Текст книги "Рекрутъ (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Я взглянул на лист, понимая, что второпях написал всё в привычной орфографии. Без лишних букв и твёрдых знаков в конце слов. В принципе, я бы и без спешки не сумел написать всё так, как учат здесь в церковно-приходских школах.

– Виноват, ваше благородие… Разрешите переписать? – спросил я.

– Пошёл вон, идиот, – фыркнул Далевский.

Я встал, оставив перо и чернила на столе, поправил камзол, протиснулся к выходу. Печальный взгляд Иваныча говорил обо всём красноречивее любых речей, и я едва заметно пожал плечами, а он кивнул в ответ.

– Разрешите идти? – спросил я.

– Вон! – рявкнул Далевский.

Я вышел, понимая, что к бумажной работе меня теперь и на пушечный выстрел не подпустят. Буду вместе со всеми в поле ловить хлебалом картечь. Не то, чтоб меня это сильно тревожило, но разочаровывать Иваныча оказалось удивительно тоскливо. Пожалуй, можно потратить немного времени и выучить все эти яти и фиты. Даже не ради Далевского. Просто это может пригодиться.

Глава 5

Последствия этого провала не заставили себя долго ждать. Слух о том, как Владислав Мартынович прогнал меня, изрядно приукрашенный выдуманными подробностями, пронёсся по Троицкому полку в тот же вечер. И Тимофей Иваныч тут был не при чём, было и так ясно, откуда растут ноги у этой сплетни. Хозяйка избы, Марфа Андреевна, видела всё от начала и до конца.

И поделать с этим я ничего не мог. А что тут поделаешь? Фактически всё так и было. Написал плохо, ротный меня прогнал. Но был нюанс, как в анекдоте про Чапаева, а настоящие причины никого не интересовали.

Ручеёк заказов, и без того скудный, несмотря на мой жёсткий демпинг, тут же иссяк, никто больше не хотел связываться со мной и уж, тем более, платить деньги за «безграмотное» письмо. Все вернулись к Прохору Семёнову, который даже в честь такого дела снова поднял ценник на свои услуги, аж до двух копеек.

Он даже подошёл ко мне в свободное время, тощий, похожий на безбородого козлика, с чернильными пятнами на носу, рукавах и пальцах. Я как раз колол дрова для артельного костра, так что встретил его с топором в руках.

– Гусев, да? – вальяжно проговорил он. – Ты это… Если что написать потребуется, обращайся…

Я чуть не задохнулся от подобной наглости. Ещё и его сослуживцы из соседней артели, пасущиеся неподалёку, заржали гиенами, будто Семёнов отмочил такую шутку, что лопнуть со смеху можно.

– Завещание напиши, обмудок. Своё, – мрачно ответил я и демонстративно начал закатывать рукава камзола.

Угрозу Прошка принял всерьёз, проблеял что-то в духе «я чё – я ничё», и поспешил удалиться. Я ожидал, что его артель подключится к разговору, прибежит с вопросом, пошто это я маленького обижаю, но нет, связываться никто не захотел. Не настолько, видимо Прохор был авторитетным в капральстве.

В остальном, конечно, для меня особо ничего не поменялось. Подумаешь, единственный источник скромного дохода иссяк. Придумаем новые, благо, котелок у меня вроде как варит.

Вот только какие… Я размышлял над этим вопросом часами, сутками. Шагал по плацу и думал. Заряжал фузею на пятнадцать счетов – и думал. Подбрасывал щепочки в артельный костёр… И думал, чёрт побери.

Идеи я перебирал, как карты в колоде, и пасьянс пока не складывался. Нужен был либо стартовый капитал, либо прорва свободного времени, либо связи с интендантами. Ни первого, ни второго, ни третьего у меня пока не было. Откуда же им взяться, если я живу расписанную почти поминутно жизнь простого новобранца?

Раз за разом я мысленно возвращался к игре, к костям и картам. Соблазн был велик, терзал регулярно, но я отмахивался от этой мысли, как от назойливой мухи. Лёгкие деньги так же легко уйдут, да и откуда они возьмутся? Из карманов других солдат, а это мне явно популярности в полку не прибавит.

Поэтому я искал такой вариант, который бил бы по двум целям сразу. Приносил бы и доход, и уважение в обществе, потому что при всей моей нелюбви к этому самому обществу, разумом я понимал, что одиночки здесь не живут. В буквальном смысле. Один в поле не воин.

Решение пришло спонтанно.

Егорка весь вечер возился с замком своей фузеи, с самой нежной и капризной частью оружия. То ли он фузею накануне уронил, то ли наоборот, сам на неё упал, но что-то с замком стало неладно, и парень самоотверженно ковырялся в нём, без особых, впрочем, успехов. Остальные по привычке над ним посмеивались.

– Егорка! Чего ты возишься? Оно тебе и не надо, стрелять-то, враг, тебя завидев, сам со смеху помрёт! – подначивал Сенька, наблюдая за ним издалека.

– Всё равно больше штыком колем, – произнёс Трифон.

– У меня и штык что-то разболтался… – тихо сказал Егорка.

Я сидел неподалёку, вырезая из дерева птичку. Воробушка. Нехитрое занятие меня странным образом успокаивало. Тут, в принципе, многие занимались чем-то подобным, просто чтобы занять руки и скоротать время. Рилсы долгим вечером не полистаешь, книжку не почитаешь.

– Егорка! А ты порох нюхал? – спросил Сенька, явно не просто так, а с целью поддеть и посмеяться.

– Отцепись ты от него уже, – сказал я. – Егорий! Кончай этот замок ковырять. Дай-ка мне сюда.

– Ишь, защитничек выискался… – тихо процедил Сенька, но дальше конфликт раздувать не стал, переключился на другую цель, на Кирилла.

А я подсел к Егорке, которого был чуть ли не в два раза старше, и взял его фузею, страшно неухоженную и потёртую, старую, видевшую если не поражение под Нарвой, то как минимум триумф под Полтавой.

– Показывай, что тут у тебя, – сказал я, пристальным взглядом осматривая оружие.

– Дак это… Искру не высекает… – признался Егорка.

Я покосился на него. Парень и в самом деле не сумел разобраться с примитивным устройством кремневого замка. Нет, базовый минимум он освоил, заряжать и стрелять с грехом пополам всё-таки мог. А вот обслужить уже не получилось.

Причину я нашёл мгновенно, кремень сидел слишком глубоко в своём посадочном месте, и огниво почти не задевал. Проблема с искрой решилась, но фузея всё равно выглядела слишком печальной и уставшей, чтобы так просто взять и отдать её владельцу. Я заодно обслужил весь механизм, подтянул винты, бормоча себе под нос чуть переделанную молитву о винтовке.

– Это – моя фузея. Таких фузей много, но эта – моя, – приговаривал я, осторожно разбирая замок. – Моя фузея – мой лучший друг. Без меня моя фузея бесполезна, без моей фузеи бесполезен я…

Егорка смотрел на мои нехитрые манипуляции, вытаращив глаза. Остальные тоже косились, но не так удивлённо, в конце концов, большинство в артели умело со своим оружием обращаться.

– Держи. Кремень не теряй, от воды береги, – сказал я, возвращая фузею Егорке. – Посадочное под штык тоже затянул, проверь.

– Спасибо! – выдохнул он, благоговейно принимая тяжёлую пятикилограммовую дуру.

– Василь! А мою глянешь? – спросил Трифон.

Просьба меня удивила. Трифон служил дольше нас обоих с Егоркой.

– Гляну, почему нет-то… А сам чего? – сказал я.

– Так я сам только, вон, кремень заменить могу, в механизму-то не лезу, не умею я, – признался Трифон. – Раньше нам Ерофей Панин делал-то, дак помер он по весне, теперь и некому…

Я удивился ещё сильнее, но виду не подал. Лично у меня способность разобрать и собрать автомат была забита на подкорку ещё со школы, как и требование содержать оружие в чистоте и порядке. Пусть пуля из гладкоствольной фузеи летит сама по себе, прицельной точности от неё добиться трудно, собственно, поэтому вся тактика и строится на массированном залпе, но я свою фузею содержал в образцовом порядке. Стреляли мало, чистить приходилось редко, особых усилий это не требовало. Это тебе не РПК чистить после утилизации ящика патронов…

– Давай, посмотрю, – сказал я.

На ум почему-то лезли слова про то, что у англичан ружья кирпичом не чистят. Здесь чистили не кирпичом, а чем придётся, вплоть до мокрой тряпки или золы от костра. Это я почти сразу выцыганил себе чуточку масла, если быть точным, перетопленного бараньего жира. Остальные таким не страдали, за редким исключением.

Фузея Трифона оказалась в гораздо лучшем состоянии, нежели Егоркина, но тоже требовала внимания. Пристрелять бы их ещё, конечно… Но я даже свою пристрелять не удосужился, да и навеска пороха в здешних патронах каждый раз разная, так что стрелять ружьё будет просто «в ту сторону». Спасибо и на этом.

Вскоре слух о том, что Васька Гусев чинит ружья, точит ножи и в принципе помаленьку слесарит, разлетелся по роте, и ко мне потянулись желающие, причём куда охотнее, чем за письмами и прошениями. Оно и понятно, без письма прожить можно, а вот с неисправным оружием всё может закончиться куда печальнее. Пусть даже война ещё не началась, а только её предчувствие витало в воздухе, многие инстинктивно желали, чтобы их оружие было целиком и полностью готово к бою.

Я сдружился с полковым кузнецом, Назаром, пусть даже отнял у него часть заказов. Он был не против, даже наоборот, радовался, что я хоть немного его разгрузил. Так что полезные знакомства я тоже потихоньку заводил, встраивался в жизнь роты и полка, осваивался не только в восемнадцатом веке, но и вообще в новой жизни. Смирился окончательно, принял новую действительность как она есть.

И новая действительность потихоньку начала принимать меня. Далеко не всё мне здесь нравилось, многое хотелось поменять и улучшить, в первую очередь, собственный быт, но это была уже не бессильная злоба, а что-то вроде чек-листа, который понемногу заполнялся. По мере того, как я обустраивался здесь.

Повесил умывальник рядом с колодцем, выкопал с помощью Егорки и Кирилла новое отхожее место. В целом старался добавить себе комфорта, не обращая внимания на смешки сослуживцев.

– Ты бы ещё перину пуховую себе раздобыл, Васька, – заявил мне как-то раз Арсений. – Непривычно барчуку на лавке-то спать поди?

– Не знаю, ни одного барчука не спрашивал, – ответил я.

Переломить общественное мнение так и не удавалось. Пусть я ни разу не дал повода считать себя отпрыском дворянского рода, меня всё равно считали барчуком. Все странности и причуды списывали как раз на это.

Взялся учить орфографию, и с этим тоже были сопряжены некоторые трудности. Учебников здесь не водилось, прописей тоже, даже самого захудалого букваря, так что пришлось обходиться тем, что есть. Устав, само собой, то самое «Описание пехотнаго полковаго строю», со всеми артикулами. Убивал двух зайцев разом, зубрил и устав, и дореволюционную орфографию.

Во-вторых, у одного из солдат нашей роты, Никодима, тихого и набожного паренька, нашёлся потрёпанный молитвослов и псалтырь, который он носил скорее как талисман. Для моих целей чтиво не самое подходящее, но вполне допустимое, да и я настолько изголодался по чтению, что готов был читать что угодно, хоть рекламные буклеты, хоть дамские романы в мягкой обложке. Псалтырь – ещё не худший вариант.

Как оказалось, в моей собственной памяти хранилось достаточно много сведений по дореформенной орфографии. Что ещё смешнее, единых правил тут, как таковых, не было, и все писали по принципу «как слышится – так и пишется». Далевскому скорее всего не понравился мой почерк и равнодушное отношение. Ну и полное отсутствие еров и ятей.

Но в целом – ничего сложного, не сложнее, чем освоить ещё один язык программирования, когда ты уже знаешь основы. Брал уголёк, дощечку, выписывал на неё слова, которые требовалось запомнить по-новому. С фитой и ижицей проблем не было, встречались они нечасто, в словах греческого корня, твёрдый знак на конце слова после согласной тоже усилий не требовал, очень скоро я ставил его уже на автомате. А вот проклятые яти и буква, правильного названия которой я не знал, но мысленно обозвал «хохляцкой i». Принципа, по которому в слове ставились они, а не их более привычные версии – «е» и «и», я так и не понял, в итоге просто заучивал. На слух никакой разницы не было.

Отличались окончания в падежах, формы местоимений. Полковаго вместо «полкового», мёртвыя вместо «мёртвые», и так далее.

Никодим, узнав, что я учусь по его молитвослову, проникся ко мне неожиданной симпатией. Сам он умел только читать по слогам, водя пальцем по буквам, и моя способность прочитать едва ли не полстраницы за пару секунд, поразила его до глубины души.

Он же дал мне и несколько дельных советов, про ту же «фиту», например. Денег за науку он не брал, и я расплачивался ответными мелкими услугами. Обслужил его фузею, смастерил из кожи новую обложку для его молитвослова взамен растрёпанной и изодранной. Потом он попросил меня написать письмо старушке-матери, куда-то под Вологду, и я написал, неторопливо и сосредоточенно, разборчивым каллиграфическим почерком, со всеми ятями и фитами на всех положенных местах. Он перечитал его дважды, по слогам, шевеля губами, и посмотрел на меня так, словно я на его глазах окончил Оксфордский университет.

– Складно получилось, – улыбнулся он.

Это была первая успешно написанная вещь в этом времени, и я гордился ей больше, чем дипломом бакалавра.

Проситься обратно к Далевскому я не собирался. Подальше от офицеров – спокойнее жизнь, эту нехитрую истину я усвоил давным-давно. Я просто снова начал писать письма для простых солдат, теперь уже без ошибок, и слух прошёл сам собой. Брал полкопейки за письмо или записку, независимо от объёма, писал чисто и без помарок, ровным аккуратным почерком.

Ручеёк заказов потёк обратно, понемногу, одно-два письма в несколько дней, и Прохор только косился на меня издали. Подходить не рисковал, побаивался меня.

Я, впрочем, в его епархию почти не лез, на одних только письмах не зацикливался. Ручной честный труд кормил гораздо лучше. Я даже часто брал не деньгами, а бартером или услугой за услугу, и это привязывало меня к полку и роте куда надёжнее любого бизнеса.

Потому что главное было не в деньгах, а в том, что меня перестали считать чужим.

Барчуком со странностями, это да, но при этом всём – своим, Васькой Гусевым, с которым можно и пошутить, и посмеяться, и в разведку сходить. Я не набивался никому в друзья, это всё вышло само собой, просто я делал то, что умел, и старался делать это хорошо. А когда человек старается, это видно, по его отношению к делу. А отношение к делу порой куда важнее умения.

Причуды мои, впрочем, никуда не делись, я продолжал насаждать гигиену с упрямством бульдозера. Умывальником у колодца поначалу пользовались только я да Кирилл, но вскоре подтянулись и другие, сначала только в жару, ополоснуться холодненькой водой, а потом и просто так. Привыкли.

Новое отхожее место, подальше от жилья и источников воды, сперва тоже вызвало смешки, дескать, барину в нужнике уединение требуется, предлагали мне с собой кофею или утреннюю газету. Но я на эти смешки не обращал внимания, потому что знал – большая часть смертей в здешних армиях наступает вовсе не от пуль или штыков, а от позорного недуга, вызванного антисанитарией и скученностью.

Я даже не пытался ничего объяснять. Меня подняли бы на смех, вздумай я заявить про микробов в воде, покрутили бы пальцем у виска. Я просто делал то, что считал нужным. Копал нужники, кипятил воду, драил начисто свой котелок, и артельный котёл тоже. Мыл руки с таким остервенением, что ещё немного – и я подумал бы про начинающийся ОКР. Надо мной даже перестали смеяться, потому что к своей и артельной гигиене я относился со свирепой серьёзностью, и это видели.

Иваныч за этим наблюдал молча. Однажды, наблюдая, как я отказываюсь принимать наряд, пока Косой не отдраит котёл начисто, он только хмыкнул.

– Я-то думал, дворяне просто духами поливаются, – сказал он. – А ты вон какой чистюля.

– Подумаешь, просто кишки берегу, – проворчал я в ответ.

От статуса барчука я уже устал отбрехиваться. Он ничего не сказал, но, кажется, запомнил мои слова.

А потом слёг Трифон.

Большой, как скала, способный любого скрутить в бараний рог. Сперва он просто стал тише обычного, безо всякого аппетита ковырялся в утренней каше. Я заметил, но не придал значения, мало ли, всякое бывает.

А к вечеру скрутило уже его.

– Сожрал не то что-то, кажись, – выдавил он, хватаясь за живот. – С самого утра крутит… Думал, пройдёт…

Не прошло. Ночью он несколько раз выбегал до ветру, а к рассвету уже скорее выползал, серый, осунувшийся, с запавшими глазами. Я смотрел на его мучения, и внутри у меня холодок пробегал по позвоночнику.

Я не врач, но я знал, как это выглядит. Читал сотни раз, видел в кино. Дизентерия, выкашивающая целые армии. Тихо, одного за другим, без грохота пушек и боя барабанов. Бесславно, позорно.

И если слёг Трифон, этот громила, кажущийся несгибаемым, как стальной лом, то это не случайная хворь от немытого яблока. Это начало.

Я поднялся и вышел в предрассветную мглу. Где-то у соседних изб тоже слышались тихие стоны и торопливые шаги к нужникам. Не у нас одних это началось. Я стоял, смотрел на сумеречное небо и понимал с ужасающей ясностью, что пришло как раз то, чего я и боялся. В полковом лагере началась эпидемия.

Глава 6

Эпидемия вползала тихой сапой, как диверсант, как ядовитая змея, только урона она способна нанести гораздо больше, чем любой шпион.

Трифон оказался далеко не первым в полку. Когда я вышел перед рассветом и услышал стоны от соседних изб, я ещё надеялся, что ошибаюсь. Увы, не ошибся. Вскоре стало понятно, что хуже всего пришлось второму батальону, что квартировал чуть ниже по склону, ближе к реке. Брали воду они прямо из реки, там же поили лошадей и сливали помои. Я бы к этой воде не прикоснулся даже десятиметровой палкой.

Ещё и проклятая жара усугубляла дело. К полудню воздух дрожал над плацем, на небе было ни облачка, и даже в тени можно было получить тепловой удар. В такое пекло любая зараза будет плодиться с утроенной силой, и через три дня слегла уже чуть ли не половина второго батальона. Да и часть первого тоже. Лазарет переполнился в первые же сутки, и больных стали оставлять в избах, под присмотр тех, кто ещё был в состоянии ходить.

Весь лагерь в одночасье переменился. Никакого смеха, никаких посиделок у костра по вечерам, песен, азартных игр. Какие тут песни и игры, когда за стенкой человек кричит от рези в кишках. По утрам вместо барабанной дроби слышался только скрип тележных осей – вывозили тех, кто не дожил до рассвета.

Я такого даже в кино не видел. А уж про то, что сам окажусь в центре такой эпидемии, даже и помыслить не мог. Теперь наблюдал за всем этим изнутри, и зрелище это было – врагу не пожелаешь. Здоровенные мужики таяли за считанные дни, как серые свечки, превращаясь в тени себя прежних, исхудавшие, с запавшими глазами. Кто-то, может, смеялся бы над тем, как взрослый мужчина не может добежать до нужника, но тут было не до смеха. Вонь стояла – хоть топор вешай, над лагерем висел тяжёлый дух испражнений, пота, грязи и ладана, которым капеллан окуривал помещения. Хлорки не было и в помине.

Что самое скверное – никто и не понимал, в чём дело. Вернее, понимали, но по-своему. Дурной воздух, гнилые миазмы, кара Господня, порченая вода, десятки версий, и все мимо. Разве что порченая вода была довольно близка к истине.

Только я знал, в чём настоящая причина. Не знал латинских названий, подробностей и схем терапии, но зато знал, что немытые руки и сырая вода способствуют распространению заразы. И поэтому гонял своих сослуживцев не хуже злобного унтер-офицера.

– Воду сырую не пить, – повторял я, как заведённый. – Только кипячёную, даже если остыла, всё равно, только кипячёную.

– Так жарко же, – морщился Сенька, недовольный моим упрямством. – Сырую сколько, вон, пили, и ничё.

– Во втором батальоне тоже сырую пили. Вот и думай головой, – хмуро отвечал я.

На второй батальон страшно было даже взглянуть, так что Сенька думал. Да и остальные тоже. И делали выводы.

Заставлял всех мыть руки перед едой, без исключения, даже Иваныча, и проверял лично. Котёл драить после каждого приготовления пищи, посуду не облизывать и не обтирать рубахой, а мыть начисто. Есть вчерашнее запретил строго, несмотря на протесты, лучше уж походить голодным, чем маяться животом. Наш артельный нужник стоял в стороне, подальше от жилья, и я отправлял всех туда, даже если до кустиков ближе. Воду брали из дальнего колодца, выше лагеря, а не из той помойки возле второго батальона.

Над этим поначалу посмеивались. Недолго, потому что трудно смеяться, пока твои сослуживцы воют от рези в кишках, а сам ты ждёшь, что со дня на день и сам свалишься. Кое-кто из нашей роты, поначалу смеявшийся больше всех, вскоре и сам подходил украдкой к нашему костру и просил попить кипячёной водички. Я не жадничал. Чем меньше болеют вокруг, тем больше шансов уцелеть и у меня, и у моей артели.

Иваныч мои начинания поддержал, не словом, а делом. Следил, чтобы мои указания выполнялись. На Косого вообще рыкнул так, что тот едва ведро не выронил, когда попытался попить холодненькой.

– Косой, ети его мать! – пролаял он. – А ну, брось! Сказано, кипячёную пить!

– Да не лезет она, Иваныч… Я ж так, горло смочить…

– Кому сказано, а⁈ Ваську слушай, он попусту молоть не станет! Наши-то, вон, все почти на ногах!

Наша артель и в самом деле пока держалась. В большинстве своём, без потерь всё-таки не обошлось, иначе это была бы сказка, а не жизнь. Трифон, который слёг первым, как оказалось, угостился у парней из второго батальона гостинцами из дома, служили там пара его земляков. А вот Кирилл заболел через два дня после него, хотя чистоту соблюдал строго, даже ещё до начала эпидемии. То ли воды хлебнул где-то в карауле, то ли руки не домыл, но тоже слёг.

И за него было обиднее всего, ведь он-то старался изо всех сил. И я взялся за него всерьёз. Уложил в сенях, под раскрытое окно, чтобы свежего воздуха было побольше, да отпаивал с ложки кипячёной водой с солью и сахаром. Не отходил от него целые сутки, и парень пошёл на поправку, в отличие от тех, кого пользовал полковой доктор. К исходу вторых суток Кириллу стало полегче, а на третьи он уже сидел, бледный, но живой, и слабо отшучивался.

– Я уж думал всё, отвоевался, – тихо шептал он. – А ты, Василий, меня с того света, почитай, вытащил.

– Ишь ты, Лазарь выискался, – ворчал я. – Пей давай.

Я помнил откуда-то, что при таком поносе самое важное – это разобраться с обезвоживанием. И что чуть подсоленная вода работает лучше, чем простая, а сахар может придать чуть-чуть энергии ослабшему организму. Поэтому я отпаивал обоих, и Кирилла, и Трифона.

Трифон тоже мучился, но как-то поменьше прочих, то ли от того, что изначально был здоров, как бык, то ли моя терапия помогала. Порой вливать в них обоих воду приходилось силой, даже когда оба стонали, что больше не лезет. Невольно вспоминалось, как меня выхаживал Иваныч, и я старался отплатить добром на добро, пусть даже не ему лично, а в целом артели.

Сахар мне тоже влетел в копеечку, маркитантка заломила за него такую цену, что я чуть не обозвал её стервятницей. Сдержался, вариантов попросту не было. Я рассудил, что Трифон с Кириллом дороже, чем несколько копеек, тем более, что всё вернётся сторицей. Пусть не деньгами, но вернётся. Расчётливость циника боролась во мне с тем, что я не любил вспоминать в своём характере, но на этот раз победила дружба.

К концу первой недели разница стала бросаться в глаза даже самым тупоголовым. Второй батальон косило как колосья серпом, в забитый лазарет уносили одних, чтобы тут же вынести других – вперёд ногами. А наше капральство, три артели, три десятка человек, держалось. Болели, но легко. Трифон уже просил каши, но я давал ему только размоченные сухари, понемногу. Кирилл тоже шёл на поправку. Никто из наших не умер.

Это было видно даже слепому, где чисто – живут и выживают. Где грязно и сыро – мрут.

Вот тут-то меня и понесло. Я пошёл раздавать советы тем, кто о них не просил. Не про командирскую башенку и не про вероломное нападение Гитлера, а про болезнь, наивно полагая, что доказательств уже достаточно. Я пошёл к полковому доктору, Карлу Францевичу.

Это был пожилой немец, один из тысяч немцев на русской службе. И лечил он строго по науке, которую ему вбили розгами где-то в Лейпциге или Кёльне. То есть, кровопусканиями, потому что из тела нужно выгонять дурные соки.

Я застал его у лазарета, когда он, утирая взопревшую лысину, приказывал пустить кровь очередному бедолаге. Фельдшер деловито подставлял тазик, а солдат – молодой парнишка, серый, как дворовый асфальт, даже не сопротивлялся.

Внутри у меня всё перевернулось. Пускать кровь умирающему от обезвоживания – всё равно, что бурить новые дырки в тонущем корабле. Карл Францевич, по сути, убивал наших ребят, искренне полагая, что делает свою работу, и делает хорошо. Вот только если кто-то выкарабкивался, то лишь за счёт собственных сил, поистине богатырских, а не за счёт лечения.

– Ваше благородие, – начал я, пытаясь говорить почтительно. – Разрешите… Кхм… Слово молвить. Не надо бы им кровь пускать. И рвотное давать не надо. Их надо водой отпаивать, кипячёной, с солью.

Карл Францевич посмотрел на меня так, словно заговорила его собственная лошадь.

– Водой? – фыркнул он. – Ви есть доктор? Знай Гален, Гиппократ? Зольдат умнее Гален?

Чего я ожидал…

– Нет, ваше благородие, я не доктор… Но я вижу, что от кровопускания они умирают быстрее, – сказал я. – А кто в чистоте содержится, те выживают. Вон, в нашей роте, почти целое капральство…

– Совпадение! – перебил он меня. – Молодой, сильный тело, крепкий! Причём тут вода⁈

– При том, что зараза сидит как раз в сырой воде, – сказал я, понимая, что зря вообще ввязался в этот разговор. Но и остановиться уже не мог. – Оттого люди и мрут, что пьют что попало.

Карл Францевич уставился на меня, как разъярённый бык на красную тряпку, лысина его побагровела ещё сильнее. Кажется, я задел его самолюбие, намекнув, что простой солдат может знать больше, чем учёный лекарь.

– Молчать! – рявкнул он, и фельдшер вздрогнул с тазиком в руках. – Зараза носится в гнилой миазм, это знает всякий доктор! А ты есть наглый зольдат, который суёт нос, куда не следует! Пошёл вон, пока я не велел гнать тебя плетьми!

Я сделал себе мысленную зарубку никогда и ни при каких условиях не попадать в лапы этого коновала. Спорить с ним было бесполезно, я это понял с первых же слов, просто не мог остановиться, моё проклятое упрямство не давало мне просто так развернуться и уйти. Эта мразь убивает людей, я это знал наверняка, но с этим ничего не поделать. Он работает так, как его учили. И авторитет профессоров для него бесконечно больше, чем слова какого-то мужика из нижних чинов.

– Как скажете, ваше благородие, – сказал я.

И ушёл.

Осознание собственного бессилия угнетало меня куда сильнее, чем любая муштра и армейский быт, я знал, как спасти всех этих людей, простыми способами, без дорогих лекарств и мудрёных латинских названий. Но не мог. Наверное, так же ощущал себя тот врач, которого упекли в дурку за то, что он советовал хирургам мыть руки. А он был врачом, а не безродным солдатом.

Так что я решил спасать тех, кто готов спасаться сам. Как говорится, если пациент хочет жить – медицина бессильна, и я вернулся в капральство и принялся продолжать то, что делал до этого. Отпаивать больных, рычать на тех, кто пренебрегает моими рекомендациями, и стараться не свалиться самому, хотя от усталости хотелось упасть прямо на месте и не вставать больше никогда. На большее меня не хватало.

Через пару дней Карл Францевич тоже заболел.

Оно и понятно, целыми днями в близком контакте с заболевшими, руки не мыл, ел и пил что попало, что принесут. Злорадства я не испытывал, мне просто было интересно, станет ли он применять к себе кровопускание и рвотные препараты.

Без доктора в полку стало и вовсе туго. Один только фельдшер, растерянный, отчаянный, метался без толку по лазарету, с трудом успевая уследить за всеми. В какой-то момент, видно, совсем отчаявшись, он сам пришёл к нашему расположению, не ко мне лично, а вроде как забрёл случайно. Во всяком случае, он старательно делал вид, что так оно и было.

Я подошёл первым, поздоровался, а потом спросил без лишних прелюдий, напрямую.

– Не справляешься?

Он замялся, поморщился, а потом махнул рукой.

– Мрут, как мухи, что с кровопусканиями, что без… А я что? – выдохнул он и витиевато ругнулся.

– Кровь больше не пускай никому. Воды кипячёной, остуди, соли щепоть брось туда, и сахару, если есть. И отпаивай потихоньку. И руки мой каждый раз, перед больным и после него, если не хочешь вслед за Карлой своим свалиться, – тихо сказал я.

Со стороны это выглядело как простая спокойная беседа. Мне не хотелось, чтобы кто-то вдруг подумал, что я, простой солдат, учу фельдшера, как ему делать своё дело. Хватило и перепалки с немцем. Фельдшер смотрел недоверчиво, но у него был полный лазарет больных, а у меня – целое капральство, которое хворь почти не брала, и это перевесило.

– А если не поможет? – хмыкнул он.

– Спробуй заячий помёт, он ядрёный, он проймёт. И куды полезней мёду, хоть по вкусу и не мёд…

Шутки он не понял, сдвинул брови, напряжённо пытаясь понять, говорю я всерьёз или же нет.

– И хотя на вкус он крут, от него, бывает, мрут. Ну а те, кто выживают – те до старости живут, – закончил я.

Он рассмеялся, громко, в голос, и я вслед за ним. Только в его смехе сквозили истерические нотки.

– Кровь не пускай, это верно тебе говорю, – сказал я. – А остальное… На всё воля Божья.

Фельдшер ушёл в глубоких раздумьях.

А слух о капральстве, которое не болеет, тем временем, дошёл до самого верха. Изрядно перевранный, надо полагать. И однажды вечером, пока я обходил избы, выискивая, не слёг ли кто-нибудь ещё из нашей роты, к нашему расположению подъехал офицер верхом на пегой лошади.

Я его прежде видел только издали и в лицо не знал, но шарф и горжет говорили сами за себя, а лица бывалых солдат, подскочивших со своих мест, тем более. Секунд-майор, командир второго батальона, того, что пострадал от эпидемии больше всех.

– Который тут Гусев? – спросил он, не слезая с коня.

На меня указали сразу несколько пальцев, и его внимательный взгляд остановился на моей фигуре. Я тут же вытянулся смирно.

– Я, ваше высокоблагородие, – ответил я.

Вид у секунд-майора был усталый, но без привычного выражения офицерской спеси, и смотрел он не сквозь нас, как Далевский или Рамзай, а на нас. На меня, на Иваныча, на кипящие котлы, на порядок и чистоту возле расположения. Спешился, не глядя бросил повод ближайшему из солдат, подошёл ко мне поближе, заглянул в лицо. Под глазами у него виднелись большие тёмные круги, он, видно, не спал толком уже которые сутки. Своих солдат он хоронил уже который день, и это его заметно угнетало.

– Мне доложили, что в вашем капральстве эпидемия почти никого не затронула. При том, что в соседних подразделениях мрут. Правда ли сие? – спросил он.