Текст книги "Рекрутъ (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Ударили слитно, тяжело, целым батальоном, не меньше, и не успело эхо докатиться до нас, как прогремел второй залп, за ним третий, и грохотать стало уже без перерыва, и в эту канонаду вклинился гром первой пушки.

Гул нарастал с каждой секундой, расползался вдоль всего леса, и скоро отдельных залпов уже нельзя было различить, грохот стоял сплошной, в котором мерно бахали пушки, и, кажется, рокотали барабаны, не наши, чужие. Мимо колонны, в тыл, вдруг на рысях проскакал вестовой, без шляпы, всклокоченный и перепуганный, и сотни голов проводили его взглядом, как по команде.

– Ну вот и началось, братцы, – тихо сказал Иваныч, глядя на лес. – Повоюем, стало быть.

Битва никуда не делась, и мне ничего не почудилось. Началась она аккурат вовремя, ни минутой позже, но не здесь, а с другой стороны леса. Там, в версте отсюда, за густой чащей, сражалась и умирала дивизия Лопухина, а мы могли только стоять и слушать.

Битва началась. Но пока без нас.

Глава 22

За лесом грохотала сплошная канонада, изредка до нас долетали истошные крики и вопли, заставляя вздрагивать даже самых крепких. А мы продолжали стоять в строю, растерянно переглядываясь.

– Как же так-то, братцы, это ж… На подмогу же надобно! – выдохнул один из молодых.

– Стой и приказа жди, – рыкнул Климов.

Но было видно, что и старому фельдфебелю не по себе. Он то и дело поглядывал на ёрзающего в седле господина капитана, но Далевский только хмурился, глядя на тёмную громаду леса.

А лес тут был густой, старый. Через такой просто так не продраться. Мне он вообще напоминал какую-то сказочную чащобу, у себя на Урале я таких не видел ни разу. И оттого канонада за лесом казалась ещё страшнее. Мы все, не отрывая глаз, наблюдали за опушкой.

Из-под кустов метнулась серая тень, к дороге выскочил перепуганный заяц, ошалело петляя из стороны в сторону, хотя его никто не преследовал. Весь полк смотрел на него голодными глазами, но покинуть строй без приказа никто не мог, и заяц прошмыгнул мимо первой роты куда-то дальше в поле.

Канонада не прекращалась. Залпы следовали один за другим, пушки гулко бахали, порыв ветра вдруг донёс до нас едва уловимый запах пороха. Сколько же его сожгли, что аж досюда долетело… На душе было неспокойно. У всех без исключения.

Кто-то крестился, кто-то каждые две секунды поправлял ремни и лямки, кто-то переминался с ноги на ногу, бледнея с каждым залпом всё сильнее. Ничегонеделание заставляло нас нервничать гораздо больше, чем если бы мы шагали в бой. В бою проще, ты шагаешь плечом к плечу с товарищами, стреляешь, колешь и рубишь, и всё зависит только от твоей личной стойкости и стойкости твоих соратников. А тут от нас не зависело абсолютно ничего. Где-то там, за лесом, пруссаки уничтожали дивизию Лопухина, а мы стояли и бездействовали.

Там сейчас, наверное, творится сущий хаос, натуральный ад. Пруссаки, должно быть, поймали армию на марше, сами не ожидая такой встречи, и в тесноте лесной дороги, посреди обозов, теперь кипело сражение. Всё зависело теперь, по большей части, от наших унтер-офицеров, сумеют ли они организовать строй и дать отпор, или же пруссаки устроят форменное избиение.

Здесь, в восемнадцатом веке, управление войсками вообще оставляло желать лучшего. Связь через вестовых, вошедшие в бой подразделения сразу же становятся неуправляемыми. Сигналы барабанами, прямо скажем, такое себе, когда вокруг гремят залпы сотен мушкетов и пушек.

– Подловил нас, значит, пруссак, – мрачно пробормотал Иваныч, вслушиваясь в канонаду. – Перехитрил…

Я был готов поспорить, что для атакующей армии столкновение тоже вышло внезапным, но молчал, чувствуя, как внутри всё трепещет от волнения. Две самые ненавистные вещи – ждать и догонять, и мы переминались с ноги на ногу в томительном ожидании, хотя каждый из нас готов был уже сейчас мчаться на помощь погибающим полкам.

Но нет, пока не поступит приказ от фельдмаршала Апраксина генерал-майору, а от генерал-майора Румянцева – командирам полков, мы так и будем стоять.

Читать бой на слух я уже умел, благодаря Мемелю. Наши плутонги били ровно, размеренно, как молотобоец по наковальне, прусские – чаще, злее. Выучки у них хватало, чтобы залпы выдавать быстрее, чем мы, на самую малость, но быстрее, и от этого тоже становилось не по себе. Поначалу тех и других залпов было поровну. Потом наших стало становиться меньше и меньше, и я гнал прочь дурные мысли, но безуспешно. Счёт шёл сам собой, на автомате.

Пошёл уже второй час канонады, солнце выползло из-за леса и ударило нам в левые щёки, стало жарко. Во фляге у меня оставалось на пару глотков, и я берёг воду, зная, что самое трудное ещё впереди. Стоять было велено вольно, но никто не разваливался в строю, стояли, как у постели умирающего. Вроде и ничего не делаешь, а устаёшь смертельно. Время тянулось погано, слишком медленно, как плавящийся на жаре асфальт. Я пробовал считать залпы, но быстро сбивался и начинал заново.

Из леса так и пёрла перепуганная живность, птицы взлетали стаями и больше не возвращались.

Капитан не выдержал первым. Отправил Жохова к командованию, узнать хоть что-нибудь, и прапорщик вернулся в считанные минуты, красный и злой, и по его лицу всё стало ясно без доклада. Приказано ждать. Стоять. Приказа от фельдмаршала нет. Далевский выслушал, кивнул, поёрзал в седле и остался сидеть, прямой, как палка.

Вскоре из леса вышел первый человек.

Без шляпы, без ружья, в порванном камзоле, лицо в копоти, он шёл, пошатываясь, как пьяный, глядя перед собой и не разбирая дороги. Его перехватило прикрытие, отвели к обозу, но на расспросы он не отвечал, только смотрел сквозь расспрашивающих куда-то в поле, и его сдали на руки полковому доктору. Контуженный.

За ним через пару минут выбрались ещё двое, седой солдат вёл под руки молодого, у которого всё лицо было в пороховой гари, а глаза были замотаны какими-то тряпками.

– Дядька, я сам дойду, ты чего, дядька, сейчас, отойдут глаза-то и дойду… – бормотал молодой.

Старый не отвечал.

Потом выбежал барабанщик, молодой, лет пятнадцати от силы, без барабана, с оторванным напрочь рукавом. Вроде бы целый, но он бежал и рыдал в голос, никого не стесняясь, размазывая копоть и слёзы по лицу, ещё не утратившему детскую пухлость. От этого детского плача продирало даже сильнее, чем от стонов раненых. Его увели к обозу, дали напиться воды, и он притих, глотая слёзы.

А потом пошли остальные.

По одному, по двое, мелкими группами. Целые, раненые, ковыляющие с фузеями вместо костылей в руках, перевязанные наспех обрывками рубах и ремнями, с бурыми пятнами на камзолах и рубахах. Унтеры встречали их у опушки и перенаправляли в тыл, за обоз, где уже развернулся со своим хозяйством Карл Францевич. Фельдшеры резали рукава и штанины, немец пилил и зашивал, работал молча и быстро, и вскоре руки у него стали одного цвета с нашими камзолами.

Раненые рассказывали рвано, сбивчиво, но картина из этих обрывков всё равно складывалась, и не самая приятная.

– Нарвские мы… – хрипел солдат с замотанной шеей. – Отвоевались, нету, кажись, больше полка…

– Из лесу вдарили, в упор… – тяжело дыша, говорил гренадёр в высокой шапке. – По колоннам походным, по обозам… Ни развернуться, ни вздохнуть, мы уж по своим павшим строились…

– Его превосходительство генерала Лопухина… В живот, двумя пулями… – шамкал разбитыми губами драгун. – В штыковую отбивали, еле как вынесли…

– Живой? – ахнули все.

– Какое там, не жилец, – отвечал драгун.

– Конница ихняя правый фланг обходит! – вопил на бегу солдат.

Правый, значит, ближний к нам. Если его сомнут, то из леса пойдут уже не раненые и деморализованные солдаты, а пруссаки.

Слухи ползли вдоль строя, самые разные, противоречащие друг другу. Лопухин убит, нет, ранен, нет, взят в плен. Фланг смяли, нет, держится, дивизия вся полегла, нет, сражается. Мы не знали, что и думать, и уж тем более, что делать, приказа для резервных полков так и не поступило.

Ещё и мимо нашего строя провезли раненого офицера, который хрипел, вырывался и орал:

– Резерв! Где резерв⁈ Что ж вы стоите, мать вашу⁈ Почему резерв стоит?

Офицера увезли к доктору, а мы остались стоять дальше, как оплёванные.

В строю разговаривали вполголоса, нарушая устав, но унтеры никого не одёргивали, они сами были растеряны и напряжены.

– А мы-то чего стоим, в самом деле? – спросил Сенька.

– Приказа нет, вот и стоим, – проворчал Григорий. – Жди. Как совсем туго станет – резервы пошлют, нас, то есть.

Приказа не было.

Кирилл был бледнее упыря, Егорку мутило, и он сглатывал набегающую слюну, шумно втягивая воздух носом. Никодим, как обычно, шептал молитвы, Косой молча переминался с ноги на ногу. Все нервничали, даже самые крепкие.

А потом из кустов вылетел простоволосый и безоружный солдат. На нём не было ни царапины, но вид у него был перепуганный.

– Пропало всё, братцы! – завопил он на бегу. – Побили армию, спасайся, кто мо…

Климов перехватил его в два шага, с размаха двинул в зубы, опрокидывая в чистый нокдаун. Бегущий упал на задницу, не зная, кого бояться больше, пруссаков или нашего старика-фельдфебеля.

– Молчать, – процедил Климов. – Армию побили, а ты целёхонек? Ну-ка, к профосу его.

Двое наших парней покинули строй и потащили паникёра к представителю закона. Тот даже не вырывался и не сопротивлялся, только всхлипывал.

По строю пробежал возмущённый шёпот. Далевский тронул поводья и проехал вдоль строя.

– Слухам не верить, – сказал он. – Стоим, ребята, ждём. Не забудут же про нас, а коли резерв не ввели, не так всё плохо. Ждём.

Я, глядя на капитана, подумал, что капитан у нас, в сущности, неплохой. Именно такого человека хочется видеть во главе роты, когда сражение близко. Этот не посылает в бой, этот ведёт за собой.

– Господин фельдфебель, дозвольте к раненым, – сказал Никодим. – Хоть чем-то помочь…

– Стой себе, в строю твоё место, – проворчал Климов. – Ты мне в драке нужен, а там своих фершалов хватает.

Никодим вздохнул и остался, и я понял, что ему это ожидание даётся тяжелее всех. Он снова начал молиться шёпотом, и мне очень хотелось, чтобы эта молитва подействовала.

Как раз в это время вдоль колонны пошёл полковой священник.

В подоткнутой рясе, с медным крестом в руке, он шёл вдоль наших рядов, благословляя и напутствуя, а перед ним катились отрывистые команды унтеров – шапки долой, и мы снимали опостылевшие на жаре шляпы. Батюшка крестил широко, торопливо, что-то говорил то одному, то другому солдату, но из-за канонады ничего не было слышно, а потом он и говорить перестал, только осенял крестом.

Возле меня он задержался, буквально на миг, заглянул в глаза. Узнал, как не узнать.

– Достойно свою ношу неси, солдат, – тихо сказал он.

И пошёл дальше, поднимая крест над следующим взводом. Никодима он даже коснулся крестом, и тот просиял, точно получил клюкву на шашку и все прочие награды разом. Батюшка не успел обойти и половины полка, как с опушки выскочил всадник на взмыленной лошади.

Это был молодой офицер, и мы разом подобрались, приняв его за фельдмаршальского адъютанта. Его рука висела на перевязи, шляпу он где-то потерял, а в седле держался на чистом упрямстве.

– Где генерал? – срывающимся голосом спросил он. – Румянцев где?

Генерал-майор был тут, неподалёку, на пригорке у опушки, и он с самого утра не сходил с седла, напряжённо вглядываясь в лесную преграду. Вестового направили к нему, и ветер доносил до нас обрывки фраз, от которых внутри всё переворачивалось.

– … вторая дивизия… нечем… его превосходительство Лопухин, смертельно… хоть чем-нибудь…

Румянцев окинул свою бригаду задумчивым взглядом.

– От фельдмаршала приказ есть? – громовым голосом спросил он.

– Не могу знать, ваше превосходительство… У него…

– Давно сражаетесь?

– Второй час, ваше превосходительство, патроны уже… Штыками…

От фельдмаршала Апраксина приказа не было. Не удивлюсь, если фельдмаршал уже на полпути к Петербургу, спешит доложить о том, как его побили подлые пруссаки и фельдмаршал Левальд.

Адъютантов своих генерал-майор Румянцев отправил в штаб армии ещё с утра, как только прозвучали первые залпы. Вернулся пока только один, и ответ, который он привёз, передавали по рядам сквозь зубы. Его превосходительство фельдмаршал Апраксин изволит выяснять обстановку. Ожидайте.

Второй адъютант вернулся позже, с пустыми руками, его к фельдмаршалу вообще не пустили. Что творилось там, в штабе армии, он так и не сказал, просто махнул рукой, и по этому взмаху всё стало понятно без слов.

Так что обстановку мы узнавали от тех, кто выходил из леса, побитый и раненый.

Генерал-майор кружил по опушке верхом, точно лев в клетке, смотрел на лес, на вестового с перебитой рукой, на раненых и контуженных, снова на лес. Даже отсюда, из строя, было видно, как он нервничает. Потом он остановил коня, снял шляпу и вытер вспотевший лоб рукавом мундира, совсем не аристократически, по-мужицки. Посидел так немного, взмахнул шляпой и надел её обратно.

И, наконец, решился.

Он вскинул руку, подзывая к себе полковых командиров, Бессонова и ещё троих других, наших соседей. Все четверо подъехали на рысях, торопливо, и генерал-майор принялся раздавать указания, резко взмахивая рукой. Ткнул в сторону леса, в сторону полков, сказал что-то ещё, и все четверо без лишних козыряний умчались к своим подразделениям.

До моего слуха долетело только чьё-то опасение, что их отдадут под суд, но генерал возражения не принял, сказал, что всю ответственность возьмёт на себя.

А потом генерал-майор Пётр Александрович Румянцев подъехал к нам.

Осадил коня, привстал на стременах, окинул нас орлиным взглядом, таким, что над полком сразу же повисла тишина. Весь полк затаил дыхание.

– Братцы! – громовым голосом произнёс он, так, что даже соседние полки могли слышать. – Слышите, что там за лесом? Наших бьют! От командования приказу нет, но и ждать его боле невмочно, скоро дивизия ляжет вся! Беру грех на себя! Пушки и ранцы оставить здесь, в лесу с пушками не пройти, с собой только фузеи да тесаки! Не оставим своих в беде, братцы! За мной!

И полк ответил, грянул такое «ура», что я чуть сам не оглох, хотя орал изо всех сил вместе с остальными. Так, что даже волосы зашевелились под шляпой, а по спине и рукам пробежала целая дивизия мурашек. Все кричали, рядом со мной Сенька кричал, зажмурив глаза, а по щекам у него текли слёзы, которых он даже не замечал. Нас наконец-то спустили с цепи.

Дальше команды посыпались одна за другой. Мы, собственно, только этого и ждали.

– Зарядные ящики оставить!

– Полк, слушай мою команду! Поротно, колоннами, в лес!

– Барабанщики, поход играй!

– Штыки примкнуть!

Над всей опушкой пробежал долгий стальной шелест, все четыре резервных полка, Троицкий, Воронежский, Новгородский и Гренадёрский, насадили штыки на стволы, и от этого звука холодок пробежал по коже.

Ударили барабаны, наконец-то, наши барабаны играли поход, простой и злой ритм, и от этого тоже становилось легче, под барабан всегда шагается проще. Мы, стиснув зубы, зашагали к опушке леса, словно по ровному плацу, а не по изрытому полю.

Строй ломался, головные роты уже втягивались под сень тёмных крон, опушка густого леса глотала их одну за другой. Справа, у соседнего полка, у воронежцев, прокатилось ещё одно гулкое «ур-ра», а следом за ними то же самое заорали новгородцы. Мы рвались в бой, точно псы, раздразненные близостью добычи.

Перед самой опушкой, у могучего коренастого дуба, Иваныч вдруг обернулся к нам, к капральству.

– Ну, ребятки, с Богом. Друг дружку из виду не теряйте, рядом держитесь, – сказал он и скользнул по натоптанной другими ротами тропинке.

Никодим был спокоен и светел, как свеча, Григорий на ходу поправил нож за штиблетом, Егорка шмыгнул носом, точно нашкодивший гимназист, и перехватил фузею поудобнее. Андрейка Косой размашисто, по-мужицки, перекрестился, и многие подхватили этот жест, а я поймал себя на том, что трогаю пальцами ладанку с девяностым псалмом, написанным по слогам. Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни…

Генерал-майор Румянцев не стал ждать приказа. Он отдал приказ сам, рискуя попасть под трибунал, потому что ждать больше было нельзя.

Мы шагнули под тёмные своды, в заросли орешника и папоротника, прямо на грохот, который тут же начал звучать со всех сторон сразу, будто мы нырнули с головой. Я оглянулся только один раз, в прорехе между деревьями виднелся обоз, раненые в траве и полковой священник, крестивший уходящих в бой солдат.

И лес сомкнулся за нашими спинами.

Глава 23

Тёмные кроны шелестели наверху, скрадывая все звуки, строй распался сразу же, как только мы шагнули внутрь леса, как поток воды распадается на мелкие ручейки, чтобы потом вновь соединиться.

Шли быстро, на выручку погибающей дивизии, и унтерам даже не приходилось никого подгонять, хотя двигаться в лесу умели не все. Нас подгоняла злость, накопленная за то время, пока мы стояли и слушали, как будто кто-то всё утро взводил пружину и теперь пришло время нажать на спуск.

Густая чащоба заставляла петлять по ней, точно как тот заяц, перешагивать через вывороченные корни и пригибаться от низких ветвей. То и дело на пути попадались мертвецы и истекающие кровью раненые, у которых силы кончились раньше, чем они дошли до наших позиций. Раненые слабым голосом просили воды, кто-то звал маму, кто-то просто стонал, и от этих стонов кровь застывала в жилах. Мы не останавливались. Ранеными займутся нестроевые и фельдшеры, а нам нельзя терять время. Мы спасём гораздо больше, если подоспеем на помощь Лопухину, а то, что кто-то из этих бедолаг истечёт кровью, пока ждёт фельдшера… Ну, это суровая математика войны.

Полк разбредался по лесу всё сильнее, связь, с которой в этом времени и так были проблемы, терялась, роты разбивались на взводы, взводы – на капральства, капральства – на артели. В такой чаще попросту невозможно было держаться всем вместе. Где-то позади, за нашими спинами, всё ещё бил барабан, но шагать в ногу под его ритм оказалось невозможно, слишком уж сложная местность, и потому шли, как придётся.

Пахло прелой листвой и жжёным порохом, и с каждым шагом пороховая вонь становилась всё сильнее. Где-то впереди стреляли ружья, но звук гулял между деревьями, и понять направление и расстояние не получалось даже у меня, несмотря на весь мой походный и охотничий опыт. Я мог только видеть мелькание красных камзолов впереди и держать половину нашего капральства вместе.

– Не разбредаемся, братцы, – вполголоса напоминал я. – Поодиночке если на пруссаков выйдем, то все поляжем, не разбредаемся…

По-хорошему, напоминать об этом должен был Иваныч, но старый капрал плёлся где-то в хвосте, то ли подгоняя отстающих, то ли не справляясь со взятым темпом. Годы всё-таки брали своё.

А разбредаться приходилось, всё-таки шли мы не след в след, так что мы вынуждены были огибать заросли, овраги, болотистые низины, кустарники. Не тропические джунгли, конечно, но и не прогулка по парку. В конце концов даже офицеры махнули рукой, сказав только не расходиться далеко, чтобы построиться на опушке.

Я же шагал, думал о егерях и их полном отсутствии в нашей армии. Вот тут бы егеря как раз пригодились, со своими штуцерами и опытом действий в рассыпном строю.

По звуку ориентироваться было нельзя, так что я стал ориентироваться по всему остальному. Солнце светило слева и спереди, изредка проникая лучами сквозь густые кроны, и я держался по нему, как по маяку, дым тянуло к нам навстречу, всё гуще и гуще, и дым тоже был компасом. Впрочем, вернее всего указывали дорогу раненые, которые текли нам навстречу редким потоком, и нам приходилось идти против течения, туда, где их всех и ранило. Мох на деревьях, муравейники и прочие байки из пионерских книжек не стоили ничего.

– За мной держитесь, ребятушки, Кирила, не отставай! – говорил я вполголоса, то и дело оборачиваясь назад. – Дым, вон, в лицо, значит, верно идём!

Как-то само собой получилось, что я шёл первым, а за мной топали уже человек пятнадцать, половина нашего капральства и пара приблудных из соседних взводов. Я шёл уверенно, люди это видели и исподволь тянулись ко мне, точно гуси за вожаком.

Шли просто цепочкой, каждый в шаге друг от друга, я первым, Иваныч замыкающим. Каждые полсотни шагов я оглядывался и осматривал, все ли на месте, и если кого-то не хватало, я окликал голосом. Отзывались сразу же, и это было нашим способом держать строй там, где никакого строя и быть не может. Пару раз мы теряли направление, заходя в бурелом, где не видно ни солнца, ни дыма, но стоило остановиться и помолчать немного, как становился слышен грохот, и мы шли на грохот.

В небольшом овражке, заросшем папоротником по пояс, мы чуть не постреляли своих. Зашли, и из зарослей на шум тут же вскинулись стволы, я успел увидеть только мелькнувшие красные мундиры за листвой.

– Не стрелять! – рявкнул я. – Свои! Троицкого полку!

Стволы опустились, и из густых кустов вышли восемь солдат, закопчённых до черноты, с ошалелыми глазами. Двое были ранены, один – унтер с перебитой ногой, примотанной к ножнам тесака вместо лубка, другой – совсем мальчишка с лицом, залитым кровью. Сидели, судя по всему, давно, как зайцы под кустом.

– Чьих будете? – спросил я.

– Нарвского полку… – хрипло ответил старший, пожилой ефрейтор, оглядывая нас, чистых и свежих. – Где полк, не ведаем, потерялись мы… А вы-то кто будете? Откуда такие?

– Резерв мы, генерала Румянцева четыре полка, к вам на выручку, – ответил я, замечая, как меняются взгляды нарвских.

Ещё секунду назад они сидели с потухшими взглядами, растерянные и беспомощные, а теперь на их лицах мелькали слабые улыбки. К ним вернулась надежда. В самый тёмный час, когда они уже готовились помирать.

– Ходячие все за мной, – распорядился я сразу же, не дожидаясь, пока они опомнятся. – Господин сержант раненый тут останется, парнишка тоже, наши нестроевые следом идут, подберут. А вы хоть к своим выйдете вместе с нами, ясно вам?

Ефрейтор глянул на меня, обычного рядового, раскомандовавшегося, как полковник, но спорить не решился, хотя я видел, что перспектива идти обратно в бой нарвских нисколько не воодушевляет. У одного из них так тряслись руки, что он никак не мог попасть шомполом в ствол, чтобы забить пулю. Пришлось отобрать у него фузею и сделать всё самому, а потом он последовал за мной, как собачка на привязи. Страх бывает заразен, это я точно знаю, а вот про то, что уверенность тоже бывает заразной, даже и не подозревал до этого дня.

А затем начали попадаться следы.

Брошенные ранцы, потерянные шляпы, скатки, чей-то пробитый барабан, повисший на кустах камзол, одинокий штиблет на тропинке, погнутый тесак. Потом – перевёрнутая набок патронная фура, застрявшая между двух деревьев, с рассыпанными вокруг пачками.

– Набираем по полной суме, живо, – приказал я, и мы облепили фуру, как голодные мухи.

Лядунки набивали до краёв, до упора, молча, торопливо, понимая, что стрелять сегодня придётся много, куда больше обычного.

Потом начала встречаться кровь, то тут, то там, на листьях застывшими каплями, на траве, бурыми пятнами на земле, полосами там, где волокли тела. Потом пошли убитые, сперва наши, потом вперемешку с пруссаками, и первые синие мундиры заставили моё воинство злобно выдохнуть. Кроме как цветом мундира, пруссаки от наших ничем больше не отличались, но после всего увиденного и пережитого внутри у каждого кипела жгучая ненависть.

Попадалось и такое, отчего ненависть закипала ещё сильнее, вскрытый офицерский сундучок с вываленными на мох письмами, кто-то успел пошарить внутри в суматохе сражения, гренадёрская шапка, аккуратно надетая на сучок, будто хозяин её ищет и сейчас вернётся, мёртвый мальчишка-барабанщик, погодок того плаксы, в обнимку со своим барабаном. Я запретил себе разглядывать. Пока не время.

Дым уже стоял между стволами деревьев, точно утренний туман. Грохот становился всё ближе, порой долетали крики на русском и на немецком, отрывистые команды и болезненные стоны. Справа, где дралась вторая дивизия, залпы стали реже, но полностью не исчезли, значит, держатся. Из последних сил, но держатся, и каждый их залп подгонял нас не хуже полкового барабана. Иваныч, приотставший на очередном буреломе, махал нам сзади, идите, мол, не ждите старика, и мы немного ускорили шаг.

Вскоре повстречался первый живой пруссак. Он выскочил из-за поваленной ели, бледный как смерть, без шляпы, расхристанный, но с ружьём, которое он тут же вскинул и пальнул в нашу сторону. Пуля ушла куда-то наверх, прошивая листву, а в следующий же миг Трифон подскочил к нему и с размаха ударил прикладом. Обычно после такого удара никто не вставал, но этот оказался покрепче других и попытался отползти, так что Трифон добавил ещё. Пруссака обыскали, отняли тесак и ружьё, связали его же ремнём и оставили, бесчувственного, под деревом. Нестроевые подберут.

Григорий такой гуманности не понимал и тихо возмущался, мол, надо было штыком, чтобы меньше мороки, но что сделано, то сделано, а убивать безоружного я запретил.

Вторая встреча вышла серьёзнее, напоролись уже не на потерянного одиночку, а на нескольких солдат. Из дыма впереди по нам дали нестройный залп, пять или шесть выстрелов, шагов с сорока, и одна из пуль вжикнула рядом с моей головой, обдав жаром. Сзади кто-то охнул, а я рухнул на колено раньше, чем об этом подумал.

– С колена! По вспышкам, пали! – заорал я, хотя командовать мне было не по чину.

Ударили вразнобой, но все до единого, из кустов ответили одиночным выстрелом, и всё стихло. Когда дым немного рассеялся, стало видно, что двумя прусскими трупами на поляне стало больше, одного ранило в грудь, а остальные решили бежать отсюда, напролом через кусты.

– Все целы? – обернулся я.

Одного из нарвских чиркнуло по плечу, и он зажимал длинную ссадину ладонью, да Сеньке пулей сбило шляпу, и он долго крутил её в руках, просовывая палец в новое отверстие.

– Вершком бы выше, и всё, отвоевался бы Сенька, – ошарашенно пробормотал он.

– Ниже, – поправил его Григорий. – Вершком ниже, в лоб.

Раненый пруссак оказался вовсе не пруссаком, а поляком, он бормотал что-то и зажимал рану в груди.

– О, курва, боли як… Умерам… Матка Боска, помож ми… – говорил он, и на губах у него выступала кровавая пена. – Пане, поможце, дайче воде… На мивощь Хрыстуса!

Наша колонна обтекала его с двух сторон, как вода обтекает камень. Мы спешили, опушка была уже близко, а за опушкой погибали наши воины, и помощь в первую очередь требовалась им, а не этому поляку, сражающемуся в чужой армии из-под палки. Я прошёл мимо, как и все остальные, но через пару десятков шагов обернулся, услышав, что раненый затих.

Никодим стоял на коленях возле раненого и поил его водой из своей фляги, пока все шли дальше.

– Брось его! Догоняй! – рявкнул я.

Он поднял на меня спокойный светлый взгляд и виновато улыбнулся, сейчас, мол, догоню.

Выстрел хлопнул из кустов совсем рядом, шагов с десяти, короткий, одиночный, видать, один из сбежавших решил вернуться и отомстить.

Никодим охнул и осел набок, всё ещё с флягой в руке, и вода полилась раненому поляку на лицо и грудь.

Дальше всё прошло стремительно, как в ускоренной перемотке, Григорий бросился в те кусты с тесаком в руке, и оттуда раздался короткий, страшный вскрик, Трифон и Кирилл подхватили Никодима, оттащили за ель, я упал рядом с ним на колени, уже понимая, что рана смертельная, с такими здесь не живут. Понимал, но всё равно делал всё возможное, разрезал рубаху, зажал рану тряпицей.

– Держись, брат, держись, сейчас перевяжем тебя, Францевич заштопает, держись только… – бормотал я сквозь зубы, а Никодим смотрел на меня, тихонько улыбаясь.

– Помнишь? – тихо спросил он.

– Помню, брат, помню, молчи, дыши, силы не трать… – торопливо говорил я.

Он коснулся моей руки и покачал головой, не занимайся, мол, ерундой.

– Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему… – по памяти сказал он строку из псалма.

Улыбнулся ещё раз, кротко и безмятежно, посмотрел куда-то мне за плечо, и глаза его остекленели.

И всё. Даже до баталии не добрались. Вот так, в прогалине с папоротником, раз – и нет человека. Самого светлого из всех, кого я встречал здесь. Да и в той жизни тоже.

Подошёл Иваныч, догнал всё-таки, глянул и молча снял шляпу. За ним стянули шляпы и все остальные. На долгое прощание времени не было, но никто не смел произнести это вслух, так что пришлось говорить мне.

– Несём к приметному месту. Вон, сосна тройная, потом вернёмся, заберём. Похороним по-человечески, – распорядился я.

Отнесли, положили поудобнее, будто ему всё ещё было дело до удобств. Накрыли лицо шляпой, постояли немного гурьбой, молча. Иваныч перекрестился размашисто, наклонился и вытащил у него из-за пазухи зачитанный до дыр Псалтырь.

– Возьми, Вася, – сказал он глухо. – Ты грамотный.

Псалтырь лёг мне за пазуху, рядом с ладанкой. Андрейка Косой вогнал ничейный тесак в ствол сосны, как метку. Поляк в кустах всё просил воды Христа ради, и Егорка, проходя мимо, вылил ему остатки из Никодимовой фляжки. Не ради поляка, а ради Никодима. Довершил начатое.

– Пошли, робятки, спешить надобно, – сказал Иваныч. – Остальное потом всё…

Перед тем как пойти дальше, я оглянулся и посмотрел на эту сосну. Запомнил во всех подробностях. Нашёл бы хоть с закрытыми глазами. В груди тлела неясная обида вперемешку со злостью, на пруссаков, на Никодима, на себя самого, что не уберёг. Злость, которая вела нас через лес, теперь стала другой. Личной.

Егорка шёл и беззвучно плакал, сам того не замечая, Трифон нёс фузею в руках, словно готовился прямо отсюда идти в штыковую. Даже Сенька подавленно молчал.

У опушки нас собрал капитан Далевский.

Он появился из дыма, словно из ниоткуда, пеший, со шпагой в руке, закопчённый, как трубочист, и замахал рукой, собирая роту вокруг себя. Вдоль всей кромки леса строились наши, роты стягивались из чащи ручейками, унтеры мельтешили вдоль строя, ровняя ряды. Справа и слева от нас происходило то же самое, четыре полка резерва собирались заново, как разлитая ртуть. Сколько нас вышло – я не знал, но люди выходили, и продолжали идти, вливаясь в шеренги.

– Заряжай, кто пуст! – прокатилось по рядам. – Не высовываться, ждём!

Я зарядил фузею, встал в первую шеренгу, между Трифоном и Григорием, влился на своё законное место.

В трёхстах шагах от нас стояла прусская пехота. Синие мундиры, белые перевязи. Длинная синяя линия стояла вполоборота к нам, увлечённо стреляя куда-то в дым, мерно и слаженно, как на учениях. Туда, где ещё огрызались остатки второй дивизии. Офицеры верхом маячили за шеренгами, всё поле тонуло в дыму, а на самом краю поля, у горизонта, горела какая-то деревушка, и пламя плясало на соломенных крышах.