Текст книги "Рекрутъ (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

– Рядовой Троицкого пехотного полка, третьей ро…

– Отставить! – рыкнул он. – Нормально отвечай, не придуривайся. Я, думаешь, слепой?

– Никак нет, ваше благородие, не слепой, – сказал я.

– Вот и отвечай, – упрямо потребовал капитан.

Я помолчал, раздумывая над ответом. Правду сказать нельзя, лгать в глаза командиру – тоже. Да и я капитана зауважал.

– Книжки читал, вашбродь, – честно признался я. – Там и нахватался всякого знания полезного. Дядька мне всякое подсовывал, и по медицине, и по истории, и по механике.

– Ну, допустим… – прищурился он. – Только на вопрос ты не ответил. Не об этом я спрашивал.

– Гусев, Василий Петрович, из города Шадринска… Оренбургской губернии, – сказал я. – Полных лет… Тридцать семь? Роду простого. Более сказать-то и нечего.

Далевский только махнул рукой, признавая бесполезность своего вопроса. Я даже на исповеди-то всей правды не сказал, а тут – тем более не скажу.

– Нечего так нечего, воля твоя. Рапорт по вчерашним событиям я подал, ночью ещё, с оказией, и о тебе там отдельно сказано, – капитан устроился поудобнее на своём ложе и посмотрел уже иначе, по-деловому. – Что строй ты собрал, что драгунов отразил, что меня выручил. Клеркер от себя тоже там приписал чего-то, по-учёному, я половины не понял, но вроде отзывается лестно. А главное – Румянцев. Сам генерал-майор тобой интересовался, через адъютанта, мол, кто это там у троицких такой богатырь. Так что, братец, готовься, интересуются тобой. А в армии это может как добром обернуться, так и худом. За такое дело, по-хорошему, орден полагается, да рядовых орденами не жалуют. Но что в моей власти, то я отписал, а дальше уже пусть решают.

– Понял, ваше благородие, – кивнул я.

– Понял он… – передразнил Далевский и откинулся назад на солому. – А Никодима жаль. Хороший был парень.

– Так точно, ваше благородие, – сказал я.

– Ступай, – сказал он.

У выхода меня перехватил подпоручик Клеркер, сияющий, как медный котелок. Он долго восторгался моей находчивостью и хладнокровием в бою, упоминал македонскую фалангу, поданный командиру батальона рапорт, в котором подробно описал мой подвиг, и вообще растекался мыслью по древу так, что я половину сказанного пропускал мимо ушей. Меня больше заботил котелок с утренней кашей, артель как раз собиралась завтракать, и я рисковал остаться без своей порции, если задержусь ещё хоть немного.

Я кое-как отделался от говорливого подпоручика, клятвенно пообещав зайти к нему как-нибудь в другой раз, и направился к артельному костру, но не успел сделать и двадцати шагов, как передо мной вырос прапорщик из штабных, чистенький и торопливый.

– Ты Гусев? Третьей роты? – спросил он.

– Так точно… – хмыкнул я.

– К его высокоблагородию господину полковнику. Немедля, – не терпящим возражений тоном произнёс прапорщик, по всей видимости, один из адъютантов.

Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, в полной уверенности, что я шагаю следом. Я и шагал. Простых смертных обычно к командиру полка не дёргают, и от костра на меня глазела вся артель. Иваныч тревожно, остальные удивлённо. Сенька замер с ложкой в руке, Трифон растерянно хлопал ресницами, Егорка таращил глаза и шмыгал носом. Ну, тут либо грудь в крестах, либо голова в кустах, третьего не дано.

Полковничий шатёр стоял на пригорке, большой и пышный, как всё, что относилось к Петру Петровичу Бессонову, известному любителю роскоши. У входа стояли двое часовых, из первой роты, обоих я знал. Кивнул в знак приветствия, часовые только моргнули, продолжая смотреть сквозь меня, будто меня и не существовало.

Из-за полога глухо доносились несколько голосов, первый – усталый бас полковника. А другой я узнал бы из тысячи, это был голос моего командира батальона, премьер-майора Рамзая.

Зачем его высокоблагородию вдруг понадобился простой рядовой, я даже и понятия не имел. Но точно знал, что просто так полковники рядовых не вызывают, мы вращаемся в разных космических сферах, в разных кругах. Вызывают либо награждать, либо ломать. А иногда и то, и другое разом.

Перед пологом я задержался на долю секунды, чувствуя, как внутри нарастает тревога, словно я собирался шагнуть в логово тигра. Ладно, отыгрываем дурачка, вид лихой и придурковатый, как положено хорошему солдату. С Далевским не прокатило, а вот с этими господами должно.

Я одёрнул кафтан, поправил шляпу, ремень, стряхнул пыль со штиблет. И шагнул под полог.

Глава 26

В полковничьем шатре сидели четверо. Его высокоблагородие полковник Бессонов, подполковник Мейендорф и оба майора, Морозкин и Рамзай.

– Ваше высокоблагородие, рядовой Гусев по вашему приказанию прибыл! – выпалил я, тараща глаза на больших начальников.

Эти четверо даже после сражения выглядели щеголями, особенно полковник. Мундиры с золотым шитьём, белоснежные букли, перстни с самоцветами на пальцах. Мейендорф и майоры выглядели чуть скромнее, но тоже следили за собой даже в условиях похода. Хорошо, когда у тебя есть денщик, а то и не один.

– Вот ты какой, значит, Гусев, – пробасил Бессонов.

Стало даже интересно, какой. Я понемногу становился широко известным в узких кругах, и это с одной стороны, льстило, а с другой – тревожило. Не хотел же высовываться… Надо было держаться подальше от начальства, а тут уже и сам генерал-майор на мою скромную персону обратил внимание. Готов спорить, вызвали меня именно по этой причине.

Полковник разглядывал меня, точно на строевом смотре, а я стоял, вытянувшись смирно, как истукан. Рамзай увлечённо разглядывал собственные ногти, Мейендорф лениво просматривал какие-то рапорты. Морозкин дремал в кресле. Для них, значит, ничего выдающегося, иначе меня разглядывали бы все четверо.

– Не первый раз ведь уже мне про тебя докладывают, – хмыкнул полковник.

Рамзай поднял на меня равнодушный змеиный взгляд, посмотрел на командира, вернулся к созерцанию маникюра. Готов спорить, в тех докладах не содержалось ни одного доброго словечка.

Я благоразумно помалкивал, прекрасно зная, что лучше молчать, пока его высокоблагородие не спросит напрямую. Меня сюда не для светских бесед вызвали.

– Ты, Гусев, злостный нарушитель дисциплины, – заявил вдруг полковник. – То в городе душегубствуешь, то со старшими по званию пререкаешься.

– Поротый, – вставил Рамзай, не отрываясь от своего занятия.

Я стиснул зубы и тихонько выдохнул, чувствуя, как поднимается внутри горячая волна ненависти. Не только к господину премьер-майору. Ко всему офицерскому сословию разом, к тем, кто держит нижние чины за бесправную и бессловесную скотину. К тем, кто со своими лошадьми и борзыми обращается лучше, чем с подчинёнными, к тем, кто сам – дуб дубом, но свято верит в собственное превосходство.

– Поротый, – кивнул Бессонов и поднял толстый палец. – И субординацию в бою грубо нарушил, заместо унтер-офицера приказы отдавая.

– Виноват, ваше высокоблагородие! – гаркнул я.

Формально он был даже прав. Там был Иваныч, там был Климов. Были офицеры. Другое дело, если бы никого из офицеров и унтеров там не было. Но они были, и приказы должны были отдавать они. Я просто их опередил, и никто не стал возражать, потому что мой приказ был самым верным решением в той ситуации.

– Не должен простой солдат на поле боя приказы горланить, – сказал Бессонов. – Неловкие, понимаешь, ситуации возникают, когда его превосходительство генерал-майор спрашивает, кто это у вас такой горластый в полку.

Я промолчал. В пылу сражения об этом даже и не думаешь, там голова занята совсем другими вещами, более важными и нужными. Например, как бы остаться в живых.

Вот тебе и лестные рапорты. Мнение ротного и субалтернов никого не интересует.

– Что думаете, Феликс Казимирович? – спросил командир, поворачиваясь к подполковнику.

Подполковник впервые за всё время посмотрел на меня, почти равнодушно.

– Думаю… – проскрипел Мейендорф. – Надобно этого солдата поощрить. Капитан Далевский попусту болтать не станет. Его превосходительство генерал-майор, опять же, отметил…

Служи, дурачок, получишь значок. Хотя нет, тут даже значков для нижних чинов пока не придумали. Максимум, на который я мог бы рассчитывать, это лишняя чарка водки и благодарность перед строем.

– В капралы произвести. Задним числом, – якобы продолжая дремать, произнёс секунд-майор Морозкин. – Тогда и его превосходительство нам ничего не скажет за то, что у нас рядовой в бою командовал. Да и заслужил он.

Рамзай поморщился, как от приступа зубной боли.

– Вот как? – хмыкнул полковник. – Ловко придумано, Илья Владимирович. А есть за что? Задним-то числом?

– За гусар, – холодно процедил Рамзай. – Мне Далевский докладывал, фуражиров прикрыли тогда.

Я не верил своим ушам.

– Жирно, в капралы-то за гусар… А, чёрт с ним, – поморщился Бессонов. – Пишите представление.

Рамзай снова поднял на меня тяжёлый взгляд. Я посмотрел на него, без всяких слов понимая, что он хочет донести. Рано, мол, радуешься. Я за тобой слежу.

Я и не радовался. Офицеры, очевидно, мутили какую-то схему со мной в главной роли, не спрашивая моего мнения. Прикрывали свои задницы.

Подполковник Мейендорф лично написал приказ о моём производстве в капральский чин, полковник Бессонов подмахнул его, даже не читая.

Вот так здесь всё и решается, никаких тебе комиссий, экзаменов, согласований по инстанциям. Подпись, ещё подпись, щепоть песка на чернила, чтобы подсохли, и в полку одним капралом больше.

– Всё, капрал, ступай, – взмахнул пухлой рукой Бессонов, словно отгонял назойливую муху. – Больше поперёк начальства не лезь. Государыне служи, как служил. Галуны, если что, недолго сорвать.

– Рад стараться, ваше высокоблагородие! – гаркнул я так, что поморщились все четверо.

Пусть морщатся. Я развернулся через левое плечо, вышел вон строевым шагом, чувствуя спиной тяжёлый ледяной взгляд премьер-майора.

Выйдя из палатки, я остановился рядом с часовыми, тяжело вздохнул, стянул шляпу и запустил пятерню в волосы, с самого утра напудренные мелом. Парик мне уже не требовался, косицу я заплетал из собственных волос, как бывалые, но на жаре уставная причёска всё равно ужасно чесалась и прела. Грубое нарушение формы одежды и внешнего вида, наглое, на пороге командирского шатра, но мне было плевать. Я теперь капрал. Надо же.

Приказ огласили на следующий день, перед строем. Капитан Далевский читал звучно, хорошо поставленным голосом, точно дьякон. За храбрость, проявленную при отражении атаки неприятельских гусар, производится в капральский чин, и так далее и всё в таком духе. Задним числом, как и обещали, чтобы под Гросс-Егерсдорфом команды горланил уже не наглый рядовой, а полноправный унтер-офицер, и его превосходительству было что предъявить. Руководствовались не желанием поощрить находчивого солдата, а вечным принципом «как бы чего не вышло», и оттого производство в капралы ощущалось мне не вполне справедливым, хотя по совокупности заслуг хватало с лихвой.

– Рота! – рявкнул Климов. – Капралу Гусеву – ура!

Рота гаркнула, вразнобой, но от всей души. Вот это уже было приятно.

Потом Далевский объявил благодарность, это уже не за гусар, а за проявленное усердие и храбрость в бою. И чарку водки сверх положенного тоже выдали, не зажали, короче говоря, за свои фокусы я ухитрился получить полный набор доступных нижнему чину наград. Вот уж точно – грудь в крестах.

Фельдфебель, правда, тут же испортил момент триумфа, подойдя ко мне и ткнув меня в грудь пальцем.

– Капрал Гусев! – хмыкнул он. – Не смотри, что галуном обзавёлся, спуску всё равно не дам. Спрашивать буду как должно, понял? И не только за тебя, а ещё и за капральство!

– Так точно, господин фельдфебель, понял! – ответил я.

С капральством вот не всё было ясно. В нашей роте было четыре капральства, и вакантных мест попросту не было, так что не совсем понятно было, за какое капральство мне придётся отвечать. Иваныч, хоть и стар, на пенсию пока не собирался. Большим начальникам на это было наплевать с высокой колокольни, это всё осталось на откуп Далевскому.

Вечером, впрочем, всё прояснилось. Ротный писарь внёс меня в списки, вывел скрипучим пером «капралъ Василий Гусевъ» на том же месте, где я и значился. Значит, останусь в своей артели.

Артель встретила эту новость так, словно это их самих произвели в унтер-офицеры.

– Ну всё, братцы, пропали мы… Начнёт нас Васька по артикулу гонять, шапку перед унтер-офицером ломать придётся… – наигранно вздохнул Сенька.

– А ну, отставить разговорчики! – рыкнул я своим самым страшным голосом, и Сенька первым заржал во весь голос, а потом и все остальные.

– А мне теперь Прошка двугривенный должен! – заявил Никифор. – Я с ним ещё в Мемеле поспорил, что тебя в чине повысят, а он говорил, что опять выпорют!

Я рассмеялся, но мысленно зарубку себе поставил. Недоброжелателей у меня тоже хватает, и кое-кому столь быстрый взлёт может показаться нечестным. Так что палки в колёса будут совать со всем усердием обиженных и оскорблённых.

Трифон вместо поздравления хлопнул меня по плечу, широко улыбаясь, и мне стоило огромных усилий просто удержать равновесие. Григорий прищурился, улыбнулся и кивнул, мол, не зазнавайся. Кирилл вслух посчитал капральскую прибавку к жалованию, количество новых обязанностей и покачал головой, мол, никакого прибытка, одна морока.

Иваныч подошёл последним. Пригладил усы, пряча в них усмешку.

– Что же вы, господин капрал, галуны-то не пришили себе ещё? Нарушаете форму одежды? – ехидно поинтересовался он.

– Нарушаю, господин капрал, нету галунов, – признался я.

– Ну ничего, купишь, – ухмыльнулся он.

А я уже раскатал губу, что он отдаст мне из своих запасов. Или что его произвели в сержанты и он отдаст мне свои старые, как это практиковалось у нас на срочке, когда тряпочные погоны переходили по наследству от одного к другому.

– Богато живём, два капрала в одной артели, – усаживаясь к костру, произнёс Иваныч. – Ровня, выходит…

– Да какая ровня, Тимофей Иваныч, – честно сказал я. – Ты же капралом был, когда я ещё пелёнки пачкал.

– По чину ровня, а опыт наживёшь, – махнул он рукой. – Галуны с умом носи, с честью. Да смотри нос не задирай, хотя… Ты и сам знаешь, Василий Петрович.

Петрович… Опять это отчество, будь оно неладно. У костров уже опять шептались. Кое-что даже удалось подслушать ненароком, когда я проходил мимо чужого костра ночью.

– … поротый же он! А таких и благодарностью-то обходят, а тут в капралы, р-раз, и на тебе! Неспроста, понял? – жарко шептал чей-то голос в темноте. – Соображать надо. Петрович же он, не Путятич. Про Румянцева, вон, не зря тоже болтают, чьих он кровей, и государыня ему благоволит, а как брату единокровному не благоволить? Порода-то издали видна будет, сразу…

Я прошёл мимо, не сбавляя шага и не поворачивая головы. Слух, притихший было после Мемеля, теперь снова пополз, с новой силой, понятно почему. Новый чин, и даже не ефрейторский, а сразу капральский – это тебе не фунт изюму. Всё сходилось к одному, и стройную теорию, родившуюся из солдатских слухов, не разрушить уже было ничем. Я и не пытался, буду опровергать – будет только хуже. Так что я игнорировал сплетни, не забывая, впрочем, и о том, что Тайная канцелярия тоже может заинтересоваться этим слухом. Всерьёз. И спрашивать там будут на дыбе, и никакие галуны не спасут.

Эту ночь я тоже лежал без сна. Лежал и думал, тиская в кулаке ладанку с запрятанными там бумагами. Девяностый псалом, написанный по слогам, и кое-что гораздо более опасное. Выписки с доказательствами казнокрадства в роте. Пускать эти выписки в ход… Нет, рано, совершенно точно рано, толку не будет. Пусть даже я уже не бесправный рядовой, но недалеко от него ушёл, и моё слово против офицерского ничего не стоит.

Бумага терпит всё, и ждать умеет, значит, и я подожду. Никодим, земля ему пухом, прикрывал меня даже с того света, его ладанка хранила секрет лучше любого тайника. Никому и в голову не придёт залезать в солдатскую ладанку.

Армия же стояла неподалёку от Гросс-Егерсдорфа. День, другой, третий. Хоронили мертвецов, свозили раненых, в лазаретах, сказывали, началась ещё одна эпидемия, на этот раз оспа. А у солдатских костров болтали про Кенигсберг. Дорога на столицу Пруссии открыта, Левальд побит, нужно только поднажать, и вся Восточная Пруссия упадёт нам в руки, точно спелое яблоко, но… Армия стояла.

На шестой день тронулись, вперёд, к Велау, в обход, и все повеселели, наконец-то идём добивать, но Левальд боя не принял, снялся и отошёл, а мы ещё день шли по следу тяжёлой неповоротливой колонной.

А потом пришёл приказ.

Армия поворачивала, обратно за Прегель и дальше к Неману, к магазинам. Слово «отступление» в приказе не звучало, но по сути всё это и было отступлением. Орки не отступают, они атакуют в противоположном направлении.

Роты гудели, как разворошённый улей. Побили, мол, пруссака, а теперь драпаем. Генералы опять лево-право перепутали, и всё в таком духе.

– Разговорчики отставить! – рычал Климов, но было видно, что он и сам растерян.

Некоторые даже надеялись, что наверху образумятся, прикажут повернуть на Кенигсберг. Не образумились.

Я в эти разговоры не встревал, но и не пресекал, молча шагал по пыльным прусским дорогам, ощущая на себе, как победа превращается в стратегическое поражение. Я знал, что всё этим кончится, но всё равно мне было не по себе. Это странное отступление, формально обусловленное начинающимся голодом и проблемами с логистикой, на самом деле было результатом дворцовых интриг, и про такое я не желал говорить даже с самыми близкими.

Сказывали, государыня больна, совсем плоха, и вот-вот отойдёт, а значит, престол унаследует Карл Петер Ульрих Гольштейн-Готторпский, он же – будущий император Пётр III, а если захватим Пруссию сейчас, на которую наследник едва ли не молится, можно серьёзно навредить своему положению. Вот Апраксин и не рисковал, и генеральное сражение, наша виктория при Гросс-Егерсдорфе, у него вышло совершенно случайно.

Мог ли я тут что-нибудь переменить? Очень вряд ли. Ну пойду я к фельдмаршальской ставке, ну доложусь, что из будущего и знаю весь прикуп. Что отступать нельзя. В лучшем случае посмеются, в худшем – дыба, кандалы, монастырское покаяние в одиночной келье. В своём нынешнем положении я всё ещё не мог ничего сделать, я был песчинкой в жерновах истории, значит, надо карабкаться выше, туда, где моё слово уже будет что-то значить.

Не пройдёт и полугода, и Кенигсберг сам, без единого выстрела, присягнёт на верность матушке-императрице. Апраксина арестуют, командовать армией назначат кого-то другого, и новый командир снова поведёт нас в эти места, завоёвывать обратно то, что уже было нашим. Снова платить кровавую цену за каждую пядь земли.

Отход нашей армии быстро перестал притворяться простым манёвром и стал отступлением. Зарядили дожди, дороги раскисли, обозы снова вязли по самую ступицу, и хоть теперь мне не нужно было вытягивать тяжёлые фуры своими руками, легче от этого не становилось. Виктория теперь казалась чем-то нереальным, будто её и не было вовсе.

Ещё и пруссаки висли на хвосте, то и дело накатывая на наши казачьи разъезды. Нагло, как волки, преследующие добычу.

На одном из привалов вдоль колонны проехал премьер-майор Рамзай. Придержал коня возле нашей артели, окинул всех пристальным взглядом.

– Здравия желаю, ваше высокоблагородие! – гаркнул я, глядя ему в лицо.

Он не ответил, фыркнул и дёрнул повод, поехал дальше, прямой, как палка. Но мы с ним уже понимали друг друга без слов. Перемирие, хрупкое и шаткое, топить меня ему теперь невыгодно, всё же под представлением к чину стоит и его подпись тоже. Да и не дознался он до конца, что именно я успел разглядеть тогда в бумагах Клеркера, а непонятного солдата лучше держать на коротком поводке, поближе. Расчёт, а не эмоции. Неприязнь свою Рамзай упрятал поглубже, хоть она порой прорывалась наружу.

Колонна ползла на восток, оставляя за собой глубокие колеи на дороге и выжженную землю. Впереди лежала Курляндия, зимние квартиры, экзерциции, караулы и мирный солдатский быт, позади оставалась Пруссия и куча незавершённых дел. Поле под Гросс-Егерсдорфом, лес, братские могилы.

Когда мы проходили границу, я обернулся у пограничного столба и посмотрел на горизонт, за которым гремела война и король Фридрих доказывал всему свету свою непобедимость.

– Вернёмся, – сказал я сам себе, зная, что так оно и будет.

Придём и за Кенигсбергом, и за остальным, только к тому времени я постараюсь быть уже не обычной строчкой в ротных списках, не пушечным мясом, а кем-то, кто имеет вес. Капрал – лишь первая ступенька на длинной лестнице. Значит, буду карабкаться так высоко, насколько смогу, туда, где принимаются решения. Чтобы в следующий раз, когда какой-нибудь напомаженный дурак надумает бежать от победы, моё слово что-то значило.

Дорога у меня впереди длинная. Но я точно знал, куда она ведёт.

На Берлин.