Текст книги "Две жизни в одной. Книга 2"

Автор книги: Гайда Лагздынь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

– Я тоже мечтаю быть красивым рыжим лисом, как папа и дедушка. И стать хорошим охотником.

– А мне хоть бы немного отрастить хвостик! – мечтательно добавил зайчонок. – И чтобы он был пушистым, как у Буси.

– Ха-ха! – засмеялся рыжий лисенок. – Я могу вам помочь. Для этого положите возле моей норы все ценное, что у вас есть.

И зверята принесли Рыжке все, что у них было: медвежонок – большую еловую шишку, бельчонок – огромный белый гриб, зайчонок – заячью капусту – кислицу.

– А теперь, – хитро усмехнулся рыжий лисенок Рыжка, – ложитесь спать, и пусть вам снятся ваши мечты.

Как лисенок с медвежонком набирались опыта

Лисенок Рыжка все чаще стал бегать в сторону деревни, где пели петухи и кудахтали куры. Однажды он примчался весь взъерошенный, разлохмаченный, с ободранным хвостом. И стал перед друзьями хвастаться:

– Ну ты, Толстопятый! Все по малиннику бродишь? Еловые да сосновые шишки считаешь? С муравьями разговариваешь? Не надоело? А ты, Серохвостый, даже от бабочек убегаешь! Буська грибы на ветках сушит, орехи в мешочки складывает! Скучные у вас дела. Вот я – крутой! Только что с петухом гребешкастым возле курятника дрался. Приобретал опыт брать то, что не мое.

– Оно и видно, – пискнул из-под кочки лесной мышонок Куська. – С драным хвостом прибежал.

– Ну и где твой опыт? – спросил у Рыжки зайчонок Серохвостик.

– Да! Где опыт-то? – поддакнул медвежонок, сидя на пне, прикрывая широкой лапой заплывший глаз.

– Мой опыт пока бегает за курицей на тонких цыплячьих лапках. Не успел сцапать! – признался лисенок Рыжка.

– И я вот! – медвежонок показал опухшую от пчелиных укусов щеку.

– Сунулся без спроса в улей. Медку захотел. А они, эти пчелки, меня и искусали. Тоже, как ты, Рыжка, опыта решил поднабраться. Лучше уж по малиннику ходить да шишки считать.

– А грибочки и орехи, – добавил бельчонок Буся, – ничейные! Бери, сколько хочешь, только не ленись. А про зайчонка ты зря так говоришь. Он с бабочками в догонялки играет.

– Это – абсолютно безопасно, – шмыгнул носом зайчонок. – Ты уж не ходи к курятнику. Лучше с нами играй.

– А то без хвоста останешься и красавцем не будешь! – снова пискнул из-под кочки лесной мышонок Куська.

Лентяй

– Рыжка! Ты чего под деревом лежишь? – спросил лисенка бельчонок Буся.

– Я – лентяй.

– Почему?

– Потому что мама-лиса так говорит: «Лентяй ты, Рыжка! Одни игры на уме. Цыплят из курятника не таскаешь!» А зачем их таскать? Пусть бегают, как и мы. Но, оказывается, просто так бегать у нас, у лис, называется лен-тяй-ни-чать!

– А ты покоси траву, как Серохвостик, – посоветовал бельчонок.

– Сходи за малиной с медвежонком. Или грибы собирай, как я. Тогда мама поймет и скажет: «Какой труженик наш лисенок Рыжка – не лентяй!»

Ябеда-Корябеда

– Ябеда! Корябеда! Корябеда-Ябеда! – распевал в лесу маленький меховой зверек.

– Что за певец, тетушка ворона, в нашем лесу появился? – спросил медвежонок Толстопяточка у крикливой соседки.

– Да кто его знает! – каркнула в ответ ворона. – Появился – и все! И поет! Спросил лучше у сороки. Она-то уж точно знает.

Но сорока тоже не ведала, кто это. И почему поет и выкрикивает про какую-то Корябеду!

– Наверное, – сказал медвежонок друзьям, – надо у родителей спросить, а лучше у самого неизвестного певца.

– Ты кто такой? – стали по очереди приставать к гостю с вопросом медвежонок Толстопяточка, лисенок Рыжка, зайчонок Серохвостик и бельчонок Буся. – Откуда взялся и почему поешь?

– Да! Почему поешь и кричишь? – пискнул из-под кочки мышонок Куська.

Но маленький зверек не отвечал. Он просто ввинтился в землю и исчез вместе с песней.

– Кто же это был? – стали опять спрашивать друг у друга зверята.

Одна только мышка-норушка знала про молодого крота, который вылез из своих подземных коридоров и ходил по лесу с необычной песней. А вот почему распевал про какую-то Ябеду и Корябеду, мышка не объяснила.

– Видно, – решили приятели, – там, в этих подземных коридорах, молодого крота кто-то очень сильно обидел.

– И не обидел, а рас-сер-дил! – из земли высунулась меховая голова певца. – Это все младший брат Кирка – в носу дырка. Наябедничал маме-кротихе, будто я с ним дрался. Подумаешь, разочек толкнул. Ну, Ябеда-Корябеда!

– А почему Корябеда? – спросил лисенок.

– А так! Для рифмы! – высказался крот и снова исчез.

– Ябеда этот Кирка – в носу дырка! – сказал лисенок.

– Ябеда! – подтвердили медвежонок и зайчонок.

– Конечно, Ябеда! – добавил бельчонок Буся. – Но зачем надо было толкать кроту этого Кирку с дыркой?

– Да! Зачем? – снова пискнул из-под кочки лесной мышонок Куська.

Драчун и забияка

Под деревом плакал птенчик. Он был драчуном и забиякой. Потому и вывалился из гнезда.

– Ты чей? – спросил птенца зайчонок Серохвостик.

– Я? Мамин.

– А чего пищишь?

– Я вывалился. А летать не умею.

– Сидел бы в гнезде тихо, не вывалился бы! Не потерялся бы!

– Я сидел, да братец мой тоже вертун хороший! Теперь наверху, в гнезде, один пищит.

– Сейчас что-нибудь придумаем! – сказав так, зайчонок побежал за приятелями. Но лисенок Рыжка и медвежонок Толстопяточка куда-то ушли с родителями. Один только бельчонок Буся сидел на дереве возле дупла и считал орешки. Да мышонок Куська у пня грыз засохший сучок – точил зубки.

– Надо помочь! – услышав о несчастье, сказали Буська и Куська.

Птенчик хотя и был маленьким, но оказался тяжелым.

– Мне его не поднять, – вздохнул бельчонок Буся.

– И мне, – пропищал лесной мышонок Куся.

– Поднять-то я могу, а вот по деревьям лазать не умею! – признался зайчонок Серохвостик.

Прилетевшие родители птенчика летали вокруг, кричали и, наверное, плакали.

– Чем попусту шум поднимать, – возмутился Серохвостик, – лучше ищите медвежонка Толстопяточку.

Но медвежонка искать не пришлось. Он нашелся сам. Медвежонок влез на дерево и посадил птенца в гнездо.

– Спасибо! Спасибо! – щебетали крылатые родители птенца.

– Спасибо! – пищал спасенный, успевая подталкивать в бок своего притихшего братца. – Привет, вертун! Как ты тут без меня?

Непоседа

– Ну сколько можно прыгать по веткам? – ворчала мама-белка на бельчонка Бусю. – Посиди хоть чуток! Орешки посчитай!

– Я уже сидел. И орешки считал! Я прыгать хочу!

– Смотри, свалишься с дерева. Серый живо схватит!

– А кто такой Серый? – глаза у Буськи от любопытства стали большими и круглыми. А пушистый хвостик от нетерпения задвигался из стороны в сторону, как маятник у часов-ходиков. Буська сел на краешек дупла, притих.

– Серый – это зубастый волк, что появился в нашем лесу. Всюду рыщет, бельчат да зайчат хватает. И съедает.

– Ой! – испуганно воскликнул бельчонок. – Я побежал к Серохвостику. Наверное, он ничего не знает о сером волке! И бельчонок Буся запрыгал по веткам деревьев в сторону зайкиного дома.

– Ну непоседа! – улыбнулась вслед мама-белка. – Но друг – верный!

Не хочу!

– Мишенька, – сказала мама-медведица, – дождь собирается. Надень на голову кепочку.

– Не хочу! – проворчал медвежонок.

– Ну тогда папину шляпу!

– Еще чего!

– Не надо капризничать и грубить, – сказала мама.

– А я буду!

– В таком случае, – рассердилась матушка-медведица, – повяжи мой платочек!

– Что я – Машка-медведица! Давай кепку!

Обида

Проснулся медвежонок рано, еще солнышко спало. Матушка– медведица баюкала младшего братика медвежонка Ерошку, приговаривая:

– Ты мой маленький! Ты мой славненький! Лапочки, ушки – мягонькие, глаза-бусинки – малюсенькие, носик – кожаный, остренький! Ты мой крошка-Ерошка. Ты мой любименький! Спи, сыночек, дорогой!

– А я? Я уже не дорогой? Не любименький? – обидно стало медвежонку Толстопяточке и он тихо вылез из берлоги.

Брел медвежонок сначала лесом, потом полем, шел туда, где кричат петухи и кудахчут куры. Неожиданно он почувствовал запах меда. На поляне, среди душистых трав, стояли домики. Это была пасека.

– Я проголодался! – сказал медвежонок. – Пчелки, пчелки, дайте медку.

Недобро зажужжали пчелки-жужжалки, пытаясь прогнать непрошеного гостя. Но самая главная пчела – пчелиная матушка – сказала:

– Вот соты. Бери, мишенька, мед. Только улей лапами не рви. Домики жалко.

И матушка-пчела дала медвежонку меда.

А тут и медведица прибежала. По следу сыночка отыскала. Медвежонка не ругала, а к себе прижимала, приговаривая:

– Ах ты мой маленький! Ах ты мой глупенький! Куда один пошел? Ты мой сладенький! Ты мой толстопятенький! Без спроса ушел! Глазки– бусинки, малюсеньки, носик остренький – кожаный! Ты мой любименький!

– А как же крошка-Ерошка? Это он славненький и любименький! Ты крошку-Ерошку больше любишь, чем меня!

– И крошку-Ерошку люблю! И тебя люблю! Детки для мамы одинаково любимы. Вот гляди: мои пальцы. Какой ни укуси, больно. Так и дети у мамы, за каждого душа болит. А чем вас, детей, больше, тем больше и любви у мам и у пап, а также и у бабушек, и у дедушек! Когда ты станешь большим, ты это поймешь. А сейчас, мой дорогой, пошли к братику Ерошке. И хватит дуться.

Интересная новость

Бельчонок Буська прыгал с ветки на ветку, распушив веером свой рыжий хвостик. Он делал это так ловко, что сидевшая на соседней березе ворона засмотрелась и перестала каркать.

– Ты чего такой веселый? – спросил медвежонок Толстопяточка, вылезая из зарослей малинника. Бельчонок Буська спрыгнул с дерева на землю.

– Я веселый потому, что много вкусных орешков насобирал для брата.

– Для какого еще брата? – удивились прибежавшие зайчонок Серохвостик и лисенок Рыжка. – У тебя же нет брата!

– Не было, а теперь будет! И брат, и сестра! – бельчонок Буся подпрыгнул так высоко, что снова оказался на дереве.

– Не было! Будет! Не было! Будет! Я люблю братика! Я люблю сестренку! – бельчонок кричал так громко, что ворона снова закаркала:

– Сорока! Сорока! Интересная новость! У белки бельчата народятся! Новость! Новость!

– Конечно, – затрещала в ответ сорока. – Урожай-то нынче большой и на орехи, и на грибы! Значит, и на белок будет!

Осень

Наступила осень. Все медведи готовились к зимней спячке. Медвежонок Толстопяточка с братом Ерошкой и мамой устроились в берлоге. Подросший лисенок Рыжка обзавелся своей норой. В дуплах деревьев белки на зиму прятали сушеные грибы, орехи, присматривали на каких деревьях больше сосновых и еловых шишек с семенами. Мышонок Куська тоже имел свой домик-норку под корнями большого дерева. Один только заяц Серохвостик оставался без дома. Уж так заведено у зайцев. Есть лежбища где-то под кустами, которые надо менять время от времени. Иначе серые волки найдут.

Под опавшей листвой засыпала земля. Присмирели птицы, перестали петь. А многие улетели в теплые края. Одни только неугомонные вороны да трещотки-сороки оповещали, что скоро наступит зима.

Конец

Непослушный

По лесной тропинке шла мама-ежиха с маленькими ежатами. Самый крошечный ежонок был непослушным. Он то и дело отставал от своих братишек и сестренок. А когда из кустов появилась девочка в ярком сарафане, не свернулся в комок, как это делают все ежи.

– Какой маленький! – удивилась девочка. – А носик-то черненький, остренький. И иголочки есть.

Девочка, погладив ежонка, положила его в свою панаму и унесла домой. Так непослушный ежонок остался без мамы.

Забияки

Две тетери-забияки затеяли драку. Тетери летели, крыльями вертели, клювами щелкали, как защелками. Петушились, распушились, в два перьевых комка превратились. И долго бы дрались, не боясь за свои перья, за пестрые манишки, за пуховые штанишки, да охотники из ружей грянули. Тетери друг от друга и отпрянули. Спрятались под кочками, сидят пушистыми клочьями, ждут темной ночки. Даже не шепчутся!

Детские вопросы

– Дедушка, а что такое джа-ку-зя?

– Да шут его знает, внучек! Наверно, думаю, это когда джаз в кузове.

Деловое предложение

– Дедушка, а тебе на пенсию хочется?

– Нет, внучек, не хочется.

– Дедушка, давай я пойду за тебя на пенсию, а ты за меня в детский сад?

Новости

– А Саша у нас лизун. Он сосульки лижет.

А Алешку переставили. Я ему говорил: не перерастай. А он перерос. Такой растяпа!

Меня сегодня в садике в угол поставили.

– За что? – спросила мама.

– За шиворот.

Поговорили и похвастались

– Ты кто? Бармалей?

– Нет. Я – дядя Коля.

– А чего так говорите?

– Как?

– Как йармалей.

– А как он говорит?

– Как вы!

***

– Тебя, девочка, как звать?

– Оля.

– А меня Николаем Николаевичем. У меня тоже есть внучка и два внука.

– А у меня котёнок Филька.

Глава 8. ЗВУЧАЩАЯ НОТА ЗОЛОТОГО ДОЖДЯ

Детство мое было связано со многими событиями, которые пережила страна в предвоенные и военные годы, сделав меня свидетелем того времени. Поэтому все, что написано в книгах: «Тетрадь в клеенчатом переплете», «Птенцы», «Старые дневники и пожелтевшие фотографии» – документально достоверны.

По мере взросления, наполнения моей жизни житейскими делами, увлечения на правах хобби сочинительством стихов, поэзии и прозы, военная тематика наравне с малышовыми стишатами становилась одной из ведущих тем начала моего творчества.

Дружба с музыкальными руководителями больших коллективов стимулировала к созданию текстов песен для хоров, где порой кроме слов солиста обязательно должны были быть слова и для многоголосого хорового припева. Так, с песен, и начиналось мое литературное творчество.

О композиторах, как профессиональных, так и самодеятельных, я поведала в первом томе книги «Две жизни в одной» в разделе, где рассказывала о своем творчестве в мире музыкальных звуков.

Почему меня тянуло к музыке? Не у всех же пишущих поэтов такое сильное магнитное притяжение? Наверное, потому, что мое имя «Гайда» переводится с латышского на русский язык как «Звучащая нота ожидания». Отчество: «Рейн» – означает «дождь», «Гольд» – «золото». То есть «Рейнгольдовна» соответствует выражению «золотой дождь». Относительно фамилии Лагздынь. В Латвии она звучала бы для мужчины – Лагздыньш, а для женщины – Лагздыня. В России, видимо, когда отец служил на Балтийском флоте на линкоре «Марат», концовка фамилии была утеряна. В архивах Ленинграда отец значится как Лагздынь. «Лагздынь» в переводе означает «ласточка». Таким образом, я предстала перед вами как «Звучащая нота золотого дождя, летающая по свету ласточкой». И опять вопрос: почему я, пишущая стихи для детей, стала поэтом-песенником?

Оказывается, из всего поэтического творчества детские стихи и стихи песенного плана – самые близкие родственники. Все дело в их простоте, открытости, быстрой доступности восприятия в отличие от взрослой поэзии. Глубинные философские прекрасные строчки высокого поэтического образного звучания порой мало пригодны для написания песен. Песенное стихосложение занимает своеобразную нишу в литературе. И не каждый поэт может быть поэтом-песенником. Я предлагаю вашему вниманию часть своих, в основном ранних, текстов.

Поют в поле вьюги

Поют в поле вьюги

Ненастною порою,

Не знаю, подруги,

Что стало со мною,

Снега разметали

По травам метели,

А в сердце запели

Нежданно капели.

Без устали вьюжит

Пурга кружевная,

По улицам кружит

Поземка седая,

Снежинки-пушинки

Морозно порхают,

В глазах же смешинки

Как искорки тают.

Мороз белобровый

На ельничек дышит,

Он нынче бедовый,

Влюбленных не слышит.

Поет снег скрипучий,

Горит на дорожке,

И в сердце девчонки

Играют гармошки.

У миленка все работа

Вышел трактор утром в поле,

Все круги, круги дает,

Мой миленок, просто горе,

На свиданье не идет.

У миленка все работа,

Говорит: пахать охота. Ой, ли я!

Ходит солнышко легонько

На тонюсеньких лучах,

Дремлет солнышко тихонько

У ромашек на плечах.

У миленка все работа,

Говорит: косить охота. Ой, ли я!

Лето полное страдала,

Слезы девичьи лила,

Лишь одна березка знала

У околицы села.

У миленка все работа,

Убирать хлеба охота. Ой, ли я!

Ходит парень мимо поля,

Где колючая стерня.

Я с миленком нынче в ссоре,

А он сватает меня.

Я твержу в ответ: работа!

Мне коров доить охота. Ой, ли я!

Так и ходим друг за другом,

От людей любовь тая,

Не сознаюсь я подругам,

Что в любви сгораю я.

От любви одна забота!

А парней любить охота! Ой, ли я!

Тропиночка

К другой калитке тропка вьется,

Другую любит, не меня,

С другою весело смеется,

А я живу, любовь тая.

А мама, мама не ругает,

А лишь тихонечко вздохнет.

А мама, мама понимает:

Любовь найдет! Любовь придет!

С другой встречает милый зори

В кругу раскидистых ракит,

Ой, сердце девичье, как море,

Затихнет, снова зашумит.

А мама, мама не ругает,

А лишь тихонечко вздохнет.

А мама, мама понимает:

Любовь счастливая придет.

Над речкой звездочка погасла,

В тумане теплится рассвет,

Зачем страдаю я напрасно?

Гляжу печальная вослед.

А мама, мама не ругает,

А лишь тихонечко вздохнет,

А мама, мама понимает:

Любовь тропиночку найдет!

Пахучей мятой дышит поле.

Беда со мной аль не беда?

Девичье горюшко – не горе!

Уйдет, как в реченьке вода.

И я живу с любовью светлой.

Я знаю – солнышко взойдет!

Любовь тропинкой неприметной

До сердца милого дойдет.

...Любовь тропиночку найдет.

1975 г.

Выйду утречком

Выйду утречком я в поле,

Лен волнуется, как море!

Ветер ласковый и сонный

По земле идет влюбленный.

Ой, лен, неделен,

Голубеет в поле лен!

Милый мой по полю ходит,

Синих глаз со льна не сводит,

А глаза как василечки

На лазоревом платочке.

Ой, лен, неделен,

Голубеет в поле лен!

Я прижму к груди ленок,

А парнишке невдомек,

Все любуется на лен,

В лен парнишка мой влюблен.

Ой, лен, неделен,

Превратиться мне бы в лен!

С милым дергали ленок

В тихий ласковый денек.

Поняла тогда я, лен:

Паренек в меня влюблен.

Ой, лен, неделен,

Ревновала зря я лен.

1977 г.

Метелица

Все тропиночки, дорожки

Нынче снегом занесло,

Не поют в селе гармошки,

Синева стучит в окно.

ПРИПЕВ:

По селу идет метель,

Кружится да стелется.

Мой миленочек придет,

Никуда не денется.

Снег кидает все охапкой,

Налетает на крыльцо,

Бьет по окнам белой шапкой,

Озорно пылит в лицо.

ПРИПЕВ:

По селу идет метель,

Кружится да стелется.

Мой миленок не идет.

Не придет? Не верится!

Не крутись ты, непоседа,

Сединой не бей в висок.

Видишь, в гости жду соседа!

Подремала бы часок!

ПРИПЕВ:

Эх, метель-метелица,

Под окошком стелется!

Мой миленочек идет,

Я говорила:

Никуда не денется.

1970-е гг.

Мне бы силушку да волю

Я бы силушку да волю

С ясным солнышком сплела!

Прикусив лихую долю,

В круг друзей бы собрала!

Я сидела с ними долго,

Не молчала, не пила!

Я шутила бы не колко,

Я душою бы цвела!

Я бы песню написала,

Но о том ли напишу?

Знаю, в жизни дел немало,

Переделать все спешу.

Переделать? Сколько люда!

Вникнешь глубже – суета!

Словно хрупкая посуда:

Стукнул, брякнул – и туда.

Разлетятся вмиг осколки,

Лишь останется стакан.

Из старинных, не из колких,

Неподатлив на обман!

Я бы доченьку родила,

Дочь растила в простоте.

Только в детях – наша сила.

Не завянешь в пустоте.

Я сыночка бы родила,

Сын надежней, как и внук!

Эх! Была бы в теле сила,

Я родила еще двух!

2009 г.

Я любовь свою таила

Я любовь свою таила,

На свиданье не звала,

Все ждала: парнишка милый

Позовет с собой меня.

ПРИПЕВ:

Девичья гордость рядом ходила,

Девичья гордость меня уводила.

Девичья гордость – в любви утешенье,

Разуму – радость! Сердцу – мученье.

Проходила мимо строго,

Не глядела на парней,

Говорили: недотрога!

Нет девчонки холодней!

ПРИПЕВ:

Девичье сердце любовью горело.

Девичье сердце ночами ревело.

Девичья гордость – в любви утешенье,

Разуму – радость! Сердцу – мученье.

Я любовь свою таила,

На свиданье не звала.

Не узнал о том мой милый,

Полюбил, но не меня.

ПРИПЕВ:

Девичья гордость со мною осталась,

Девичья гордость сердцу досталась,

Девичья гордость – в любви утешенье,

Разуму – радость! Сердцу – мученье.

Зачем тебе столько дождинок?

Зачем тебе, туча, столько дождинок?

Ты их подари для цветущих рябинок,

Пусть ягоды в гроздьях за лето нальются,

Рябиновым соком в сердцах отзовутся!

Дождинки, дождинки,

Горошины-капли.

А тучи над полем, как мокрые цапли.

Зачем тебе, туча, столько дождинок?

Когда сохнет в поле сто звонких былинок.

Пускай же водой дождевою нальются,

И в песнях былинных добром отзовутся.

Зачем тебе, туча, столько дождинок?

Когда сердце полное жестких горчинок.

Пускай же дождями те слезы прольются,

И сладкой истомой в душе разольются.

Дождинки, дождинки,

Горошины-капли.

А тучи по полю гуляют как цапли.

Песенка о диплодоке

Трудно жить двудуму в мезозойский век,

Думает он думу: где ты, человек?

На родной планете вновь антроморфоз:

Все умнеют дети! Вот земной вопрос.

Диплодок, диплодок думает!

Головой и хвостом думает!

На гитарах бренчат ящеры,

Самые, самые запропащие.

Ходит по планете мезозойский век.

Где-то в отложеньях праприопитек.

Шкура динозавра, а на ней она,

Веточкою лавра вооружена.

Диплодок, диплодок думает!

Головой и хвостом думает!

А вокруг в ледниках мамонты,

Изучают пласты – грамотны!

Человек не сразу труд обрел и речь,

В лобных долях разум и из камня меч.

Сколько в мире шума сделал человек,

Жалко нам, двудумам, что попал в наш век.

Диплодок, диплодок думает!

Головой и хвостом думает!

На земле, на земле был отбор,

Почему ж я живу до сих пор?

Знаем, ходит мода, ходит по кольцу,

Двадцать лет от рода, борода к лицу,

Просится в пещеру снова человек,

В мезозойскую эру, как парапитек.

Человек, человек думает,

Головой лишь одной думает,

На гитаре бренчит грамотно,

Вспоминая порой мамонта.

Раздел 1. МНЕ СНИТСЯ ВОЙНА

В далекие уже шестидесятые-семидесятые годы XX века были написаны тексты песен, ряд которых озвучивали многие музыканты. Особенно привлекало композиторов стихотворение «Полюшко».

Что ты, полюшко, затуманилось?

Призадумалось, запечалилось,

Пригорюнилось в утро росное.

Утро росное, хлебокосное.

Али думаешь думу горькую?

Аль любуешься алой зорькою?

Может, вспомнило в утро синее

Небо черное над Россиею,

На груди своей рожь кровавую,

Битву русскую, битву правую?

Ой ты, полюшко, колосистое.

Ой ты, горюшко, голосистое.

Было полюшко смертью пахано,

Не зерном златым – горем сеяно,

Не свела война парней с близкими,

Поросла земля обелисками.

Как во полюшке рожь высокая.

Как у Родины грусть глубокая.

Спрячь печаль свою, думу горькую,

Обнимись, Земля, с алой зорькою!

Над страной взошло солнце красное,

По стране идет утро ясное.

Сыновья хранят тишину полей.

От того, Земля, ты еще сильней!

1977 г.

Стихотворение «Старые окопы» возникло после того, как недалеко от берега Волги я увидела одиноко растущую сосну, в стволе которой торчал осколок от снаряда, вокруг – летняя тишина. Безмятежно залитое солнечным светом поле и опушка молодого соснового леса. Вспомнились годы войны, жизнь после 9 мая 1945 года.

Старые окопы

Обвалились окопы, заросли бузиной.

Бродят узкие тропы у окопов со мной,

Смотрят строго воронки в золотистой пыли,

Молодые сосенки на бугре зацвели.

Над окопом взгрустнула в часовых тишина,

Чуть приметно вздохнула в давних шрамах сосна,

У корней желвакастых каска чашей лежит,

И сосна без приказа дань войны сторожит.

Но не дремлется старой, все смолистая ждет,

Что за каской солдатской все же кто-то придет.

Расшумелась вдруг птаха – как ей знать о былом?

Кто сражался без страха, кто лежит за селом?

Делят что-то сороки, не стыдясь, на виду.

Разомлел на припеке вереск в белом меду.

Обвалились окопы да траншеи ходы,

Бродят узкие тропы у приволжской гряды.

1972 г.

***

Дрожь прошла по составу.

Еще толчок – и в путь.

Вагоны ползут устало

В тревожную белую муть.

...Война... навалилась на плечи,

Дохнула нежданной бедой.

Будут ли снова встречи,

Девчонка, с тобой?

Город в морозной дымке,

И дымка в ее глазах.

У мамы лицо в морщинках

И все в слезах.

Вагоны стучат на стыках:

– Далек, далек к дому путь.

А сердце наполнено криком

И шепотом: «Не забудь...»

1976 г.

***

Стихи посвящаются девушкам,

Погибшим во время войны

Речки наши солнечные, русские,

Чистая студеная вода,

У истоков – медленные, грустные,

Вам знакомы радость и беда.

Загрустила звездочка далекая,

Наклонился в поле колосок,

Девушка, по-русски синеокая,

Уронила руки на песок.

Ластится волна тревожно к берегу,

К прядкам окровавленных волос.

Умирая, ты России верила,

Обелиском встала на откос.

Речки наши, солнечные, русские,

Чистые студеные мои,

Как девчонки,

Что роняли русые

Головы на грудь родной земли.

1977-1978 гг.

На протяжении многих лет тема войны не оставляла, да и сейчас не отпускает меня. Нет-нет да и прорвутся пережитые воспоминания и прольются болевыми строчками о нашем тяжелом детстве, о безвременно погибших, о многострадальной русской земле.

Мать-земля

Мать-земля,

Не случайно тебя называют

Светлым именем дети твои!

В час веселья тебя обнимают,

В час раздумий тебе доверяют

Мысли, чувства, надежды свои.

Смерть топтала тебя сапогами,

В сердце била горячим свинцом.

Не иссякла земля родниками,

Поднялась с опаленным лицом.

Затвердело в груди у России,

Сыновей заслонила собой.

И поплыли озерные сини

Над великой российской землей.

Мать-земля,

Не случайно тебя называют

Светлым именем дети твои,

И колени к тебе преклоняют,

Знаком верной сыновьей любви.

1980 г.

Пока живо поколение того времени, военная тема будет еще долго звучать в стихах, в прозе, в драматургии, возможно, волновать новое поколение людей, но не так остро. А там уж время покажет. Как знать? Если писатели смогут передать те чувства, все то, что пережило в прошлом наше поколение, наше государство, то далекие потомки воспримут время своих предков достойно и заинтересованно. Взволновали же меня издревле далекие русско-литовские войны? И возникло после прочтения книги Алексея Толстого «Князь Серебряный» пока недописанное либретто оперы, где звучит монолог старика – истории вещателя, где показано возвращение князя и его дружины с войны.

Виденье старины глубокой

Лишь только ночь земли коснется,

Лишь расплетет туман узор,

Роса жемчужная проснется

И устремит к вселенной взор,

Лишь только свет звезды далекой

Сольется с шепотом ключа,

Лишь колокольчик синеокий

Замрет у спящего ручья,

Курган откроется двуглавый,

Вбирая лунные лучи,

Блеснут кольчуга, шлем, забрала

И богатырские мечи.

Дружина встанет из кургана,

В пустых глазницах блеск очей,

Горят кровавым цветом раны,

Лампад огонь! И жар свечей!

Ты слышишь? Реквием былинный.

Ты видишь? Витязь на коне.

То – русский князь, краса дружины.

Знамена вражьи на земле.

Заря бледна. И саван белый

Прикрыл задымленный курган.

Дружина где? Где витязь смелый?

Ползет лишь призрачный туман.

1987 г.

Мне снится война

До сих пор пугают гроз раскаты

И дождей густая пелена,

Снятся мне погибшие ребята,

Снится мне проклятая война.

Где-то там усталый душный вечер,

Над землей проснулась синева,

Я иду, бегу заре навстречу,

Я туда, где только тишина!

Обнимаю старые березы,

Кудри их покрыла седина,

На листочках вновь росинки-слезы,

Верно, им пригрезилась война?

Полыхнуло солнце медью красной,

Заискрилась волжская волна.

Над землей проснулся день прекрасный.

С добрым утром майским, тишина!

1960 г.

Тишина над Хатынью

Тишина над Хатынью, тишина...

Луч рассветный скользнул на покосы,

Будто здесь не ступала на землю война,

Травы знали лишь синие росы.

Жутко от этой тишины,

В ней бродят тени сожженных.

И слышится шепот теплой земли,

Принявшей пепел влюбленных.

Тишина над Хатынью, тишина...

Болью в сердце рассвет отдается,

Страшно очень, когда снова в мире война

Словно хищный вампир к солнцу рвется.

Жутко от этой тишины,

В ней ужас и гнев сожженных.

И слышится плач детей грудных

Для жизни и счастья рожденных.

Тишина над Хатынью, тишина...

Тишина, как застывший крик.

...Где-то снова бушует война,

Чью-то боль принимает земля в этот миг...

Люди?! Вы слышите, люди?!

1975 г.

В 1960 году возникли такие стихи:

У могилы неизвестного солдата

Человек, склони голову:

Здесь покоится герой.

Камень придорожный,

Зеленеет елка.

В темном небе стонет

Птица-свиристёлка.

Не о том ли плачет

В предрассветье птаха,

Кто стоял здесь насмерть,

Погибал без страха?

Кто лежит под елью,

Жизни не познавши,

Кто навечно числится

Без вести пропавшим?

Птаха моя, птаха,

Птичка-свиристёлка!

Распушила лапки

Молодая елка.

К изголовью ластятся

Нежные березы,

На листочках трепетных

Что ни день, то слезы.

Тонкая осинка,

Горькая от горя,

А вокруг могилы

Из ромашек поле.

Где-то мать печалится:

Сердцем поджидает.

Где могила сына,

Матушка не знает.

Так скажи ей, птаха,

Птица-свиристёлка,

Бережет могилу

У дороги елка.

1960 г.

Тема безымянных героев возникла вновь в 2007 году, когда начала работать над сказочно-документальным путеводителем по музеям Твери и Тверской области. Историческая эта тема для меня лично оказалась очень интересной. Я столкнулась с таким фактом, что многие взрослые жители Твери не знают ничего о музеях даже областного центра в отличие от детей, которые со школьными учителями посещают центры нашей истории. Получается, что дети больше осведомлены в этом вопросе.

Возникшие в последнее время добровольческие поисковые отряды обнаруживают останки солдат, целые захоронения, по солдатским медальонам отыскивают родственников. Все это не могло не взволновать меня.

Посвящается безымянным воинам

Идет на штурм вторая рота.

Другого нет у ней пути!

Открытый бой. Огонь из дзота.

В крови клочок родной земли.

Клочок земли. Здесь поле боя.

Прошиты пулями тела.

Не знали мы ранений боли.

Нас смерть-заступница взяла.

Быть может, мы еще живые,

Но лазарета рядом нет,

А потому в постель легли мы,

Где все имеет черный цвет.

Забыты, брошены в бурьяне.

И нет могил. И в списках бед

Не плачут матери над нами.

Для безымянных места нет.

Мы шли в атаку, не сгибаясь,

Кидали нас в огонь войны,

Потом уж нас недосчитались.

Мы – безымянны для страны.

Клочок земли. Здесь поле боя.

Прошиты пулями тела.

Но стонет до сих пор от боли

Принявши кровь солдат, земля.

Весна 2007 г., под Осташковом

Безымянные

Нас не убрали с поля боя.

Никто не тронул наших век.

Такая выпала нам доля:

Родиться в столь проклятый век.

Лежим, прикрыты чуть землею,

В полях у русских деревень.

А души павших ходят с болью

Вокруг живущих на земле.

Мы в этом мире, знайте, были!

Недолго, чуточку совсем.

Мы в этом мире, знайте, жили,

Но опечалены не тем.

Такая выпала нам доля —

Среди весны полет прервать!

На то, быть может, божья воля?

Чтоб безымянными нам стать!

Мы – без вести пропавшие, навеки молодые!

А выжившие – младшие, давно уже седые.

Беспамятством измучены,

Стоим мы у могил:

Слезами нас горючими

Никто не окропил!

Мы – безымянны для страны!

В котле в том адском,

Той войны...

Весна 2007 г.

Песня любви

В застенках Равенсбрюка фашисты замучили и сожгли 92 тысячи человек. Пеплом фашисты удобряли поля.

Эта песня посвящается женщинам, погибшим в застенках Равенсбрюка.

Колокольчик взглянул синевой милых глаз,

Над туманной рекой месяц бледный погас,

Облака в вышине, словно кудри твои,

Нет тебя на земле, только песня любви.

Шепчут что-то цветы, наклонясь над землей,