Текст книги "Рекрутъ (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Рекрутъ

Глава 1

Бом. Бом. Бом-бом-бом.

Это барабан бьёт, пока я стою напротив строя, привязанный за руки к ружью с направленным на меня штыком. В одних портках, босой, но несмотря на июльскую жару, меня колотит дрожь. Двоих уже провели через строй до меня, и я успел посмотреть, что бывает с человеком после сотни шпицрутенов.

– Ну, не робей, паря, – вполголоса сказал унтер-офицер за моей спиной, почти ласково.

Не будь я связан, двинул бы ему в зубы локтем, чтобы он не дышал на меня чесноком и не капал на мозги.

– Шагом! Марш! – рявкнул офицер с той стороны строя.

Другой унтер сильным рывком потянул за ружьё, и я пошёл.

Тонкая гибкая палка опустилась на мою голую спину, и меня выгнуло от боли, словно по телу пробежал электрический разряд.

– Один, – флегматично произнёс полковой доктор.

Я посмотрел на лица солдат, ничего не выражающие. Все словно механические куклы, созданные для выполнения единственной команды – бить палкой в полную силу. Будешь филонить – сам окажешься на месте наказуемого. Кто-то, впрочем, морщился, взглядом просил прощения. Кто-то, наоборот, ухмылялся. Этих я запоминал в лицо.

Второй шпицрутен оказался ничуть не легче первого, я ощутил, как горит кожа на спине, и зашипел, как лесной кот.

Чтоб им провалиться вместе со своей армией… Я своё уже отслужил, пусть всего лишь год, но честно отслужил. Здесь служат по двадцать пять… И я, похоже, столько не протяну.

– Шибче иди, не тяни, – снова послышался тихий голос сзади.

Я бы ответил, но тут вжикнул третий шпицрутен, да так, что я смог только глаза выпучить и гневно раздуть ноздри. Поубивал бы всех, ей Богу.

И было бы за что наказывать! Можно понять, когда экзекуцию устраивают из-за трусости в бою, или за реальный проступок вроде кражи или попытки дезертирства. Так нет же! Его благородию премьер-майору Рамзаю вставили хорошего пистона с утра, и он щедрой рукой раздавал взыскания. Для поднятия собственного настроения, видимо. Конкретно мне влетело за нарушение формы одежды и неопрятный вид, потому что я снял ненавистный парик, под которым за неделю ношения жутко чесалась голова. Сто шпицрутенов. За парик. От этого моя ненависть закипала ещё сильнее.

Не только к премьер-майору. А к полку, армии, самой системе и ситуации в целом.

– Девять, – продолжал считать доктор.

Как, ещё только девять? Спина уже горела адским пламенем, кожа лопнула, я чувствовал, как ползут струйки крови. Каждый шаг давался с трудом, но я шёл, потому что даже упасть мне не дадут, пока я в сознании. А если сознание потеряю – отольют водой и продолжат. Или того хуже – дадут немного отлежаться в лазарете, чтобы спина зажила, и уже потом выдадут оставшиеся шпицрутены.

А ведь ничего не предвещало. Я вообще не должен быть здесь.

Мы купались с друзьями в Волхове, я нырнул, ногу свело судорогой. Выплыл, с трудом, но выплыл, а когда выбрался на берег, рядом никого не оказалось. Никаких следов, даже дорога исчезла, только комары были те же самые. И я, в одних трусах посреди леса.

Покричал, походил, втайне надеясь, что это всё шутка. Оказалось, не шутка. Подступившую панику быстро загнал далеко внутрь, пошёл вниз по течению. Годы походов зря не пропали, ориентироваться на местности я умел.

А вот идти босиком по лесу – удовольствие сомнительное. И всё-таки через пару часов ходьбы, искусанный комарами, голодный и уставший, я вышел к деревне, которой здесь быть попросту не могло. Ни одного электрического столба, ни одного автомобиля на улице. Только избы-пятистенки, колодцы с журавлями и изгороди из жердей.

– Шестнадцать, – равнодушный голос доктора вырвал меня из тягостных воспоминаний.

Силы покидали меня с каждым ударом, а я ещё не дошёл даже до середины строя. Пришлось стиснуть зубы, удерживая внутри крики и проклятия, и шагать под барабанный бой, пробирающий до самых кишок.

В деревне… Я ненавидел доверять чужакам, но вынужден был обратиться к старосте. Вернее, сперва я окликнул мальчишку-пастуха, а он уже позвал тятьку. Хотя бы с вилами на меня не кинулись, и то ладно. Приняли с опаской, но православный крестик на груди немного их успокоил, так что меня накормили, напоили, и даже выдали ветхие портки с рубахой.

Утром я проснулся уже в рекрутской команде, забритый в солдаты вместо одного из деревенских. Рекрутёрам плевать, кто ты, лишь бы набрать нужное количество.

– Как зовут? – рыкнул здоровенный унтер.

– Василий, – хмуро ответил я. – Гусев.

– Откель будешь? – спросил унтер, когда писарь записал мои данные.

– Из Шадринска, – честно ответил я.

– Шадринский гусь, значит, – хохотнул писарь.

Унтер даже бровью не повёл, разглядывая меня, словно жеребчика на торге.

– Грамоту знаешь? – спросил унтер.

– Знаю, – ответил я.

– Читай, – ткнул он пальцем в потрёпанную книжицу.

– «Описание пехотнаго полковаго строю разделённого в три части со всеми нужными примечаниями», – чуть напрягшись от устаревшей орфографии, вслух прочитал я.

– Смерил его, Захарка? – спросил унтер.

– Два аршина и десять вершков, – ответил суетившийся рядом со мной солдат. – В гренадёры пойдёт!

– Не тебе решать, – оборвал его унтер.

Захарка в итоге ошибся, записали меня в третью мушкетёрскую роту первого батальона Троицкого пехотного полка.

Барабана я уже почти не слышал, гулкие удары доносились как сквозь густую пелену. Голос доктора тоже маячил где-то на грани сознания, я сначала считал вместе с ним, но потом сбился. Каждый шаг отдавался болью в исполосованной спине. Страшно представить, что бывает с человеком после тысячи шпицрутенов.

Ни один из сослуживцев не сжалился, не ударил слабее остальных. Били в полную силу, кто-то даже с оттягом. Унтер спереди тянул меня через строй, если я вдруг медлил, унтер сзади шёл, помогая мне подняться, если я вдруг оступался.

Перед моим лицом покачивался острый штык, и я вдруг ощутил соблазн покончить со всем этим унижением. Броситься вперёд, только и всего, умру быстро, от колотой раны, а не от заражения крови, которое неизбежно после стольких ударов по располосованной спине.

Но затем я увидел впереди вытянутое лошадиное лицо премьер-майора Рамзая, холёное, скучающее. Ненависть затопила меня багряной волной. Ну уж нет. Пока эта мразь дышит, я не имею права кончать всё таким образом. Секундная слабость прошла бесследно, ненависть придала мне сил.

К тем, кто порол меня, я не испытывал никаких чувств. Сложно ненавидеть часть механизма, это всё равно, что злиться на колёса и шестерни. А вот Матвей Лукич Рамзай – другое дело. Жестокий сукин сын, искренне считающий, что делает благое дело, вколачивает дисциплину и послушание нерадивым дебилам. И что по-другому с нижними чинами нельзя, что солдат понимает приказ, только если прибавить к нему зуботычину или оплеуху. Такие и в моём времени попадались, но там на них можно было найти управу. Здесь же офицер для простого солдата – царь и бог.

Меня сроду не пороли. Даже в далёком детстве, хотя ровесники, бывало, получали отцовским ремнём по заднице. И от этого наказание воспринималось ещё острее.

Я, взрослый человек с высшим образованием, уважаемый член трудового коллектива, призёр конкурса «Русский медвежонок», наказан за такую чушь, что и поверить сложно. Сложнее, чем поверить в перенос моего тела в восемнадцатый век, эпоху пера и шпаги.

А облака здесь красивые. Белые, кучевые, словно пуховые одеяла. С детства таких не видывал. Где-то в вышине, под самыми облаками, кружил ястреб, широко раскинув крылья. Красиво.

Барабан вдруг замолчал, унтер впереди остановился. Так резко, что я едва не напоролся на штык голым брюхом.

– Сто, – произнёс доктор, подходя ко мне и осматривая спину.

Я стоял, чуть пошатываясь, продолжая неотрывно смотреть на майора Рамзая. Полковой доктор сунул мне под нос нашатырный спирт, я скривился и отвернулся. Взгляд мой на мгновение встретился со взглядом Рамзая.

– Увести, – сухо распорядился майор.

Меня отвязали от ружья, подхватили под руки. Каждое движение причиняло острую боль, ноги едва держали. Если бы не чужая помощь, я бы рухнул наземь прямо там, где стоял.

Теперь я уже не шагал, теперь я еле волочил ноги.

– Всё, паря, всё, закончили с тобой, – забормотал в ухо знакомый голос унтера. – Ты, главное, зла на ребят не держи, все мы люди подневольные, все под Богом ходим…

Захотелось послать его к чёртовой матери, но я сумел исторгнуть из себя лишь невнятное бульканье.

– Да чего ты с ним возишься, – фыркнул другой унтер. – Кабы добрый кто был, а этот… Тьфу.

– Зря ты так, Федька, и этот пообтешется, – возразил первый. – Если экзекуцию переживёт.

– Да мне жена сильнее спину царапала… – со злостью выдавил я.

Оба расхохотались.

– Вишь, шутки шутит, значит, жить будет, – заключил второй, Федька, хотя мне приходилось называть его «господин сержант», даже несмотря на то, что возрастом я был старше него.

Первый, впрочем, был старше, если судить по виду, старше нас обоих, вместе взятых. Почти старик, и тем более удивительно было видеть его в чине капрала, а не фельдфебеля.

В званиях русской императорской армии я разбирался, если оставить за скобками всяких там «обер-квартирмейстеров» и «вице-фейерверкеров». И капрал примерно соответствовал младшему сержанту, командиру отделения. Тем страннее было видеть солдата с такой выслугой лет всего лишь капралом.

Два унтера тащили меня к бане. Я едва переставлял ноги, но всё же старался идти сам, а не висеть у них на руках, пусть даже это причиняло боль. Я давно привык полагаться только на себя, и эпизод с деревенским старостой только укрепил это мнение. Ей Богу, лучше бы стащил там какую-нибудь одежду и ушёл в Петербург. Там уже как-нибудь пропетлял бы, человек с мозгами всегда найдёт, как подняться. Но не в армии, где ценность твоих мозгов стремится к нулю, а всем старшим по званию нужно только одно – чтобы ты заткнулся и выполнял команды. За тебя уже другие всё подумали.

И от этого было ещё тяжелее. Отвык я от армейских порядков. А если сравнивать с той армией, в которой отслужил я, то я провёл год в пионерском лагере.

В холодную баню меня фактически занесли, а не завели, осторожно положили на полок. Осознавать, что эти же люди только что были соучастниками моего несправедливого наказания, было неприятно до тошноты.

Сержант ушёл, капрал остался со мной. Я лежал на полке, отвернувшись к стене и стиснув зубы. Капрал, которого все звали Иванычем, начал осторожно промывать мои раны.

– Ну-ну, паря, успокойся ты уже… – тихо сказал он. – Сам нарвался же, это ж надо, Рамзаю попасться…

Я не ответил. Зашипел только, когда спину пронзил очередной приступ боли от прикосновения холодной мокрой тряпки.

– Видно же, что не дурак, ну… – продолжал Иваныч, игнорируя любые мои реакции. – На, водички хоть попей.

Он сунул мне под нос деревянный ковшик. Толком попить я не сумел, зубы стучали по краю ковшика, меня знобило и трясло. В жизни так хреново себя не чувствовал. И что-то подсказывало мне, что будет только хуже.

Я даже не заметил, как отключился.

Очнулся уже в казарме, если можно назвать так избу, в которой квартировало наше капральство. Вокруг было темно, но я узнал место. Трудно не узнать, когда вокруг храпят так, что хоть иди на тигра охотиться.

– Поди ж ты, проснулся гусь, – послышался удивлённый голос Иваныча. – Ты спи, спи. Ночь на дворе.

Я снова погрузился в блаженное забытье. Снилось мне, что я иду по Невскому проспекту, протискиваясь через толпы туристов, а они внезапно достают из ниоткуда шпицрутены и гонятся за мной. Сон повторялся раз за разом, и каждый раз я просыпался в холодном поту.

Спина на второй день распухла, у меня поднялась температура, меня штормило в лихорадке. Боль стала моей постоянной спутницей, не прекращаясь ни на мгновение. Полковой доктор меня так ни разу и не навестил.

Зато Иваныч, что удивляло меня больше всего, так от меня и не отходил. Мазал мне спину какой-то жгучей мазью, поил водичкой, почти насильно кормил с ложечки. Аппетита не было.

Поначалу мне было неловко, стыдно. Потом я разозлился. Он уже несколько дней неотрывно торчал рядом, положив болт на остальную службу.

– Разрешите обратиться, господин капрал? Чего это вы со мной так возитесь-то? – спросил я в один момент.

Сомневаюсь, что ему было стыдно за то, что он подталкивал меня сзади, когда вёл через строй. Тут явно кроется что-то другое.

– Дурак ты, Васька. Умный, но дурак, – осклабился капрал. – Я думал, хоть розги из тебя дурь-то выбьют, ан нет, крепок лбом нынче солдат.

Захотелось выругаться, но я сдержался. За оскорбление старшего по званию можно нарваться на новую экзекуцию. Да и благодарность я всё-таки чувствовал, хоть и не понимал, зачем ему тратить на меня время.

– Ну вы просветите дурака, господин капрал, – процедил я.

– Подрастёшь – поймёшь, – усмехнулся он в седые усы.

– Так и помру дураком, значит, – проворчал я.

Капрал вытер пальцы тряпкой, бросил её на лавку, строго посмотрел на меня, лежащего на животе. Другие позы мне пока недоступны.

– Может, и помрёшь, – сказал он. – Но не от порки, спина у тебя чистая, без гноя, зарастёт быстро. А в первом же бою. Ты в роте давно?

Я попытался прикинуть. Но не успел.

– Давно. А в строю с тобой никто стоять не хочет, и в бой идти не хотят, – сказал Иваныч. – С задором тебя пороли, с огоньком. За дело пороли. И не за парик вовсе.

– Не понял… – тихо сказал я.

– Ты, барчук, не прикидывайся, – поморщился капрал. – Всё ты понял.

– Никакой я не барчук, – сказал я.

– Да плевать, кто ты там был, – сказал Иваныч. – Главное, что сейчас ты в моём капральстве. Ты сперва потерянный ходил, ну это со всеми рекрутами бывает, проходили, к этому с пониманием. Но всему же меру надо знать.

Я промолчал. Трудно спорить с голыми фактами, да и оправдываться я не собирался. После прибытия в полк я не жил, а существовал, как сомнамбула, на автомате. Вставал вместе со всеми, ел кашу из одного котла, занимался экзерцициями, ходил на работы. Если бы в восемнадцатом веке знали о депрессии, то, может, заметили бы её признаки. Я ни с кем не общался, не шутил, не играл в кости по вечерам. Меня преследовали самые нехорошие мысли, которые я старательно гнал прочь, и мне было просто не до вливания в коллектив.

А как говорится, если ты плюнешь в коллектив – он утрётся, но если коллектив плюнет в тебя – ты утонешь. Правило древнее, как мир.

– Вот и думай, Васька, головой, – назидательно сказал Иваныч. – А вожусь я с тобой, потому что и сам на твоём месте бывал. Были бы у тебя в роте побратимы, так они бы с тобой возились. Шутка ли, через строй пройтись…

– Спасибо тебе, Иваныч, – тихо сказал я.

– Ну вот, уже исправляешься, – усмехнулся он и вышел.

А я остался лежать на животе и думать, как встраиваться в этот мир. Порка меня словно пробудила ото сна, заставила переосмыслить происходящее. Потому что если я всё-таки хочу выжить, нужно осваиваться. Впитывать воинскую науку, как губка. Это я умел, да и прошлый опыт службы никуда не делся.

Значит, поставим себе цели и задачи на ближайшее время, хотя бы на лето тысяча семьсот пятьдесят шестого года. Оклематься от порки. Наладить отношения с коллективом роты. Не подохнуть от дизентерии или простуды.

А если более глобально… Эпоху я знал, по вершкам, но знал. Середина восемнадцатого века, Семилетняя война против Пруссии. Самое её начало, и в полку уже готовились к войне, пусть даже официально Россия её не объявила. Знаю, что закончится она взятием Берлина. Забавно даже, но у меня есть шанс взять Берлин раньше моего деда.

Я напряг все силы, чтобы слезть с лавки, встал, чувствуя, как лопается едва зажившая кожа. Исполосовали меня знатно, и майор Рамзай ещё за это ответит. Ей Богу, ответит.

Глава 2

Заживала спина долго, но всё-таки она зажила. А вот самолюбие кровоточило, не переставая.

Почти неделю я провёл, лёжа на животе, и поднимаясь только лишь для того, чтобы сходить до ветру. Затем понемногу стал включаться в жизнь.

Вся наша артель жила в одной избе, девять человек вместе со мной и Иванычем. Раньше я вообще не вникал в жизнь артели, пусть даже ел с ними из одного котла, а вот теперь всё переменилось. Хочешь не хочешь, а придётся с ними сосуществовать и взаимодействовать. И пусть первое впечатление я произвёл не самое лучшее, всё поправимо.

К ужину я вышел из избы, медленно, по стеночке. Спина ещё болела, и я даже рубахи надеть не мог, но лучше не затягивать с налаживанием отношений. Как только я восстановлюсь, начнётся беспрерывный круговорот муштры, и мне просто станет не до того.

Артель как раз расположилась на ужин вокруг костра. Оглушительно стрекотали кузнечики, дневная жара сменилась прохладой. Солнце понемногу садилось.

– Вы гляньте, какой гусь выпорхнул, – ухмыльнулся один из сослуживцев, Сенька, молодой румяный парень. – Медленно и величаво, аки не гусь, а лебедь белая!

Трое парней засмеялись, остальные молча продолжили ужинать. Иваныча не было, он умчался по каким-то капральским делам.

– Посмотрел бы я на тебя, Сенька, как бы ты выпорхнул, – проворчал Григорий, мрачный мужик с ледяным взглядом и мозолистыми руками.

– А я на шпицрутены не напрашивался, – парировал Сенька. – И не собираюсь.

– Не зарекался бы ты, – сказал Андрейка Косой, на мгновение отрываясь от гречневой каши. Прозвище своё он заслужил не на пустом месте, левый глаз у него сильно косил в сторону.

Я не знал, с какой стороны подступиться к костру, но мою заминку восприняли по-своему.

– Ты садись, Гусев, чего стоять-то, – сказал Кирилл, ещё один новобранец, паренёк с большими телячьими глазами, пододвигаясь чуть в сторону.

– А он небось брезгует, – проворчал Никифор, взъерошенный юркий мужичок.

– Не из брезгливых, – ответил я, осторожно усаживаясь между Кириллом и Трифоном, большим и добродушным парнем, способным завязать подкову в узелок.

Спину немедленно прострелило болью, но я лишь едва поморщился. В глазах Андрейки и Григория читалось молчаливое одобрение, у Сеньки с Никифором блестели смешливые искорки. Кирилл искренне мне сочувствовал, Трифону было абсолютно плевать. Последний из артели, маленький Егорка, новобранец, пришедший со мной в одной партии рекрутов, меня почему-то боялся, не смея даже заговорить в моём присутствии.

Я выскреб из котла немного гречневой каши, начал медленно есть. Люди в артели подобрались самых разных возрастов, но происхождение почти у всех было крестьянское. Один только Кирилл был, кажется, из мещан, да по Григорию чувствовалось, что пахать ему не приходилось, а вот все остальные были от сохи. Даже в моём времени культурная пропасть между мной и каким-нибудь деревенским лоботрясом могла быть огромной. Здесь она становилась почти неодолимой. Я перебирал в мыслях темы, на которые мог бы поговорить, нащупать точки соприкосновения с ними, желательно, со всеми разом, и не находил ни одной.

Выручил меня Кирилл.

– Слушай, Гусев… А больно было? – спросил он.

– Нет, щекотно, – машинально огрызнулся я, но быстро спохватился. – Больно, конечно. На одной злости только и дошёл. На Рамзая смотрел и шёл.

– Майор у нас, конечно, тот ещё мерзавец, – вздохнул Никифор. – Ему только повод дай…

– Да он и без повода может, – вставил Григорий.

На какое-то время все принялись перемывать кости премьер-майору Рамзаю. Старших по званию тут не было, все были на равных, так что спокойно делились историями и сплетнями про нашего командира батальона.

В какой-то момент я поймал себя на мысли, что хочу поделиться с ними историей про нашего зампотеха, который бил своего канцеляра шнуром от принтера и заставлял отжиматься за каждую ошибку в документе. У меня таких историй набрался бы целый вагон, но их нельзя ни рассказать, ни даже адаптировать под текущие реалии. Для всех здесь я – такой же новобранец, зелёный рекрут.

– Вы уж, братцы, простите меня, если что не так, – сказал я. – Я ведь, пожалуй, как в другой мир попал.

Ни слова неправды.

– Да что уж там, мы с пониманием, – махнул рукой Сенька.

– Все поначалу смурные ходят, – пожал плечами Григорий. – Вон, Трифон только сразу освоился, и то без подзатыльников не обошлось.

– А я чё? – пробасил Трифон.

– Барчуку-то, наверное, вообще тяжко, – сказал Сенька. – Это ж получается, полжизни сперва приёмы-этикеты, а потом раз! И в армию шагом марш, равняйсь, смирно!

– Да не барчук я, – вздохнул я.

Не поверили, видно было по глазам.

– Ну, незаконорожденный, какая разница? – сказал Сенька. – Ты руки-то свои видел? Тяжелее пера небось и не поднимал ничего. Грамотный, опять же.

На недостаток физической подготовки я не жаловался, да и по габаритам был, наверное, в первой тройке после Трифона и Григория, но Сенька, похоже, имел в виду вовсе не физическую силу. Я посмотрел на свои ладони.

– Руки как руки, – пробормотал я.

– Спина заживёт твоя, на кулачках побьёмся. Интересно, – произнёс Григорий.

– Да ну тебя, Гусев, – фыркнул Сенька. – Не хочешь, не признавайся. Всё равно не скроешь ведь. Из другого ты теста, Василий, не знаю, как тебя по батюшке.

– Да отцепись ты от него, Сенька, – сказал Никифор. – Человек пришёл, повинился, а ты опять ему бередишь. Я вот тоже думал, помру в этой армии. Орут все, по голове бьют, слова незнакомые сплошь. А потом ничего, освоился. Жить можно.

Мне вдруг подумалось, что несмотря на разделяющие нас двести пятьдесят лет и огромную культурную пропасть, мои сослуживцы, в общем-то, неплохие люди. И их тоже можно понять. Я вспомнил, как после прибытия в полк они подходили знакомиться, пытались найти ко мне подход и так, и этак. Но я настолько был погружён в себя и собственные страдания, что все попытки наладить контакт проигнорировал и оборвал. И очень зря.

– Вы это… Если кому помощь нужна с грамотой, обращайтесь, – сказал я. – Письмо там написать, или прошение составить. Чем смогу, помогу.

– Добре… – крякнул Григорий. – А то в нашем капральстве только Прошка Семёнов грамоту знает, за каждую бумажку деньгу норовит содрать, паскуда…

Может, и мне стоило брать за это деньги. Должен же мне, наконец, пригодиться диплом о высшем образовании.

– Вам за так помогу, – сказал я. – А если кто чужой, то за деньгу. Только я расценок не знаю, что почём.

– Ну вот ты сам сказал, что за деньгу, за полкопейки, значит. Прошка полторы копейки берёт, – подал голос Андрейка Косой.

– Годится. Вы и в роте скажите насчёт меня, что помочь готов. Полкопейки мне за работу, полкопейки тому, кто желающего приведёт, – сказал я.

Демпинговать, пожалуй, не совсем честно и правильно, но и Прошка, видимо, долго пользовался своим монопольным преимуществом. Ничего, потерпит.

Никифор аж в ладоши хлопнул.

– Я тебе хоть сейчас приведу, – потирая руки, сказал он.

Я рассмеялся.

– Дай ты мне хоть кашу доесть. Да и какой из меня сейчас писарь, я руками-то едва шевелю, – сказал я.

– И то верно… – сказал он. – Ну, как готов будешь, дай знать.

Я кивнул. Карьера писаря, тем более, ротного писаря, меня ничуть не прельщала. Это только на первый взгляд кажется отличной возможностью ничего не делать. Сидеть в тёплом кабинете, пока все остальные чеканят шаг на плацу или воюют с одуванчиками с помощью штыковой лопаты. Есть и обратная сторона медали. Нашего писаря в роте звали Енотом. Исключительно потому, что под глазами у него от жесточайшего недосыпа постоянно красовались синяки.

Так что грамотность свою можно использовать только для временного и нерегулярного заработка. Жалование у солдата мизерное, и без дополнительных источников дохода тут не протянуть. А если учесть, что из солдатского жалования ещё и вычитается стоимость амуниции и мундира, то протянуть на него можно только ноги.

– Ты, кстати, играешь? – спросил вдруг меня Никифор, ловким движением извлекая откуда-то игральные кости. – Видел я, как ты на меня вечерами смотрел. Ждал всё, подойдёшь или нет.

Я поморщился и сглотнул, в горле тотчас же пересохло. Соблазн… Большой соблазн, которому не хотелось поддаваться, но который казался таким незначительным и пустяковым.

– Ты не тушуйся, знаю я, что ты гол, как сокол, – добавил Никифор. – На интерес сыграли бы, а?

– Н-нет, откажусь, пожалуй, – выдавил я.

Знал бы он, сколько я в своё время спустил на ставки… Бывали и крупные выигрыши, и страшные проигрыши, но в конце концов я дал слово, что больше к азартным играм не притронусь, и пока слово удавалось держать. Вышел в ноль, Господь уберёг, но нервов мне это стоило целую кучу.

– Ну и зря, – подкидывая кости в руке, сказал Никифор. – Хочешь в полку вес иметь – надо в кости, значит-с, ловко играть.

– Это точно, – сказал Сенька. – А средь офицеров больше карты в ходу. Вот было дело, поручик Ефимов наш, сел с гвардейцами в карты играть. Когда полковую казну вёз.

Артель расхохоталась, представляя, что сталось с полковой казной.

– А если кто не игрок? – осторожно спросил я.

– Тогда какой с него прок? – усмехнулся Никифор, и все снова рассмеялись.

– Таким с продвижением сложнее, – пояснил Кирилл. – Оно ведь как сказывают… Одна игра с полковником может больше дать, чем год безупречной службы.

– Да, да, точно, – закивали все.

Немного посидели, вспоминая истории про игру, и мне тоже нашлось бы, что рассказать, но я держал язык за зубами. Вряд ли они бы поняли мой рассказ про винстрик в тринадцать сыгравших ставок.

– Егорка! Ты, может, сыграть желаешь? – осклабился Никифор.

– Ему папенька не велел, – ухмыльнулся Сенька.

– Не буду. Отец не велел, – насупился Егорка.

– Так тебе теперь Иваныч вместо отца родного! – воскликнул Никифор. – А он сам… Тот ещё жук, я тебе скажу!

– А ну-ка, скажи, – послышался из темноты голос Иваныча. – Да погромчей, туговат я на ухо стал.

Никифор едва заметным движением убрал кости в карман.

– Я говорю, Тимофей Иваныч нам всем заместо отца родного, – паскудно улыбнулся Никифор.

– Ну-ну… – хмыкнул капрал, усаживаясь к костру.

Пришлось ещё немного подвинуться, и в этот раз потеснились все, а не только Кирилл. Капрала артель уважала, это было заметно. Кто-то даже побаивался, и это тоже было видно.

– Ну, какие новости, Иваныч? – спросил Григорий.

– Да какие новости, по-старому всё, – отмахнулся Иваныч, извлекая из-за голенища деревянную ложку. – Ждём, когда полкан вернётся. Там видно будет. Авось и обойдётся в этом году.

– Что обойдётся? – не утерпел я.

Иваныч скользнул по мне цепким взглядом, едва заметно кивнул собственным мыслям, словно одобряя моё появление у костра, вернулся к котелку с кашей, игнорируя вопрос.

– Знамо что, война, конечно! – вместо него ответил Сенька.

– Не обойдётся, – мрачно заметил Григорий. – Мне одна баба сказала…

– Больше баб слушай… – насмешливо фыркнул Сенька.

Иваныч резко стукнул балагура ложкой по лбу, да так, что тот ойкнул и схватился за голову.

– Ты говори, Гриша, говори, – сказал капрал.

Григорий кинул на того благодарный взгляд и продолжил.

– Маркитантка… Настасья которая, – сказал он.

– Стерва, – буркнул Косой.

– Она, дескать, у купцов слыхала, что пруссаки к войне готовятся, – невозмутимо продолжил Григорий. – Скупают, мол, и порох, и дёготь, и сукно на мундиры, и всё подряд, да так, будто в последний раз.

– Зато мы, млять, без порток сидим, – вдруг пробасил Трифон. – Ни зелья порохового, ни башмаков добрых.

Все покосились на него так, словно эти слова изрёк пылающий куст. А я молча думал, что маркитантка права, и война скоро прогремит по всей Европе. Да что там Европе, по всему миру, потому что боевые действия будут идти не только на этом континенте.

Что у нас там… Июль, август… В этом году Пруссия и нападёт. Не на Россию, конечно, и не ровно в четыре часа. Нападёт на кого-то из союзников России, и Россия вынуждена будет вмешаться, отправить войска.

Главное, что я помнил об этой войне, так это то, что закончится она совершенно идиотским образом. Россия возьмёт Берлин, разгромит Фридриха Великого, считавшегося непобедимым. А потом императрица Елизавета скончается, и её наследник, Пётр под номером три, по доброте душевной вернёт все русские завоевания Фридриху. Лично бы помог затянуть на его шее гвардейский шарфик, да потуже.

От осознания этого факта становилось ещё тоскливее. Ладно, риск погибнуть на войне, хрен с ним, раз уж я сюда попал, в это время и в этот полк, нечего слёзы лить. Но до чего же, сука, обидно понимать, что даже если я погибну, это будет абсолютно зря, потому что какой-то дебиловатый фанат прусских солдатиков из личной симпатии сольёт все достижения русского оружия. Кажется, это он говорил, что лучше быть прусским полковником, чем русским императором.

– Ну, братцы, будет или не будет война, пущай без нас решают, – сказал Иваныч. – Наше дело маленькое. Шагать да копать.

– А стрелять? – не удержался от вопроса Егорка.

Бывалые солдаты рассмеялись, новобранцы причины смеха не поняли.

– А это если до стрельбы дойдёт, – на полном серьёзе сказал капрал. – И ты если дойдёшь. Вот у вас из рекрутской команды в полк все дошли?

– Н-нет… – растерялся Егорка. – Один сбежал по дороге, другой помер с чего-то…

– Вот и на войну так же, – сказал Иваныч. – Почти.

Что я знал точно про войны этой эпохи, так это то, что боевой понос, сиречь, дизентерия с холерой, убили больше людей, чем самые кровопролитные сражения. Ну и прочие «болезни грязных рук». Я-то за своей гигиеной следил, даже в самые мрачные моменты, и это, кстати, было ещё одним доказательством артельной версии моего происхождения. У местных-то в порядке вещей было вытереть ложку краем исподней рубахи или устроить отхожее место поблизости от источника воды, не говоря уже о каких-то мелочах. Вот меня и посчитали брезгливым барчуком, хотя я всего лишь соблюдал элементарные правила гигиены. Которые даже не всякий офицер соблюдал.

– Значит так… Котёл – надраить. В порядок себя привести. Трифон, ты в караул завтра, помнишь? Никифор, до отбоя сходи в первую роту, тебя там ждут сегодня, ты знаешь зачем, – начал отрывисто раздавать указания Иваныч. – Гусев…

– Я, – машинально откликнулся я, понемногу вспоминая армию и вбитые на подкорку рефлексы.

– С завтрашнего дня – в строю, – распорядился капрал. – Хватит тебе отдыха.

– Так я даже рубаху надеть не могу! – воскликнул я.

– Смоги, к костру же смог выйти, – фыркнул Иваныч. – И всё остальное смоги, завтра чтобы был одет по форме, как все. Штиблеты начистить, перевязь отбелить, пряжки чтоб сверкали, понял?

– Так точно, понял, – сказал я.

Настроение снова опустилось ниже плинтуса, неделя безделья хоть и успела мне порядком надоесть, возвращение к муштре и унтерским придиркам точно было не лучше.

– Не вешать нос! – рыкнул Иваныч. – Вон, Егорка тебе поможет.

– Егорке бы кто помог, – усмехнулся Сенька.

– А ты, значит, Егорке поможешь, – осадил его капрал.

Солдатская взаимовыручка, значит. Помню, как мы до трёх часов ночи стояли вдоль взлётки в казарме накануне смотра, и ждали, пока один из наших сослуживцев сумеет наконец пришить бирку на фляжку двумя ровными стежками. Он так и не сумел. Пришлось его выручать, показать, как надо.