал тихонько подошёл сзади и схватил его за ухо, точно нашкодившего пятиклассника.

– Да бесхозная же! – взвыл Никифор.

– Не бесхозная, а казённая, – строго сказал командир, и Никифор тут же сник.

Нашей роте досталась работа не самая приятная, разбирать завалы, тушить то, что ещё тлело под завалами и убирать трупы. Ей Богу, лучше бы стоять в карауле, грозно зыркая на местных. Работа тяжёлая, поганая, растаскивать обгорелые брёвна, таскать воду от колодцев, заливать шипящие головни. То и дело попадались хозяева домов, не успевшие укрыться в погребе, этих уносили к кирхе, где пастор без устали отпевал своих соседей.

Нашу роту разместили на квартиры в гарнизонную казарму у цитадели, длинное здание из красного кирпича, чудом уцелевшее при обстреле, хотя целью оно было самой что ни на есть законной, военной. Внутри – ничего особенного, нары в два яруса, сундуки вдоль стен. Ополченцы уходили в спешке, побросав всё ненужное, в сундуках остались чулки и курительные трубки, и выбрасывать это оказалось почему-то очень неловко.

Порядок в казарме был прусский, образцовый, но я всё равно затеял большую приборку, парко-хозяйственный день, разве что без строганого мыла в вёдрах и пены по пояс. Полы выскоблили, всё отмыли, одежду простирали и прожарили. Артель возмущалась, но делала. Затем всем капральством пошли в гарнизонную мыльню, самую настоящую, с котлом и лавками, и мы долго отскребали от себя глину и пороховую гарь. Самое настоящее блаженство.

Вечерами писал письма, работы привалило столько, что не продохнуть, и я раз за разом выводил, в сущности, одни и те же слова. Мы в Пруссии, взяли Мемель, жив-здоров, всем низкий поклон, и так далее.

Одно письмо далось мне тяжелее прочих, про Артемия. Родных у него не было, ни отца, ни матери, а сестру выдали замуж, так что писать пришлось на приход, в котором его крестили. Бумаги в полку скажут только, что рядовой такой-то убит, и всё, и на том дело закроют. Так что я сел и написал, что жил Артемий честно, служил справно, погиб геройски, от неприятельского огня при взятии Мемеля, и просил за него молиться.

Спать под крышей после стольких дней марша и осады оказалось даже чуточку непривычно.

К исходу третьего дня город потихоньку начал оживать. Из лесов и ухоронок возвращались жители, скрипели телеги на улицах, кое-где уже стучали топоры и молотки.

На четвёртый день заиграли генерал-марш.

Приказ был короткий и ясный, вариантов для толкования не оставлял. Осадному корпусу предписывалось выступить на юг, на соединение с основными силами фельдмаршала Апраксина. В городе надлежало оставить гарнизон, и обер-комендантом назначили нашего бригадира фон Трейдена, а Пермскому пехотному полку выпала честь остаться в городе и наводить здесь порядок. Как болтали злые языки, командир Пермского полка до того боялся идти и драться с пруссаком в поле, что дал взятку, лишь бы остаться в гарнизоне.

Кампания пятьдесят седьмого года только начиналась, и Мемель был в ней даже не победой, а разминкой перед основными действиями, первой ласточкой грядущих сражений. Сборы заняли сутки. Обозы вновь грузились провиантом, инструментом, рогатками, будь они неладны, порохом и припасами, и всем остальным, что необходимо солдату на марше.