Текст книги "Монархия и социализм"

Автор книги: Геннадий Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 28 страниц)

12

Сделаем шаг назад, когда говоришь о прошлом, это нетрудно. Можно, не боясь порвать штаны, шагнуть широко, на столетие, можно коротко, маленьким шажком – на недельку, да и тут же назад. Мы с вами уже сделали, пятясь, несколько шагов, последняя остановка была в середине 40-х прошлого столетия, не будем спешить, побудем там ещё немного, потопчемся туда сюда, отшагнём ещё на десять лет.

20 января 1936 года умер Георг V.

Умер человек, воспринимавшийся тогдашним миром чуть ли не как полубог, умер человек, выигравший Первую Мировую, человек, правивший Британией на протяжении двадцати шести лет, человек, на чьё царствование пришёлся не только пик могущества, но и начало упадка Империи.

Уже в начале 30-х стало ясно, что страна должна быть реформирована. Замечу, что сомнению подвергалась не система власти, а государственное устройство. Великая Депрессия со всем доступной очевидностью показала, что традиционный «капитализм» в виде, сложившемся в первой четверти XX века, в гонке за будущее проигрывает. Перед английским истэблишментом встал вопрос из вопросов – какой тип государства избрать и каким образом адаптировать его к монархии. Англии следовало сделать выбор. У неё на глазах были осуществлены два проекта – немецкий и русский, теперь их принято называть «фашистский» и «социалистический», названы они так могут быть с известной долей условности, дело в том, что социалистическими были оба проекта, более того, в значительной мере социалистическим был и третий, американский проект, при помощи которого США вытащили себя за волосы из болота, но заокеанский опыт изначально отпадал в силу специфики устройства американского государства, практически невоспроизводимого в Европе. Англия колебалась.

Колебалась Англия слишком долго.

Дело было в английской элите, если общественное сознание оставалось пассивным даже и после 1933 года (в тридцатые Англия переживала не лучший период в своей истории и «простецам» было не до политических изысков), то английская «элита» (неудачное слово, но другого, к сожалению не придумано) оказалась расколотой. Левые, где были особенно сильны профсоюзы, оказались заражены пацифизмом, правые, несмотря на воинственную риторику, тоже не испытывали желания к «авантюрным действиям» ни во внутренней, ни во внешней политике. Волюнтаризм никогда и нигде не был в чести, а особенно он не пользовался успехом в Англии 30-х, когда по всем прикидкам выходило, что особо напрягаться не следует, даже при виде заклубившейся на горизонте чёрной тучи. Всё равно против армады самолётов нет защиты и сколько денег не истрать и какую систему ПВО не создай, всё равно всё пойдёт прахом (когда началась война, то выяснилось, что предвоенные оценки масштабов разрушений от бомбардировок были сильно преувеличены), уж лучше договориться миром, а пока присмотреться, принюхаться. С принюхиванием англичане затянули. Когда умер Георг V и грянул гром холостого пушечного залпа, английская «элита» будто очнулась и обнаружила, что она так и не пришла к единому мнению, она не договорилась «внутри себя», не выяснила, куда следует двигаться.

Элита оказалась расколотой не только в политическом смысле, раскол пошёл глубже, всё смешалось в королевстве англичан. Левое крыло лейбористов, возглавлявшееся видным социалистом сэром Стаффордом Криппсом (будущим послом в СССР и будущим же министром в правительстве Эттли) ратовало за создание Народного Фронта и всемерное сближение с СССР, на другой стороне политического спектра возникло течение, открыто декларировавшее сотрудничество с Германией, обосновывая это не только общими тевтонскими корнями, но и антикоммунизмом. Не так между двумя этими крайностями, как рядом с ними (на отшибе), появилось и такое интереснейшее явление, как «Кливденская кучка» (The Cliveden Set), группа влиятельнейших людей, куда входили не только представители «интеллектуальной элиты» и «деловых кругов», но и ряд действующих политиков, в том числе и фигуры такого масштаба как Чемберлен и Галифакс. Ядром «кучки» первоначально были члены так называемого «Мильнеровского детсада» (Milner's Kindergarten), названного так по имени лорда Мильнера, создавшего с целью отстроить заново разрушенную южноафриканскую экономику и вновь объединить людей после Бурской войны, этот, выражаясь современным языком, «мозговой центр» из входивших в администрацию Южной Африки молодых и амбициозных людей. Несколько детсадовцев, повзрослев, превратились в очень известных людей, таких, например, как лорд Лотиан, лорд Галифакс, лорд Хиченс, лорд Брэнд и Лайонел Кёртис.

Поскольку сам Мильнер был членом «Тайного Общества», созданного в 1891 году самым, пожалуй, известным не столько теоретиком, сколько практиком британского империализма Сесилем Родсом, то понятно, что и все «детсадовцы» разделяли те же империалистические взгляды и будущее Британии они видели только и только в виде Империи. Между прочим, конечной, идеальной, так сказать, целью деятельности как своей личной, так и созданного ими «Тайного Общества», Родс и Мильнер считали создание некоей всемирной федерации, центром которой должна была стать Великобритания.

В 1910 году, когда результаты работы «Мильнеровского детсада» нашли своё воплощение в виде Южно-Африканского Союза, воспитатель с детишками переместились в Лондон, где они стали называться просто и без затей – «Группа Мильнера». Постепенно группа увеличилась количественно, в неё влились ещё несколько жаждавших увеличить своё влияние влиятельных людей и среди них оказался лорд Астор, ну, а где муж, там и жена, и группа пополнилась женщиной, Нэнси Астор. Очень, между прочим, интересный персонаж – чрезвычайно богатая, властная и честолюбивая американка, переехавшая в Англию и оказавшаяся первой женщиной, избранной в английский Парламент, в качестве острослова ничуть не уступавшая Черчиллю, с которым они часто пикировались на потеху публике. Вы не ошиблись, речь о той самой леди Астор из часто цитируемого:

– Если бы я была вашей женой, Винстон, я бы подсыпала мышьяку в ваш утренний кофе.

– Если бы я был вашим мужем, мадам, я бы этот кофе выпил.

Вот ещё парочка политических анекдотов той предгрозовой эпохи – как-то леди Астор устраивала костюмированный бал и Черчилль, случайно столкнувшийся с ней «в кулуарах», спросил:

– Что бы вы посоветовали мне надеть, леди Астор?

– Придите на бал трезвым, премьер-министр.

Языкатой Нэнси, ни во что не ставившей «условности общества», как-то попеняли на то, что она публично радуется смерти кого-то из политических врагов, на что она, фыркнув, отвтетила:

– Я родом из Вирджинии, а мы там, когда стреляем, делаем это с намерением убить.

Ну и напоследок – когда её сын от первого брака был арестован за гомосексуализм (да-да, в тогдашней либеральнейшей и добрейшей Англии за «это» не только арестовывали, но даже и сажали) то Бернард Шоу в качестве лекарства от семейных неприятностей предложил леди Астор присоединиться к нему, отправлявшемуся с визитом в СССР. Она согласилась и на аудиенции, данной товарищем Сталиным заезжим знаменитостям, перебивая великого драматурга, спросила: «Зачем вы убили столько людей, господин Сталин?» Ответа Иосифа Виссарионовича история до нас не донесла. А жаль, товарищ Сталин тоже любил пошутить.

Название своё «кучка» получила по имени принадлежавшего лорду и леди Асторам поместья Кливден, расположенного на берегу Темзы близ Марлоу. Кливден стал штаб-квартирой людей, которые в отличие от Черчилля, чуть позже провозгласившего, что если Гитлер вторгнется в ад, то он тут же даст наилучшие рекомендации дьяволу, демонстрировали не только на словах, но и на деле, что в своём стремлении остановить «распространение коммунизма» они готовы на союз с Гитлером. Созданием «могучей кучки» Англия начала очень тонкую политическую игру, закончившуюся Второй Мировой Войной.

Не только тогдашним немцам, позволившим втянуть себя в эту игру, но и нашим современникам, придающим чересчур большое значение такой чепухе как текущая политическая риторика, не мешает знать, что в реальной политике всячески выпячиваемые напоказ партийные разногласия значат очень, очень мало. Это видно хотя бы из того, что ближайшей подругой привечавшей английских «германофилов» леди Астор и её единомышленницей в вопросе женского равноправия была коммунистка Эллен Вилкинсон, по прозвищу «Красная Эллен». Уже после войны Вилкинсон, так же как и Крисп, получила министерский пост в английском правительстве и занималась реформированием английской системы образования.

Но вернёмся к нашим овечкам. 1936 год это, пожалуй, самый важный год из рассматриваемых нами. Это год борьбы за власть, а от того, кто в этой борьбе выигрывал, зависело куда пойдёт Англия, какую она выберет дорожку. Как там говорится-приговаривается? «Король умер, да здравствует Король»? Всё в мире смертно, вечна только Власть. Свято место пусто не бывает и освобождённое Георгом V тёплое местечко на троне было тут же занято его старшим сыном. На протяжении почти одиннадцати месяцев долгого 36-го года Королём Великобритании, Ирландии, Британских Заморских Доминионов и Императором Индии был Эдвард VIII.

Почему одиннадцать месяцев? Почему так недолго? Ответить на это легко. Дело в том, что и на королей бывает управа. И на старуху бывает проруха. Проруху короля Эдварда звали Уоллис Симпсон.

13

Сегодня принято считать (да-да, мы всё так же ходим и ходим по кругу и считаем именно так, как считать принято), что если в истории и существует человек, которому не удалось «реализовать себя», то это именно он, король английский Эдвард VIII. Давайте присмотримся к нему, попробуем разглядеть его скрытые достоинства, взглянем на него чуть пристальнее, чем то дозволяют приличия, думаю, что он нам это простит, при жизни он не только не бежал внимания толпы, но наоборот, купался в нём.

В детстве старший сын Георга V, чьё полное имя звучало как Эдвард Альберт Кристиан Джордж Эндрю Патрик Дэвид, ничем особенным не выделялся, разве что пригожим внешним видом, что вполне соответствовало принятому по отношению к наследнику именованию «Prince Charming». Повзрослев, он вполне стал отдавать себе отчёт в том, что он именно charming и именно в этом качестве он сам себе очень нравился. Он уделял слишком большое внимание своему внешнему виду, слишком следил за модой и не только следил, но и был в этой области «законодателем». Иногда любовь к fancy clothing заводила его чуть дальше, чем следовало и пару раз он даже вызывал своим экстравагантным видом неудовольствие своего монаршего отца. В двадцатые годы двадцатого столетия, будучи двадцати с чем-то лет от роду, принц превратился в то, что сегодня называют celebrity. Не знаю, можно ли этим гордиться, но принц, будучи принцем, а отнюдь не принцессой, был самым часто фотографируемым человеком тогдашнего мира. Будь он женщиной, принц был бы не только аналогией, но и в определённом смысле предтечей принцессы Дайаны.

Он сделался (во многом по собственному желанию) лицом британской монархии, по каким-то причинам решившей предстать перед миром «монархией с человеческим лицом». Принц Эдвард, подозреваю, что к большому облегчению остальных членов правящего дома, взвалил на себя «представительские функции» – он стремительно перемещался по миру, невидимыми стежками сшивая воедино отдельные части государства. «Он мог танцевать до четырёх утра, тут же сесть на поезд или самолёт, прибыть куда-то до завтрака, устроить смотр войскам, пожать пару тысяч рук, сыграть два раунда в гольф, поприсутствовать на официальном ланче, переодеться и вновь начать танцевать до четырёх утра следующего дня.» Незаметно для себя он превратился в коммивояжёра, продающего миру товар под названием «Британская Империя». Метаморфоза в какой-то мере загадочная, если учесть, что в возрасте 18 лет, будучи отправлен в Европу, он записал в своём дневнике – «какой позорнейшей тратой времени, денег и энергии являются эти государственные визиты.»

Но принц любил не только танцевать и разглядывать обложки журналов с собственным изображением, как никак он был мужчиной, а мужчинам свойственно любить женщин, ну и Эдварду пришлось их любить тоже. В любви к женщинам нет и никогда не было ничего плохого, даже и наоборот, дело было только в том, что чем дальше, тем больше стало выясняться, что принцу нравятся не женщины вообще, а женщины вполне определённого склада, причём склада отнюдь не в одном только смысле этого слова. Эдвардовы чаровницы были все, как одна, замужними женщинами, то-есть обладали тем, что называется «опытом», что тоже не всегда плохо. Кроме опыта, однако, избранниц наследника престола объединяло и кое-что ещё. У них у всех напрочь отсутствовало то, что даже при беглом взгляде позволяет безошибочно отличить женщину от мужчины. Ну да, именно оно, то, что на тогдашнем языке жеманно называлось «формами». Заинтересованный глаз не мог не обратить внимания, а пытливый ум не мог не задуматься над тем казусом, что любовницы принца кроме зрелости обладали ещё и неказистыми мальчишескими фигурами, что нравится далеко не всем мужчинам, а только некоторым.

По понятным причинам возможностей любить тех женщин, какие ему нравились, у принца Уэльского было хоть отбавляй, но среди особ, приближенных особо, выделялись («выделялись» тут слово немножко неуместное, выделяться им было как раз нечем) три:

Винифред Дадли Ворд, дочка «короля кружев» из Ноттингемшира, чья дальняя родственница по имени Джейн Биркин через тридцать лет после описываемых событий снялась в очень хорошем фильме под названием «Искатели приключений». Миссис Ворд, предпочитавшая, чтобы друзья звали её просто Фредой, была сперва вполне официальной любовницей, а затем «сердечным другом» принца на протяжении почти семнадцати лет.

Милдред Харрис, которая в момент вхождения в «ближний круг» наследника, была замужем уже в третий раз и чьим первым мужем был небезызвестный комик Чарли Чаплин, женившийся на крошке Милдред когда той было целых шестнадцать лет.

И, наконец, леди Фёрнесс, урождённая Тельма Морган. Это та самая Тельма, у которой была крошечная очаровашка племянница по имени Глория Вандербильт, чья мама, тоже Глория, была не дочкой, но женой товарища Вандербильта, а по совместительству сестрой-близняшкой нашей вновь испечённой леди, успешно помогавшей «Вандербильдихе» проматывать доставшееся той кровью и потом наследство после того как сам Вандербильт умер, упившись водкой в самом что ни на есть буквальном смысле.

Тельма интересна нам вот почему, как-то вышло так, что двойняшка любившей жить не только «непременно хорошо», но и непременно весело Вандербильдихи познакомила своего принца (женское тщеславие страшная штука!) с приятельницей, которая тоже была не дура повеселиться. Имя приятельницы особой изысканностью не отличалось – некая Уоллис Симпсон, подумаешь, эка невидаль, наверное поэтому она и была представлена «принцу Шармингу», леди Фёрнесс не усматривала в ней конкурентки.

Миссис Симпсон и в самом деле особого впечатления на принца не произвела, и не иначе как по этой причине весёлая Тельма не препятствовала и их дальнейшим встречам. Её самомнение простиралось так далеко, что когда в 1934 году ей пришлось по делам отправиться в Нью-Йорк, она не нашла ничего лучшего, как поручить принца попечению невзрачной и с точки зрения леди нищей Уоллис. Когда через пару месяцев леди Фёрнесс вернулась в Лондон и попыталась дозвонитья до милого Эдварда, ей по телефону было сухо сказано, что принц, ещё давеча такой галантный и обходительный, не желает её отныне не только видеть, но даже и разговаривать с ней по телефону. «O-o-ops…»

14

Кем же была женщина, показавшаяся принцу Уэльскому столь неотразимой?

Смотреть на неё без слёз невозможно, трудно поверить, что Уоллис Симпсон прожила ту жизнь, которую она прожила.

Читая о ней, будто листаешь страницы увлекательнейшего авантюрного романа, даже не верится, что такое бывает. А ведь было, было. И среди прочего, кроме приключений и похождений, кроме взлётов и падений в жизни миссис Симпсон было ещё и какое-то невообразимое количество мужчин. Вот фрагментарная компиляция её многочисленнейших биографий, очень краткий пересказ её жизни до того момента, как она была представлена будущему королю Эдварду VIII:

Удивительно, но, хотя к Уоллис Симпсон было приковано внимание не только интернационального «общества», но и нескольких государств, которые, в отличие от нас, имеют несколько большие возможности по удовлетворению своего любопытства, неизвестна даже точная дата её рождения. Согласно «источникам» Уоллис появилась на свет то ли в 1895, то ли в 1896 году в Пенсильвании, отцом её был некий Тикл Уоллис Ворфилд, а маму звали Элис Монтаг. Девочке не исполнилось ещё и года, когда её отец умер от туберкулёза и мать, прихватив дочурку, переехала в Балтимор, где они жили весьма скромно, в основном благодаря вспомоществованию богатенького дяди девочки, Соломона Ворфилда. Он же, когда подошёл срок, заплатил за очень дорогую частную школу для племянницы.

В школе она преуспевала, продемонстрировав неожиданное для человека в её положении честолюбие и недюжинную волю. В возрасте девятнадцати лет она решила выпорхнуть из гнезда и взмыть, первый опыт был не очень удачным, взмыла она невысоко. Её первым избранником оказался военный пилот, служащий военно-морского флота США, Эрл Спенсер. Очень быстро выяснилось, что пилот любит не только полетать, но и выпить. Причём он не просто «выпивал», а, как выражаются в России – «бухал». Бухал по-чёрному. Бухал, даже поднимаясь в воздух, что однажды привело к тому, что его самолёт рухнул в море, откуда протрезвевшего лётчика выловили без единой царапины. Молодая супруга от жизни ожидала вовсе не подобного лихачества и они разъехались. Потом съехались. Потом опять разъехались. Во время одного из разъездов Уоллис оказалась в столице, Вашингтоне, где её подцепил аргентинский дипломат, Фелипе Эспил. Он был тем, что позже стали называть «плейбоем», причём плейбоем идейным. Во время их недолгого романа Уоллис, попав в тесный интернациональный мирок «посольских», пообтёрлась и, будучи от природы особой хваткой, обучилась кое-каким манерам. Фелипе же искал богатую американскую жену и когда оказалось, что Уоллис хоть и чужая жена и держится с апломбом, но денег у неё нет, он сделал ей ручкой, оставив бедняжку с разбитым сердцем. Она потом вспоминала своего latin lover всю жизнь. Но тут подвернулась возможность развеяться – её овдовевшая кузина, Коринна, решила после траура забыться, отправившись в Париж и предложила Уоллис присоединиться к ней. Всё тот же добрый дядюшка Соломон, хоть Парижа и не одобрял, но снабдил Уоллис кое какими деньжатами и кузины поехали к французам целоваться французским поцелуем.

Париж, даже и довоенный, был городом недешёвым и деньги закончились очень быстро. Уоллис села на мель и закручинилась. Решив, что печалиться лучше дома, она поплыла обратно и как только добралась до Америки, так тут же всем если и не печалям, то уж скуке точно, пришёл конец – откуда ни возьмись, объявился муженёк. Где-то далеко-далеко, в штабе американских военно-морских сил кто-то решил, что раз наш пилот пьёт как моряк, то пусть уж он и будет моряком и лётчика Спенсера назначили командиром канонерки под великолепным названием «Пампанья». Канонерка курсировала в треугольничке между Макао, Кантоном и Гонконгом, постреливая время от времени в белый свет, как в копеечку и обозначая таким образом «присутствие» Соединённых Штатов в этом районе мира, а также «защищала интересы американских граждан в Китае», что бы под этим ни имелось в виду.

Бравому капитану «Пампаньи» китаянки и филиппинки надоели очень быстро и как-то раз он, протрезвев, вспомнил, что у него вообще-то есть жена. Написал туда, отправил телеграмму сюда и выяснил, что жена – в Париже. Ну и тут же настрочил ей то, что непременно в таких случаях строчат – «помню, люблю, жду, жить без тебя не могу, за всё прости, последнюю бутылку вот только что выбросил в иллюминатор, больше никогда ни капли, ни-ни, мамой клянусь!» Письмо нашло Уоллис уже в Америке. Что было ей делать? Продолжать скучать? Да вы чего?! Она махнула рукой и решила ехать в Китай. Денег на проезд у неё не было, но когда капитан Спенсер узнал, что дело за такой малостью, он тут же отбил морзянкой слёзную жалобу по инстанциям и правительство отправило миссис Спенсер в Китай бесплатно, на борту военного судна, в обществе весёлых, покрытых всякими забавными татуировками матросиков.

По приезде выяснилось, что капитан, написав сущую правду о том, что любит и ждёт, соврал в том, что касалось выпивки. Он не только не перестал газовать, но ещё и ускорился, хотя ускоряться, казалось бы, было уже и некуда. Она решила развестись и, выяснив, что самое дешёвое для развода место в Китае это Шанхай, отправилась туда. Развестись в Шанхае она не развелась, но зато из Шанхая её за каким-то чёртом понесло в Пекин. В Пекине ей понравилось до чрезвычайности. В дальнейшем, как только она начинала рассказывать об этом периоде своей жизни, у неё загорались глаза. «Вы только представьте себе место, где на одну женщину приходится десяток мужчин!» В Пекине она нашла друзей, американскую пару, у тех были деньги, был дом и был автомобиль и она прожила у них целый год. Хотя собственного автомобиля у неё не было, но зато у неё было кое-что получше – собственный рикша. В конце концов она решила, что для развода лучшего места, чем США нет и поехала домой.

Обогнув Земной Шар, она вернулась в Балтимор с другой стороны и снова села на шею дядюшке. Однако сидеть там было хоть и удобно, но после всех её приключений занятие это показалось ей пресным и Уоллис опять решила развлечь себя разводом, поехав с этой целью уже в Нью-Йорк. Там она остановилась у подруги и в первый же вечер за ужином познакомилась с приглашённой к подруге парой – мистером и миссис Эрнст Симпсон. Подруга сообщила ей, что он очень, очень хороший человек, но с одним недостатком – очень уж он скучен. Скучный мистер Симпсон имел маму американку, папу англичанина, был выпускником Гарварда, а в Нью-Йорке он возглавлял отделение фирмы своего отца, занимавшегося скучными морскими перевозками. Познакомившись с Симпсонами и тут же об этом знакомстве забыв, Уоллис вновь отправилась в Париж, теперь уже с тётушкой, решившей тряхнуть стариной. В Париже, случайно развернув газету International Gerald Tribune, она узнала о смерти дядюшки Сола. После дюдюшки оставалось миллионное наследство и весь Балтимор считал, что все эти деньжищи достанутся Уоллис. Так же посчитала и она, тут же спринтерски рванув через океан. Однако по прибытии её ждало разочарование – дядюшка, человек старой закалки, при жизни был категорически против её развода и очевидно по этой причине оставил ей денег чуть, так, чтобы совсем уж её не обижать, а остальное завещал на всякие благотворительные нужды родного Балтимора. Тут уж Уоллис не выдержала и, не иначе как назло дядюшке, довела дело с разводом до конца. Было это в 1927 году.

Она вновь, в который уже раз, оказалась на распутье. И было похоже, что жизнь, до сих пор бросавшая ей спасательный круг, в этот раз о ней забыла. И тогда Уоллис бросила себе спасательный круг сама. Она вспомнила о мистере Симпсоне.

А дальше всё как по писанному – Симпсон как по заказу оказался вдруг разведённым, он будто ждал возможности осчастливить браком нашу Уоллис, они отправились в Лондон, там было серо и тоскливо, там было гетто под названием «американское землячество», из развлечений была только «тусовка» из таких же как миссис Симпсон «американских жён», было совершенно неизбежное и выглядевшее естественнейшим знакомство с Тельмой Морган, ну, а там и наследник престола подоспел. «Выноси готовенького!»

Такова красиво расписанная ширма. Однако то, что она призвана скрыть, было далеко не так красиво, хотя и куда более авантюрно, так авантюрно, как не бывает даже и в кино.