355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Гельмут (Хельмут) Хефлинг » Римляне, рабы, гладиаторы: Спартак у ворот Рима » Текст книги (страница 14)
Римляне, рабы, гладиаторы: Спартак у ворот Рима
  • Текст добавлен: 28 сентября 2016, 22:11

Текст книги "Римляне, рабы, гладиаторы: Спартак у ворот Рима"


Автор книги: Гельмут (Хельмут) Хефлинг


Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Часть третья

Третий фронт

Особенно опасным восстание рабов под предводительством Спартака делало стечение нескольких исключительно неблагоприятных обстоятельств. В отличие от двух предыдущих мятежей рабов, поднятых на Сицилии, ареной его стала область в непосредственной близости от столицы. Однако одного этого было бы все-таки мало для того, чтобы поставить Рим столь скоро в критическое положение. Гораздо худшим было то, что в тот момент Рим не располагал ни крупными военачальниками, ни войсками, способными быстро подавить недовольных. Конечно, это не означало, что в распоряжении сената не осталось ни опытных полководцев, ни боевых легионов. Как раз напротив! Однако они были заняты в тяжелейших войнах, ведшихся за пределами Италии, и потому не могли быть использованы против опустошавших страну рабов.

Раны, нанесенные изнурительной гражданской войной между Суллой и Марием, еще не затянулись. Возмущенный ужасами владычества Суллы и жестокими преследованиями марианцев после поражения у Коллинских ворот, Квинт Серторий, сабинский офицер на римской службе, перешел на сторону испанцев. Он сколотил собственную армию и наносил легионам, посланным против него, поражение за поражением. В течение восьми лет (с 80 по 72 г. до н. э.), пока длилась эта Серториева война, он управлял восставшим царством, добившись при этом расположения народа справедливостью своего правления и устройством школ, в которых воспитывались юные испанцы. Все недовольные положением дел в Риме, а это были в первую очередь приверженцы побежденной, но все еще сильной партии марианцев, перебирались в Испанию, лелея в душе надежду нанести оттуда сокрушительный удар по ненавистному сулланскому режиму и вернуться на родину победителями. В течение вот уже нескольких лет Серторий умело и удачно отражал наступления нескольких римских полководцев, в том числе и Метелла,[82]82
  Метелл – Квинт Цецилий Метелл Пий, консул 80 г. до н. э., приверженец Суллы, в 79–71 гг. до н. э. командовал войсками, воевавшими против Сертория.


[Закрыть]
а также Помпея, в 76 г. до н. э. назначенного главнокомандующим в Испании. Но о победе римлян на западном фронте и отводе войск оттуда пока что не могло быть и речи.

На Востоке также сражалась большая римская армия, ибо Митридат VI Евпатор, царь Понтийского царства, располагавшегося на восточном побережье Черного моря, использовал благоприятную возможность для того, чтобы в 74 г. до н. э. начать третью войну против Рима, закончившуюся лишь через 10 лет.

Верховным главнокомандующим восточного фронта сенат назначил консула 74 г. Луция Лукулла, возложив на него задачу уничтожить Митридата, опаснейшего врага Рима в Малой Азии.

Что касается римского флота, то он никак не мог разделаться с пиратами. Более того, в результате блокирования ими римских прибрежных городов, и в первую очередь римского порта Остии, цены на зерно подскочили так высоко, что в столице стали поговаривать о голоде.

В этой исключительно кризисной ситуации Спартак и несколько его соратников вырвались из гладиаторских казарм в Капуе, и уже через несколько месяцев этот казавшийся столь незначительным гладиаторский мятеж превратился в войну рабов, охватившую чуть ли не всю страну. Теперь Рим должен был обороняться не только от врагов на востоке и на западе, но и от восставших рабов в самом сердце Италии.

Прошел год с начала восстания, а фронт внутри страны продолжал существовать, и никто не мог сказать, чем это грозило Риму. «Теперь Спартак стал уже великой и грозной силой, но, как здравомыслящий человек, хорошо понимал, что ему все же не сломить могущества римлян, и повел свое войско к Альпам, рассчитывая перейти через горы и, таким образом, дать каждому возможность вернуться домой – иным во Фракию, другим – в Галлию».

Раскол

Однако то, о чем Плутарх сообщает одной-единственной фразой, нуждается в более детальном пояснении.

Между тем в зимнем лагере восставших возникли противоречия, приведшие вскоре к открытому расколу, ибо Спартак взялся было за выполнение своего ранее взлелеянного плана – через Альпы вывести рабов на свободу. В течение первого года боевых действий он действительно одерживал победу за победой, не переоценивая, однако, своих успехов. Он никогда не забывал о том, что предводительствовал необузданной толпой, при каждом взятии города погружавшейся в пучину насилия и жестокостей. Эти дикие выходки сильно вредили ему, подрывая его авторитет, как бы он ни пытался призывать своих воинов к порядку и умеренности. Спартак хорошо понимал, что единственной целью всех военных хитростей и побед продолжало оставаться выживание, ибо прочное здание римского владычества таким образом поколеблено быть не могло.

Многим все эти успехи, может быть, и вскружили бы голову, но не Спартаку. Ведь со своим жаждавшим мести войском он, вознесенный волной побед на недосягаемую, казалось бы, высоту, мог с легкостью продолжать грабежи италийских городов, сметая встречавшиеся на его пути римские войска. Однако удача, какой бы благосклонной она ни казалась, все же не ослепила Спартака. Слишком скоро ситуация могла и даже должна была измениться не в его пользу, ибо выдержать длительное противостояние с римскими легионами армия рабов была не в состоянии.

Спартак не мечтал о том, чтобы основать собственное государство посреди ненавистного Рима. Его план перейти Альпы и затем отправить фракийцев во Фракию, а галлов – в Галлию был намного скромнее и мудрее. И в первые недели весны 72 г. для этого марша на север, по мнению Спартака, создались наиболее благоприятные условия. Он должен был действовать, пока Италия не оправилась от ужаса перед восставшими рабами и не были отозваны войска Помпея и Лукулла. Спартак наверняка знал о том, что Италия оголена в военном отношении, о чем ему должны были сообщать рабы, несшие курьерскую службу. Ту же информацию он мог получить и от пленных.

«Мысль Спартака репатриировать рабов, в большинстве своем военнопленных, заслуживает большего внимания истории античных народов, чем это было до сих пор, – считает Фогт. – У греков и римлян считалось само собой разумеющимся, что изгнанники и политические эмигранты носили в своем сердце тоску по родному полису. Депортированные народности, как иудеи в Вавилонии, также стремились на родину и находили дорогу домой. У рабов же во время их восстаний такие планы популярностью, по-видимому, не пользовались. Лишь восстание 198 г. в Лации, в котором принимали участие высокородные карфагенские заложники, могло иметь своей отдаленной целью возвращение на родину. И что же должно было произойти, если бы претор Нерва отпустил в Сиракузах в соответствии с данным ему поручением целые группы соотечественников? Ведь после этого они должны были быть репатриированы, как теперь уже свободные люди. То, что Спартак собирался обеспечить своим соратникам свободу на родине, говорит о нем как о человеке, не потерявшем солидарности со своими соплеменниками ни во время службы под римскими знаменами, ни в плену, ни в гладиаторской школе. Возможно, что римляне настигли бы его людей и во Фракии, и в Галлии. Однако это заблуждение относительно мощи сверхдержавы нисколько не умаляет величия самой идеи».

Спартак не был обласканным удачей авантюристом и потому не жаждал, по-видимому, ни славы, ни власти. Свою гордость он скорее всего тешил тем, что был в состоянии срывать месть гордого Рима, сокрушить миф о его непобедимости и вывести на свободу тысячи насильно угнанных в рабство и безвинно униженных товарищей по несчастью.

Однако многие из его приверженцев придерживались совершенно иного мнения. Ведь они только что сбросили иго рабства, нищеты и бесправия, навязанного им римлянами. Они хотели быть свободными людьми, а не двуногой скотиной. Однако их понимание свободы имело мало общего с представлениями Спартака. Свободу они путали со вседозволенностью и возможностью безнаказанно мстить бывшим угнетателям. Несмотря на запреты Спартака, они настолько опьянели от грабежей, поджогов и убийств, что начали требовать продолжения всего этого и в новом году. Да и кто мог им помешать? Разве не были они непобедимы? Разве не громили они римлян во всех битвах? Они забывали, что победами были обязаны скорее стратегии вождя, чем своей дикой смелости. Иные, возгордясь, мнили себя будущими повелителями Италии, которую считали почти поверженной, а Рим, центр мировой державы, они рассматривали уже как легкую добычу следующего похода.

Конечно, Спартак пытался развеять их мечты, напоминая о фактах и опасностях. Еще ни разу, говорил он, Рим не бросал в бой свои настоящие легионы. Можно, конечно, и такую державу напугать неожиданным ударом, но на колени поставить ее невозможно. Как только чудовищная военная машина действительно придет в движение, она сметет все на своем пути. Во всех частях света Рим располагает столь многочисленными вспомогательными войсками, что и представить себе невозможно, и потому следует считаться с тем, что римляне теперь энергичнее возьмутся за наведение порядка у себя дома.

Всю силу своего убеждения употребил Спартак для того, чтобы изменить настрой восставших и добиться утверждения своего плана. Многие задумались над его словами, но не меньшее число рабов пропустило его предостережения мимо ушей. Осторожность они считали нерешительностью, а иным казалось даже оскорбительным, что он сомневается в их решимости продолжать борьбу. Еще более упорно стали они требовать вести их прямо на Капитолий.

Главным противником Спартака стал его заместитель и ближайший помощник кельт Крикс, возглавивший «непримиримых». Были ли он и его приверженцы не в состоянии трезво оценить сложившееся положение? Или же его мучила зависть к Спартаку, а вместе с ней и желание настоять на своем в споре с более удачливым вождем? А может быть, он хотел затмить Спартака, встав во главе собственного войска?

Возможно также, что в расколе проявилось и извечное противоборство между фракийскими и кельто-германскими племенами, ибо на стороне кельта Крикса выступили галлы и германцы, а умеренный план Спартака поддержали фракийцы, луканцы и другие народности.

Как уже упоминалось выше в связи с гладиаторством, римляне заставляли пленных выступать на арене с тем оружием, которое их племена использовали на поле боя. Особенной популярностью во время гладиаторских игр пользовались поединки между галлами и фракийцами, и именно эти две народности составляли ядро армии Спартака. Помощником фракийца Спартака был кельт Крикс, а перед тем – Эномай, погибший в одном из первых боев. «Сколь огромной ни была бы масса стекавшихся со всех концов Италии рабов, различие и даже противоречие между фракийской и кельто-германской частью войска продолжало сохраняться всегда, – замечает Фогт. – Иной раз кажется даже, что одной из основных причин напряженности между ними, возникшей по вопросу о стратегии боевых действий и не преодоленной Спартаком, явилось профессиональное соперничество гладиаторских классов. Кельто-германская группа настаивала на битве и походе на Рим, в то время как Спартак желал отвести рабов на родину, во Фракию и Галлию».

Разделение армии повстанцев на две части еще более усилило рознь между обоими лагерями. Еще немного, и рассорившиеся братья бросились бы друг на друга. Открытый раскол в лагере повстанцев наступил именно в тот момент, когда им больше всего требовалось единство мысли и действия.

Разгром у Гарганской горы

Римский сенат между тем не бездействовал. Напуганный успехами восставших в первый год войны, он принял меры, ясно свидетельствовавшие о том, насколько опасным для Италии сенаторы считали мятеж Спартака. «Раздражение, вызванное в сенате низким и недостойным характером восстания, уступило место страху и сознанию опасности, и сенат отправил против восставших, как на одну из труднейших и величайших войн, обоих консулов разом» – эта фраза Плутарха говорит о том, что недооценка восстания римским правительством сменилась крайней озабоченностью.

Консулов, которым сенат поручил сделать все для того, чтобы подавить мятеж, звали Корнелий Лентул Клодиан и Геллий Попликола. Не всего с двумя, а каждый с двумя легионами – как отмечает Аппиан – выступили консулы весной 72 г. Кроме того, консулу Геллию был подчинен корпус примерно такой же или немного меньшей численности под командованием претора прошедшего года и пропретора года текущего Кв. Аррия. При этом Геллий и Аррий должны были остановить и как можно скорее уничтожить врага, в то время как Лентул со своими двумя легионами хотел преградить восставшим дорогу на север. Возможно, что Рим уже знал о плане Спартака вывести рабов через Альпы на свободу. Кроме того, сенат считал необходимым вести войну подальше от границ Галлии, ибо эта страна явно склонялась к беспорядкам и мятежам и искра восстания легко могла произвести там огромный пожар, потушить который было бы гораздо труднее.

Итак, римляне собирались вот-вот нанести ответный удар, а раскол в рядах восставших не прекращался. Покинув зимний лагерь, рабы окончательно разделились: Спартак, защищенный с запада горной цепью Апеннин, с 30 000 своих приверженцев отправился на север, в то время как 10 000 галлов и германцев под предводительством Крикса бросились терзать Апулию – кровавым следом тянулись за ними поджоги, грабежи и убийства.

Цифры, которые приводит Аппиан в своем кратком сообщении о войне Спартака, сильно преувеличены. Общее число повстанцев он оценивает в 70 000 человек, так что, если следовать ему, то после отделения 30 000 галлов и германцев Крикса, занявшихся грабежами и разбоем на свой страх и риск, у Спартака должно было остаться около 40 000 бойцов.

Гордыня и дерзостная заносчивость – а именно так Плутарх характеризует отпадение кельто-германской группы от основного войска – очень быстро привели ослепленных и неразумных к гибели. Они дошли уже до Гарганской горы, точнее говоря, горной гряды, выдающейся на восточном побережье Апулии и образующей «шпору» «итальянского сапога», именуемого ныне Монте-Гаргано, когда наперерез им выступила армия пропретора Аррия. Ничуть не испугавшись, Крикс бросил своих бойцов на боевые порядки римлян. Мощные удары повстанцев сначала сильно поколебали ряды войск пропретора, которые затем обратились в бегство, оставляя на поле боя убитых и раненых. Хотя Аррию удалось закрепиться на близлежащих холмах, но лишь наступление ночи спасло его от полного разгрома.

Спартак, конечно, не успокоился бы до тех пор, пока не превратил наполовину выигранную битву в полную победу. Но Крикс был всего лишь выскочкой, которому нельзя отказать в личном мужестве, но не холодно размышляющим и прогнозирующим дальнейший ход событий полководцем. Когда утром следующего дня его орды заняли оставленный римлянами лагерь и обнаружили там наряду с оружием запасы вина и продовольствия, жадность помутила их разум. Вместо того чтобы добить врага, стоявшего поблизости и располагавшего еще силами для мощного контрудара, они принялись праздновать победу. Беззаботно набросились они на добычу, и вскоре до холмов, на которых окопались римляне, стали доноситься вопли и песни пьянствовавших внизу мятежников.

Аррий, несомненно, должен был рассчитывать во второй день на новую атаку рабов и ночью принял все необходимые приготовления к ней. Сообщение о том, что в лагере вместо бойцов хозяйничают пьяницы, показалось ему невероятной удачей. Лучшей возможности расквитаться с бандитами за вчерашнее поражение и представить себе было невозможно!

Необузданная радость царила на трапезе 10 000 рабов, когда римские войска неожиданно напали на лагерь. Никто из восставших Крикса и не думал о враге, неожиданное нападение которого произвело среди них совершенное замешательство. Да и сам Крикс опомнился слишком поздно: призвать соратников к организованному сопротивлению было уже невозможно. Объятые ужасом и отчаянием, они обратились в бегство. Однако большая их часть недалеко ушла – в кровавой резне погибло две трети кельто-германской армии. Во время разгрома у Еарганской горы весной 72 г. до н. э. пал и сам Крикс.

Когда одни античные авторы, Плутарх например, называют победителем консула ГЬллия, а другие (Ливии) – Аррия, то это всего лишь кажущееся противоречие. Объясняется оно тем, что пропретор являлся подчиненным консула и его победа относилась на счет начальника.

Большая часть из спасшихся от римских мечей галлов и германцев бежала на север, к Спартаку. Принесенное ими ужасное известие о чудовищном разгроме у Гарганской горы лишь укрепило Спартака в убеждении и далее следовать своему плану, направленному на то, чтобы вывести рабов через Альпы на родину. Те же, кто слишком долго верил в собственную мощь и непобедимость и потому сомневался в правильности решения вождя, теперь последовали за ним тем решительнее, чем более убедительными показались им его аргументы после потрясения, вызванного гибелью товарищей.

Погребальное жертвоприношение в честь Крикса

Осторожно двигаясь на север, Спартак прошел почти весь Самний, не встречая никакого сопротивления. Но положение опасно обострилось на подходе к границе Этрурии.

Пока две римские армии под командованием консула Геллия и пропретора Аррия преследовали отколовшуюся часть рабов во главе с Криксом, консул Лентул со своими легионами занимал выжидательную позицию. Разгадав по направлению движения фракийца его планы, он решил перерезать ему путь и помешать повстанцам уйти из Италии. Но Лентул не нападал, а двигался все время впереди рабов в том же направлении, с тем чтобы выиграть время до подхода войск разгромившего Крикса Геллия и вместе с ним взять рабов в клещи.

План консулов был близок к реализации: сразу же после разгрома галло-германского отряда победоносное войско пропретора Аррия воссоединилось с легионами консула Геллия, после чего началось преследование Спартака. Как только Лентул узнал, что руки его коллеги свободны и тот поджимает повстанцев с тыла, он занял перевалы, через которые вел путь Спартака в Альпы. Римские солдаты, воодушевленные победой у Гарганской горы, считали разгром мятежников неминуемым.

Но Спартак тут же распознал опасность ведения войны на два фронта. Если бы он стал ждать, пока римляне окружат его полностью и набросятся со всех сторон сразу, то он дождался бы только одного – последней в своей жизни битвы. Чтобы избежать этого, он должен был упредить противника.

Более мощная армия консула Геллия, собиравшегося напасть на восставших с тыла, была уже недалеко, когда Спартак, подстегиваемый мужеством и отчаянием, принял решение разбить римские армии поочередно.

Первым его противником стал консул Лентул, двумя своими легионами преграждавший ему путь на север. И хотя позиции римлян, закрепившихся на перевалах, были более сильными, Спартак во главе своих войск нанес удар именно по ним, с тем чтобы расчистить дорогу к свободе.

Перед тем рабы все время выходили победителями из стычек с римским арьергардом и распалили легионеров настолько, что те только и ждали решающего сражения. Возможно, что именно это стремление к быстрейшему свершению мести, соединенное с личным тщеславием Лентула и его уверенностью в победе, заставило его преждевременно спуститься в долину для того, чтобы стереть мятежников с лица земли. Ослепленный собственным превосходством в силах, он считал, что сможет справиться с этой задачей один, еще до подхода его коллеги Геллия. Однако заносчивость Лентула обошлась ему слишком дорого, ибо стертыми с лица земли оказались не рабы, а римляне.

Едва обратив противника в бегство, Спартак поспешил на помощь своему оставленному в лагере отряду, который должен был сдерживать наступавшего с юга противника до тех пор, пока основная часть войска не освободит перевалы, ведущие на север. И он прибыл вовремя, как раз в тот момент, когда консул Геллий начал осаду лагеря. Окрыленные блестящей победой над легионами консула Лентула, повстанцы бросились в бой с удвоенными силами, и, несмотря на преимущество в вооружении, свежие римские легионы не смогли противостоять им, к тому же и консул Лентул был разбит и не смог оттянуть на себя часть войска Спартака. Наконец боевые порядки и второй консульской армии начали распадаться, и вот уже настал момент, когда солдатам Геллия не оставалось ничего другого, как искать спасения в бегстве. Рабы же захватили множество пленных и столь необходимое для них вооружение.

Это двойное поражение, нанесенное вооруженными рабами в течение одного дня двум консульским армиям, не сумевшим соединиться друг с другом, было расценено в Риме как неслыханный позор, о котором раньше и помыслить-то было невозможно. Однако гораздо более болезненным для Рима оказался следующий удар, нанесенный Спартаком. В честь своего павшего товарища Крикса он приказал устроить жертвоприношение, достойное римского императора. Все войско повстанцев было выстроено в полном вооружении, и Спартак держал надгробную речь. Однако кульминацией погребального празднества стали поединки не на жизнь, а на смерть наподобие гладиаторских между 300 или даже 400 римскими пленными, устроенные у погребального костра Крикса.

Лишать царей и вельмож их царств и привилегий или даже приговаривать их к мучительной смерти римлянам – властителям этого мира – казалось делом столь же само собой разумеющимся, как и опустошать целые области и уводить их жителей в рабство, где с ними поступали хуже, чем со скотиной. Само собой разумеющимся делом считали они резню полчищ военнопленных на арене, предназначенную лишь для того, чтобы пощекотать нервы скучающей толпе. Поэтому они и представить себе не могли, что в один прекрасный день некто расплатится с ними той же монетой, причем этот некто сам будет беглым гладиатором, представителем самого презренного класса людей. С точки зрения римлян, эти смертельные поединки, в ходе которых сотни их сограждан должны были резать друг друга на глазах у тысяч и тысяч беглых рабов, представляли собой неслыханную наглость, еще более унизительную, чем проигранная битва.

Почему Спартак прибегнул к этой унизительной смене ролей? Разве не было бы благороднее пощадить поверженного врага?

О мотивах этого решения не известно ничего, но само развитие событий позволяет нам строить вполне определенные предположения. По праву он должен был быть уязвлен тем, что римляне пытались не пропустить рабов на родину. В этом он видел бесчеловечность своих врагов, заслуживавших поэтому самого жестокого наказания. Возможно также, что он думал и об утолении чувства мести рабов, еще не забывших, как римские господа издевались над ними буквально несколько месяцев назад. Если бы любой из вырвавшихся на свободу гладиаторов или же беглых рабов попал римлянам в руки, его ожидали бы варварские пытки и медленная, мучительная смерть на кресте. Почему же они должны были церемониться с теми, кто, не задумываясь, стали бы им палачами? Кроме того, перед Спартаком стояла проблема пленных. Он, безродный чужак, не имел ни собственной земли, ни какого-либо укрепленного места, где он мог бы устроить тюрьму. Отпусти он их сегодня, завтра они встанут в ряды его врагов, а тащить их за собой он не мог. Если он хотел осуществить свой план вывести рабов на свободу через Альпы, то каждый пленный превращался в обузу и препятствие в его выполнении. Если пленных лучше всего было перебить, то почему бы не в честь погибшего Крикса и на позор врагу?

Каким бы жестоким нам ни казалось это сегодня, следует признать, что пленных тогда уничтожали довольно часто. Война – это всегда цепь преступлений, хотя правительства тысячелетиями вдалбливали в головы своих народов, что убийство во славу Отечества есть не убийство вовсе, а геройство.

Поворот

Разгневавшись на консулов за их неудачи, сенат передал командование армией пропретору Аррию, поставив перед ним задачу собрать разрозненные легионы, навести в них порядок, а затем уничтожить мятежников и прекратить таким образом дальнейшее опустошение Италии. Но как ни старался Аррий, драгоценное время он все же потерял, а воспользовался им Спартак.

Еще более уверовав в свой план после победы над обоими консулами, вождь рабов продолжал свой путь на север. До Альп было еще далеко, и римляне в любой момент могли заступить ему дорогу.

Он беспрепятственно вторгся в Цизальпинскую Галлию, где неподалеку от города Мутины, нынешней Модены, расположенной южнее реки По, путь ему во главе сильных армий попытались преградить наместник «посюсторонней» Галлии Г. Кассий Лонгин и претор Гн. Манлий. Однако и этим легионам была уготована та же судьба, что несколько недель назад постигла консульские армии, – они были разгромлены.

О встрече войск Спартака и проконсула Кассия Плутарх сообщает коротко:

«Затем он двинулся к Альпам, навстречу же ему во главе десятитысячного войска выступил Кассий, наместник той части Галлии, что лежит по реке Паду. В завязавшемся сражении претор был разбит наголову, понес огромные потери в людях и едва спасся бегством».

При штурме и взятии римского лагеря у Мутины, в котором закрепился проконсул Кассий со своим войском, большая часть римлян осталась лежать на поле боя.

«Плохо вооруженные отряды рабов стали кошмаром легионов: цепь поражений напоминала о первых годах войн с Ганнибалом» – так характеризует Моммзен настроения римлян.

Однако и этот кошмар затмили новые, еще более страшные известия: в Риме вдруг распространились слухи, будто Спартак изменил своему плану – вместо того чтобы и дальше двигаться в глубины Галлии, т. е. на север, он развернулся и направил свое войско на юг, прямиком на Рим. Естественно, что сообщения о численности вооруженных рабов значительно разнились, ибо, несомненно, они были преувеличены паническими настроениями. Точно так же расходятся в своих оценках и античные авторы. Аппиан утверждает даже, что Спартак «со 120 000 пехоты поспешно двинулся на Рим», но это утверждение нигде более не подтверждается.

Однако неточности относительно сил рабов никак не меняли достоверности слухов, которые сгущались все более и в конце концов превратились в уверенность: восставшие действительно не уходили, а наступали.

Что или кто заставил Спартака принять такое решение? Разве последней своей победой, одержанной перед воротами Галлии, он не открыл рабам путь на родину? Три или четыре месяца подряд он, как и планировалось, победоносно шел на север, и теперь, после своего очередного триумфа, вдруг добровольно, никем не принуждаемый, развернулся на марше?

Или же все-таки его принудил кто-то (или что-то)?

Об этом нам ничего не известно, и потому решение Спартака продолжает обрастать предположениями ученых.

Возможно, и даже вполне вероятно, что скромного и разумного человека обуяла все-таки гордыня, заставившая его после очередной блистательной победы взяться за реализацию плана, который он сам не так давно считал бессмысленным и опасным, разрушить Рим и освободить полмира или же самому стать правителем Италии.

Относительно неожиданного разворота Спартака выдвигается также гипотеза, что в принятии такого решения свою роль мог сыграть и царь Митридат, самый неутомимый враг Рима в Малой Азии. Вступил же он в сношения с мятежным Серторием в Испании; точно так же он мог послать своих людей к Спартаку с обещанием помощи в случае, если тот пойдет на Рим и поставит тем самым под вопрос само существование империи.

Но наиболее веско звучит все-таки предположение, что Спартаку свою волю навязали повстанцы, уверенность которых в собственных силах после побед над римлянами все возрастала. Упоенные победами, они и слышать не хотели об уходе из Италии, рассматривая ее в качестве верной добычи. Если бы Спартаку действительно удалось вывести их на родину, то там их, конечно, ожидала свобода, однако одновременно и труд, и даже борьба за существование в малоцивилизованных землях. Разве разбойничья жизнь в благословенной Италии, к которой они уже успели привыкнуть, не была куда удобней и приятней? А уж как бы они зажили, когда Рим падет к их ногам!

Отказ войска покинуть благословенную Италию большинством историков рассматривается в качестве наиболее вероятной причины изменения планов Спартака. Наверняка Спартак и в этот раз пытался образумить своих солдат, вновь и вновь напоминая невеждам о римской военной машине, которая рано или поздно сметет их, словно горная лавина. Но, как и ранее в подобных случаях, они оставались глухи ко всем предостережениям и приказам. Обуянные желанием идти прямо на Капитолий, они не слушали просьб и резонов своего вождя, руководствовавшегося доводами разума. Ему не удалось уговорить дикие орды, во главе которых он стоял, следовать ранее намеченному плану, ибо к его разуму, осторожности и мудрым советам они прислушивались лишь в час опасности; воспламененные же собственными победами и удачами, они следовали голосу желаний, гордыни и самообмана. Как и в первый год войны, Спартак скрепя сердце сдался под напором своих приверженцев и подчинился их воле.

Поход на Рим

После того как жребий был брошен, Спартак предпринял все для того, чтобы успешно реализовать намеченное. Стремясь увеличить мобильность войск, он приказал сжечь все ненужные вещи, а лишний тягловый и вьючный скот забить. Аппиан сообщает, что по той же причине он распорядился перебить всех пленных, и мы не имеем никаких оснований не верить ему, хотя некоторые исследователи склонны рассматривать это утверждение Аппиана как римскую пропаганду.

О том, насколько он торопился завершить начатое, свидетельствует хотя бы его отказ принимать в свою армию новых беглых рабов и поденщиков, толпами сбегавшихся к своему освободителю. Спартак считал свое войско достаточно сильным и не желал более останавливаться, ибо увеличение численности конечно же делало его менее маневренным. Теперь ему требовалась именно быстрота, ибо если Рим и можно было чем-то одолеть, так только лишь стремительным натиском.

Спартак знал свое дело, и удача сопутствовала ему и на этот раз. Лишь в Пицене, области средней Италии, протянувшейся вдоль Адриатики от Анконы до Пескары и ограничиваемой в континентальной части полуострова Апеннинами, римское войско попыталось остановить продвижение рабов. И хотя Плутарх ничего не сообщает об этом, Аппиан упоминает о «большой битве» и «большом поражении римлян». Если следовать его версии и убеждению большинства исследователей, то во главе легионов опять стояли консулы Лентул и Геллий, а возможно, и пропретор Аррий. Как бы то ни было, но в дальнейшем развитии событий это ничего не меняет.

Не прошло и месяца с тех пор, как Спартак из долины реки По отправился в поход на Рим, и теперь, как и тогда, когда он стремился попасть в Галлию, путь его был открыт. Так, по крайней мере, казалось.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю