Текст книги "Искатель, 2006 №1"
Автор книги: Гарольд Мазур
Соавторы: Песах Амнуэль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)
Зазвучала бодрая музыка, и Себастьян приглушил звук. Лоусон сидел за рулем с каменным выражением лица, Памела молчала, а Элен тихо напевала песенку, мотив которой показался Себастьяну странным, и секунду спустя он понял почему: мелодия звучала прерывисто, будто запись, в которой непрофессиональный оператор умудрился сделать лакуны, во время которых звук на долю секунды исчезал, в записи это было вполне возможно, но в жизни…
Себастьян поднял взгляд и посмотрел в зеркальце: Элен он не видел, а Пам…
«Забери меня отсюда! – молил ее взгляд. – Забери! Куда хочешь! Пожалуйста!»
Элен продолжала петь, и как ей удавалось прерывать звук чуть ли не каждую секунду, Себастьян понять не мог, он видел, как вцепился в рулевое колесо Лоусон, тоже время от времени смотревший в зеркальце, но, в отличие от Себастьяна, видевший там не Памелу, а Элен, и что-то в ее облике заставляло детектива…
Себастьян обернулся и подумал, что у него, наверно, началось раздвоение сознания: Элен сидела, сложив, как она любила это делать, ладони между колен, и, будто в киноленте, где меняются кадры из разных фильмов, вместо нее появлялась, через мгновение исчезала и еще через мгновение появлялась опять – будто картинка в стробоскопе – высокая рыжеволосая женщина, одетая в цветастое платье с открытой шеей и короткими широкими рукавами. Чем-то женщина напоминала маленькую Элен, она осматривалась с выражением детского интереса – то ли не понимала, где находится, то ли, напротив, все прекрасно понимала и вертела головой, чтобы запомнить увиденное; а Элен не понимала ничего – пела и смотрела на дорогу, исчезала и появлялась, и это обстоятельство ее совершенно не беспокоило.
Лоусон остановил машину у обочины, обернулся и, не мигая, смотрел на превращения, которые все ускорялись, «зоны молчания» становились все короче, Элен и рыжеволосая женщина мелькали перед глазами, будто колесико стробоскопа ускоряло свое вращение, Памела отодвинулась от девочки и дергала ручку двери, но замок был блокирован, и у Памелы ничего не получалось.
Реклама кончилась, призывы покупать освежающую зубную пасту «Корелл» сменились фанфарами, а потом голос журналиста, будто его и не прерывали на рекламную паузу, вскричал:
«Подумать только, бить трехлетнюю девочку! Беззащитное создание! Но вы все же обратились в полицию?»
«Это мой долг, – твердо сказала миссис Бакли. – Но семейка скрылась в неизвестном направлении. Девочку они увезли с собой…»
«Можно ли назвать это похищением?»
«В полиции так и квалифицируют! Объявлен федеральный розыск, и они, конечно, не скроются от правосудия, но больше всего меня беспокоит, как бы эта парочка не сделала чего-нибудь с бедной девочкой… Я надеюсь, что ваши радиослушатели…»
«Да, конечно! Господа, слушайте внимательно! Если вы увидите или услышите что-то, позволяющее пролить свет и найти… Полиция и органы опеки ищут девочку трех лет, со светлыми волосами, заплетенными в две косички, глаза карие, лицо чуть удлиненное, откликается на имя Элен, одета в…»
«Не надо, – перебила миссис Бакли, – они могли ее переодеть, вы только запутаете людей…»
«Да, верно. С девочкой двое взрослых…»
Памела справилась наконец с непокорной дверцей и вывалилась из машины, а Себастьян не мог не только пошевелиться, но и думать не мог, вообще ничего не мог, только смотреть – похоже, и Лоусон находился в таком же состоянии, оба были загипнотизированы мельканием изображений, сменой фигур, частота совпадала, должно быть, с какими-то внутренними ритмами организма, так мелькание цветов на экране телевизора доводит некоторых людей до тяжелых приступов, в том числе эпилептических. Себастьян чувствовал, что ноги у него становятся ватными, голова – тяжелой, а пальцы вцепились в спинку кресла с такой силой, что фаланги готовы были сломаться от мышечного напряжения.
Все кончилось в тот момент, когда Себастьян начал терять сознание и перед глазами вместо сменявших друг друга Элен и рыжеволосой женщины возникли и начали расплываться разноцветные круги – быстрее, и быстрее, и быстрее…
Все.
– Папа, – сказала Элен, – что с мамой? Маме плохо?
Себастьян открыл глаза и встретился взглядом с девочкой. Взгляд был беспокойным. Обычная девочка. Обычная.
По радио передавали музыку. Лоусона за рулем не было.
– Сейчас, – пробормотал Себастьян, – сейчас, дорогая. Наверно, маму укачало, мы ехали слишком быстро.
Он вышел из машины и увидел Лоусона – детектив стоял, согнувшись, на обочине спиной к шоссе. Памела сидела в сухой траве, прижав ноги к подбородку. Себастьян сбежал с насыпи, к брюкам сразу прицепились десятки приставучих колючек; он подошел к жене, присел рядом, обнял за плечи, она вся дрожала, и голос дрожал от напряжения, когда она спросила:
– Это… Это теперь всегда так будет?
– Не знаю, – признался Себастьян. – Пока все закончилось. Успокойся.
– Закончилось? – с горечью сказала Памела. – Кто там, в машине? Кто остался? Эта женщина?
– Элен. Наша Элен. Ей нужна ты, она спрашивает тебя, вставай, надо ехать.
Памела тяжело поднялась, опираясь на его руку, и они пошли к дороге. Притормозила красная «Хонда», и из окна выглянула дородная женщина средних лет.
– Вам нужна помощь? – прокричала она визгливым неприятным голосом.
– Нет, спасибо, – поблагодарил Себастьян.
– Как знаете, – сказала женщина, и «Хонда» умчалась.
Лоусон, будто ничего не произошло, сидел на водительском месте, руки на рулевом колесе, нетерпение во взгляде – чего, мол, вы ждете, надо ехать, садитесь скорее.
– Я сяду рядом с Элен, – предложил Себастьян Памеле, – а ты на переднее сиденье.
Не отвечая, Памела открыла переднюю дверцу. Себастьян опустился на сиденье рядом с девочкой, и Элен сразу прижалась к нему, Себастьян обнял дочь, спросил:
– Ты хорошо себя чувствуешь?
– Я пить хочу, – заявила Элен.
Себастьян налил кока-колу в одноразовый стаканчик, и Элен пила маленькими глоточками, она так любила, это была обычная Элен, к которой он привык, она или совсем уже забыла о том, что происходило минуту назад, или вовсе этого не помнила.
Лоусон тем временем свернул с шоссе на двухрядную дорогу, Себастьяну показался странным выбор маршрута, но спрашивать детектива не было никакого желания: в конце концов, все пути вели в Нью-Йорк.
– Дорогая, – сказал Себастьян тихо, – ты спала, тебе, наверно, что-нибудь снилось?
– Я не спала, – покачала головой девочка. – Мы с Элен играли в прятки.
– С… кем?
– С Элен, – спокойно повторила девочка. – Она сказала мне, что это нечестно. Почему? Я же не нарочно.
– Дорогая, – сказал Себастьян, – иногда ты говоришь очень непонятно. Тебе кажется, что я понимаю, а я… Ты играла в прятки с Элен?
– Ну, я же сказала…
– Элен – это кто?
– Ты не знаешь? – удивилась девочка. – Элен – моя подружка. Только она взрослая. Так придумалось.
– А… Ты хочешь сказать, что это твоя фантазия? На самом деле нет никакой взрослой Элен?
– Есть, конечно! Как ты не понимаешь, папа? И Микки есть, и Большой Зеленый Годзилла…
– Кто? – вырвалось у Себастьяна.
– Ну, папа! Годзилла – это такое зеленое страшилище, большое, но доброе, я точно знаю, потому что…
Элен замолчала, глядя на темное пятнышко на спинке переднего сиденья. Себастьян подумал, что сейчас большое доброе зеленое страшилище может оказаться рядом с ним, и ничего он с этим не поделает, и как это физически возможно, если Годзилла – судя по словам Элен – гораздо больше девочки, есть же закон сохранения массы, или энергии, или еще чего-то, не может такого быть, невозможно, не надо, не надо, пожалуйста…
Ничего и не происходило – Элен сосредоточенно смотрела то ли перед собой, то ли внутрь себя; Памела, если и слышала их диалог, не обернулась и делала вид, что ничто происходящее на заднем сиденье ее не интересует, а Лоусон свернул еще раз, въехал на сонную улицу небольшого городка, где редкие машины ехали навстречу так медленно, будто участвовали в съемках фильма о ленивых водителях. Себастьян опять подумал о том, что Лоусон выбирает странные дороги… Он разглядел впереди стандартное серое двухэтажное здание с надписью…
– Лоусон, – резко сказал он. – Остановите, пожалуйста.
Машина продолжала двигаться, детектив даже немного прибавил скорость.
– Остановите! – крикнул Себастьян. – Элен плохо. Вы слышали, что она сказала о Годзилле? Сейчас она вас…
Лоусон поднял наконец взгляд и посмотрел в зеркальце. Увидел он в нем бешеные от страха и неожиданного жгучего ощущения ненависти глаза Себастьяна, интерпретировал этот взгляд по-своему и, резко свернув к тротуару, остановил машину. До отделения полиции оставалось два квартала.
– Помогите, Лоусон! – крикнул Себастьян, выскочил из машины и, быстро ее обежав, оказался на стороне водителя. – Помогите, слышите?
Лоусон открыл дверцу и, прежде чем выйти, все-таки оглянулся – боялся, что увидит страшное, может, того самого Годзиллу, о котором (он слышал это своими ушами!) говорила сумасшедшая девчонка. Увидел он, однако, испуганного ребенка и хотел сказать Себастьяну, чтобы тот не дурил, не нужно паниковать, сейчас все будет хорошо. Но ничего произнести Лоусон не успел: Себастьян выбросил вперед правую ногу и пнул детектива по копчику так, что Лоусон лбом ударился о капот машины, вскрикнул, повалился на бок и встал бы сразу, потому что был, в отличие от Себастьяна, тренирован на неожиданности, но Себастьян уже сидел за рулем, уже надавил на педаль газа, уже захлопнул дверцу, и машина рванулась вперед с визгом недорезанного поросенка, а в зеркальце Себастьян увидел только, как Лоусон перекатился на бок и застыл, то ли получив еще один удар – на этот раз бампером автомобиля, – то ли решив, что жизнь дороже.
Себастьян промчался мимо полицейского участка (два копа стояли у кромки тротуара и что-то обсуждали, жестикулируя), свернул за угол, а затем по параллельной улице вернулся на федеральное шоссе и помчался в сторону Нью-Йорка, выжимая из машины больше ста двадцати миль при разрешенных девяноста.
Он наконец расслабился настолько, чтобы оторвать взгляд от дороги и посмотреть на Памелу – жена сидела прямо, глаза ее были закрыты, руки сложены на коленях, а пальцы она сцепила так, что побелели костяшки. Может, она молилась?
– Пам, – сказал Себастьян. – Извини, что я… Лоусон хотел сдать нас в полицию, понимаешь? Наверно, когда услышал по радио…
– Помолчи, – сквозь зубы процедила Памела. – Помолчи… Помолчи…
Она бормотала одно-единственное слово, а Элен, оставшаяся на заднем сиденье одна, почувствовала себя свободнее, подняла с пола куклу и о чем-то с ней разговаривала; Себастьян слышал голос дочери, объяснявший «вредной девчонке», что она должна вести себя прилично, иначе с Годзиллой ее ни за что не познакомят, но если она тихо будет сидеть в углу у окна, то они смогут поиграть втроем… нет, вчетвером… или впятером… А если больше, чем впятером, то как это называется?
– Как называется, если не впятером, а больше? – громко спросила Элен странным низким голосом.
– Вшестером, дорогая, – сказал Себастьян и посмотрел в зеркальце. Лучше бы он этого не делал. Лучше бы он вообще ничего не делал в жизни. Лучше бы он не ездил в Россию. Никогда…
Фигуры и лица мелькали на заднем сиденье с такой частотой, что можно было вполне разобрать каждого, кто появлялся, и каждого, кто появлялся следующим, и даже голос услышать, если тот, кто появлялся, успевал вставить слово. Появлявшихся было не так уж много, Себастьян не мог постоянно смотреть в зеркальце, нужно было следить за дорогой, и потому он и самому себе не сказал бы, сколько их там, приходящих и сменяющих друг друга. Десять? Девять? Скорее десять, чем девять. А может, одиннадцать. Кто-то начинал фразу, но его сменял следующий, и фраза оставалась незаконченной, а когда кто-то возвращался опять секунд через десять-пятнадцать, то продолжал фразу с того места, где его прервали, и это было не только ужасное, непредставимое, невозможное смешение рук, голов, туловищ, но и смешение голосов, фраз, слов. И еще запахи, они тоже сменяли друг друга – тонкие, грубые, едва различимые, приятные и почему-то противные; выдержать это было невозможно, правильно Памела закрыла глаза, ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому…
– Нужно что-то делать, – пробормотал Себастьян. – Я не могу ехать слишком быстро – попадемся дорожной полиции. Не могу ехать медленно – Лоусон уже добрался до полицейского участка, и машину наверняка ищут. Господи, Пам, нам вообще нельзя ехать на этой машине – нас остановит ближайший патруль!
– Сделай что-нибудь, – неожиданно спокойным голосом сказала Памела. Видимо, посидев с закрытыми глазами, она пришла в себя или заставила себя поверить в то, что с ней все в порядке; назад, тем не менее, она не оглядывалась, смотрела вперед, на дорогу, время от времени переводя взгляд на мужа. – Сделай, ты мужчина, сделай. Давай бросим машину и возьмем другую.
– Напрокат? Надо будет предъявить водительские права, там мое имя…
– Поедем на поезде…
– С ума сошла? Чтобы увидели Элен, как она…
– Тогда не знаю.
Себастьян съехал в крайний правый ряд и еще километров через пять увидел наконец то, что искал: на развилке дорог стояла, почти невидимая из-за разросшихся кустов жимолости, будка таксофона. Себастьян свернул на узкую дорогу, которая вела, скорее всего, к частному владению, там и надпись была, на которую он не обратил внимания, остановил машину, бросил Памеле: «Посиди, я сейчас!» – и побежал к телефонной будке, на бегу доставая из кошелька десятицентовые монетки. Только бы Форестер оказался на месте…
– Дин! – сказал Себастьян, услышав мужской голос. – Дин, это…
– Я вас узнал, – прервал Форестер. – Куда вы пропали? Я вас жду уже…
– Вы слышали радио? Канал Эн-Би-Си.
– Нет, а в чем дело?
– Долго объяснять. Вы можете за нами приехать? Так, чтобы за вами не следили?
– Да кому надо…
– Можете?
– Прямо сейчас? – неуверенно проговорил физик.
– Да. Вы знаете дорогу на Сиракузы? Посмотрите по карте, федеральное шоссе номер три, ответвление на сто тридцать пятую дорогу…
– Не так быстро, – пробормотал Форестер, – я запишу.
– По сто тридцать пятой миль пять к западу, там поворот на триста девяносто девятую. После поворота ярдов пятьдесят, тут довольно густой лес, подъезжайте к телефонной будке, она здесь одна, не ошибетесь. Когда вы сможете приехать? Это миль семьдесят от вас.
– Послушайте, Себастьян… Что-то случилось? С Элен?
– С Элен тоже. Она… Вам больше не понадобятся скоростные камеры, чтобы увидеть…
– Понятно, – протянул Форестер, и неожиданно тон его стал жестким: – Я буду через час – полтора. Уйдите в лес, если там есть где спрятаться. Вы можете поставить машину так, чтобы ее не увидел патруль?
– Нет, здесь…
– Тогда отгоните к повороту и оставьте на обочине.
Услышав короткие гудки, Себастьян повесил трубку, вернулся к машине и не обнаружил Памелу на переднем сиденье. Сзади тоже никого не было. Он почувствовал себя так одиноко, будто оказался на необитаемом острове. Почему-то подумал, что Элен увлекла Памелу с собой в один из множества ее миров, куда-то, где она чувствует себя лучше, чем здесь, и понимает больше, и больше знает, есть же такой мир…
– Басс! – Голос жены доносился, кажется, из-под земли, и, лишь прислушавшись, а потом приглядевшись, Себастьян увидел руку Памелы, махавшую из-за дерева.
– Я сейчас! – крикнул Себастьян, сел за руль, задним ходом доехал до поворота, выбрался на шоссе; здесь было довольно оживленное движение, и он подумал, что трудно будет сделать то, что собирался. Господи, пусть будет так, чтобы все получилось!
Еще одна проселочная дорога сворачивала влево. Себастьян проехал четверть мили и обнаружил то, что искал, – довольно глубокий кювет: если спустить туда машину, с дороги ее не будет видно, разве что кому-нибудь придет в голову обшаривать окрестности.
Он так и сделал, а потом побежал обратно – нельзя надолго оставлять Памелу с Элен одних, мало ли что, скорее, колет в боку, раньше я был хорошим бегуном, а сейчас ноги как бревна, ну давай, лишь бы с ними ничего не случилось, вот поворот, вот таксофон…
– Басс!
Себастьян повалился на устланную прошлогодней сухой листвой землю и, тяжело дыша, приходил в себя после бега. Памела склонилась над мужем.
– Что? – спросила она.
– Форестер приедет за нами, – сказал Себастьян, отдышавшись. – Где Элен?
Он и сам ее увидел. Девочка бродила от дерева к дереву, таская за собой за руку свою любимую куклу, и напевала песенку. Себастьян не слышал слов и почему-то решил, что поет Элен по-русски.
– Я заметила, – сказала мужу Памела, – это начинается, когда Элен чего-то пугается. Когда мы ехали… А сейчас ей хорошо. Я давно обещала ей поехать в какой-нибудь лес…
– А ты сама? – спросил Себастьян. – Ты больше не боишься?
– Элен! – крикнула Памела. – Дорогая, не уходи за деревья, я должна тебя видеть! Конечно, я боюсь, Басс. Господи, давай не будем говорить об этом, давай вообще не будем говорить, я не могу слышать твой голос, я не могу тебя видеть, пожалуйста, не мешай, ты заслоняешь от меня Элен, отойди в сторону…
– Хорошо-хорошо…
У Памелы начиналась истерика, лучше было действительно сейчас ее не трогать, и Себастьян отошел к кустам, чтобы иметь возможность видеть Элен и Пам и одновременно следить за дорогой.
Две машины проехали мимо в противоположных направлениях.
Если Пам права и частота появлений этих… как же все это назвать?., если частота и длительность зависят от душевного состояния Элен, а душевное состояние, ощущение стресса определяются химическими реакциями в мозге, если все дело в химии организма, как у Дерка, старого школьного друга (у него падал уровень серотонина и начинались странные расстройства: он видел то, чего не существовало в реальности; психиатр – это было в девятом еще классе – прописал ему лекарство… как же оно называлось?.. эффендор, кажется… и все прошло), может, Элен тоже нуждается в лекарстве, в каком-то веществе, которого не хватает ее организму, но если так, то и каждый из нас…
– Элен! – крикнула Памела, и отчаяние, звучавшее в ее голосе, заставило Себастьяна похолодеть. Он обернулся.
Из полумрака леса на полянку вышел Годзилла. Маленький Годзилла. Такой, какого описывала Элен, с которым, по ее словам, она любила играть, когда ей не мешали. Не чудище, но и не человек. Две короткие ноги, две длинные руки, вытянутая, похожая на тыкву, голова без ушей – странно, выражение лица, если это действительно было лицом, а не мордой, не вызывало ни страха, ни отвращения: очень милое лицо, ну да, зеленоватого цвета, но совсем не неприятного, и два огромных глаза смотрели приветливо, участливо…
– Господи… – бормотала Памела, прижавшись спиной к стволу сосны.
А если так и останется? – подумал Себастьян, чувствуя, что не способен сделать ни шагу, не может сказать ни слова, и смотреть тоже не получается: изображение в глазах двоилось, будто нарушилось стереоскопическое зрение и требовались специальные очки, чтобы совместить двух Годзилл, две поляны и двух Памел, каждая из которых медленно сползала по стволу своей сосны.
Годзилла шел к Себастьяну и что-то говорил высоким голосом, и даже какие-то слова можно было, вероятно, понять, потому что это были английские слова, точно английские, только произнесенные со странным акцентом, но все равно каждое слово звучало, будто незнакомое. Годзилла приближался, и Себастьян сделал то, чего сам впоследствии не мог объяснить: повернулся к чудовищу спиной, закрыл глаза ладонями (если бы у него было четыре руки, то закрыл бы еще и уши) и принялся громко считать: один, два, три…
Он считал и слышал за спиной движение, а потом шаги прекратились, Себастьян успел досчитать до восьмидесяти семи, и все на поляне затихло (девяносто пять, девяносто шесть). «Хватит, – подумал Себастьян, – что я делаю, мне-то ведь не три года, чтобы играть с Элен в прятки: ты прячься, а я отвернусь, закрою глаза и буду считать до ста… Сколько осталось? Девяносто семь, девяносто восемь, девяносто девять…»
Себастьян опустил руки и повернулся. Потом открыл глаза – надо было начать игру. Искать.
Они спрятались обе. На полянке не было ни Элен, ни Памелы. Годзиллы, кем бы он ни был на самом деле, тоже не было видно.
– Пам! – крикнул Себастьян. – Элен!
Где-то далеко застрекотала птица, на солнце набежало облако, и поляну накрыло тяжелой серой крышкой, стало душно и одновременно зябко.
Следопыт из него был никакой. У дерева, к которому прислонилась Памела, Себастьян не обнаружил никаких следов, даже трава, как ни странно, выглядела непримятой. Он прошел – всего десять шагов, оказывается, совсем близко – к тому месту, где на поляну вышел Годзилла. Ничего и здесь.
– Пам! – закричал он в отчаянии. – Элен! Отзовитесь! Пожалуйста!
И почему-то добавил:
– Я не хочу играть в эту игру!
Он знал, что не нужно уходить с поляны, потому что, если Пам с девочкой (или кем Элен была в эту минуту?) находились рядом, они станут его искать, могут разминуться, но все равно оставаться здесь было выше его сил, и Себастьян погрузился в сумрак леса, где сосны стояли так тесно, что касались друг друга ветвями.
– Пам! Элен!
Они не могли исчезнуть.
– Басс!
Кто-то позвал его? Себастьян остановился, ухватившись рукой за низкую ветку сосны.
– Басс, ты где?
– Папа!
Голоса доносились с поляны, которую Себастьян только что покинул, и он побежал назад, споткнулся о поваленное дерево, упал и ударился о мягкую землю ладонями, содрав в кровь кожу. Две руки помогли ему подняться, одна большая рука, другая маленькая, Памела и Элен; где же вы были, черт возьми, почему вы от меня прятались, это нечестно, это…
– Не говори глупостей, – сказала Памела. – Никто не думал прятаться. Ты ведешь себя как ребенок – закрываешь глаза, считаешь вслух, а потом бежишь куда-то…
– Папа играет с нами в прятки, – сказала Элен, критически глядя на заляпанные грязью брюки Себастьяна.
– Элен, милая, – пробормотал Себастьян и поднял девочку на руки. – Ты только не волнуйся, пожалуйста.
– Я и не волнуюсь, – объявила Элен, болтая ногами. – Я хочу пить. И сэндвич.
– Я оставил баул в машине, – сказал Себастьян.
– Что с тобой сегодня? – возмутилась Памела. – Я помню, ты вытащил мешок из багажника и поставил под сосной, прежде чем отогнал машину… не знаю куда. Да вот же он стоит!
Баул действительно стоял под сосной, но так, что увидеть его с поляны было невозможно, вот Себастьян и…
Нет. Он точно помнил, что не вынимал баул из багажника. Он вообще о нем забыл. И Элен с Памелой не было на поляне, когда он открыл глаза, – не было, и пусть они утверждают, что хотят, не было их, и все.
Может, и Годзилла ему почудился?
Памела расстелила на траве бумажную скатерть, раскрыла пакет с сэндвичами, а Себастьян, усевшись рядом с Элен, положил руку ей на колено и спросил тихо:
– Послушай, мы играли, верно? Ты была Годзиллой…
Элен подняла на Себастьяна удивленный взгляд.
– Я? – сказала она. – Я никогда не бываю Годзиллой, когда мы с тобой играем. Годзиллой бываешь ты, забыл, что ли?
– Но сейчас, недавно…
– Басс, – резко сказала Памела, – оставь Элен в покое.
– Хорошо, – пробормотал Себастьян, глядя на жену: она действительно вела себя так, будто ничего странного и страшного не происходило, обычный пикник, только не очень близко от дома, вот, держи, это с сосиской, как ты любишь, и возьми кетчуп, а тебе, детка, с яйцом, твой любимый…
– Я тоже хочу кетчуп, как папа, – попросила Элен. – И колу.
Они сидели на траве, ели сэндвичи, запивали колой, в лесу стояла такая тишина, что слышно было, как шуршат шины автомобилей на шоссе, в трехстах – не меньше – ярдах отсюда. Себастьян ничего не спрашивал, ему нужно было сначала подумать. Он привык верить своим ощущениям. Ощущения и память о них создают мир, и если ощущения говорят одно, память другое, а люди, тебя окружающие, утверждают третье…
Значит, либо ты сошел с ума, либо с ума сошел мир…
Стресс. Он ведь тоже в тот момент был в состоянии стресса. Закрыл глаза и… Оказался в другом мире? Там, где он, Себастьян Флетчер, находился в лесу один? Как такое возможно?
А как возможно, чтобы трехлетняя девочка превращалась в выдуманное ею же страшилище, а потом совершенно об этом не помнила?
Когда с едой было покончено, Памела сложила мусор в полиэтиленовый мешок и сказала:
– Элен, давай выроем ямку и закопаем.
– И вырастет мешочное дерево? – оживилась девочка. – Большое-большое?
– Ну нет, – улыбнулась Памела, – мешки на деревьях не растут. Это не яблоки. Мешки делают на фабриках, а старые и использованные надо выбрасывать в урну, но здесь их выбросить некуда, поэтому давай выкопаем ямку и…
– Давай, – согласилась Элен и принялась ковырять одноразовой вилкой сухую почву. – Только я сама видела, как пакеты растут на дереве. Маленькое такое, не выше меня. Куст, наверно. А яблоки на деревьях не растут, они в таких бутылочках получаются… или в баночках… Я видела…
– По телевизору? – спросил Себастьян. – Анимационные фильмы должны развивать у детей фантазию, а на самом деле…
– Совсем не по телевизору, – обиженно прервала Элен. – У меня была такая баночка… яблоко там было недозрелое, и ты сказал, что оно созреет через две недели, если воду менять. А если не менять, то сгниет.
– Я сказал? – удивился Себастьян. – Дорогая, я не мог сказать тебе подобную чепу…
– Басс, – вмешалась Памела, – думай, что говоришь!
– Да-да, – поспешно согласился Себастьян. – А пакеты действительно растут на дереве?
– Конечно, – снисходительно улыбнулась Элен, продолжая копать. Себастьян помог, и вскоре, положив мешок с мусором на дно ямки, они забросали ее землей. Элен стала выдирать травинки из-под дерева и втыкать их в получившийся земляной холмик, но травинки падали, девочка сосредоточенно пыталась их выпрямить, а Себастьян подошел к сидевшей с безучастным видом Памеле и сказал тихо:
– Ты думаешь, она видела деревья, на которых…
– Я не знаю, что она могла видеть. И что она видит сейчас, не знаю тоже. И что слышит. Позови ее – ты думаешь, она отзовется сразу?
– Все дети, когда играют, становятся такими сосредоточенными…
– Да? А может, все дети, когда играют, действительно видят другой мир и слышат не то, что происходит здесь?
– Чепуха, – пробормотал Себастьян. – Ты тоже была ребенком. И я. Не помню, чтобы я видел что-то еще, кроме нашего двора с голубятней, а когда мы с Сэмом играли в корабли пиратов, нам и в голову не приходило, что корабли настоящие, а пираты могут зарубить нас абордажными саблями. Это были обычные деревяшки, и только наша фантазия…
– А если бы кто-нибудь, как твой Форестер, в это время снимал тебя камерой со скоростью шестьдесят тысяч кадров в секунду…
– Ничего бы у него не получилось, – с некоторым напряжением рассмеялся Себастьян. – Я слишком быстро бегал.
Со стороны дороги послышался двойной автомобильный сигнал, повторившийся через несколько секунд.
– Наверно, это Форестер, – сказал Себастьян. – Пойду проверю.
Он не стал выходить из подлеска, выглянул из-за дерева – это действительно был Форестер, он сидел за рулем, беспокойно глядел по сторонам и, похоже, не знал, что предпринять, если окажется, что он ошибся и приехал не туда, куда было нужно.
Себастьян вышел к дороге и помахал рукой.
– Слава Богу! – воскликнул Форестер. – Забирайтесь в машину. Где ваша жена? И дочь?
Себастьян показал рукой.
– Побыстрее, – поторопил Форестер.
Себастьян с Элен забрались на заднее сиденье, Памела устроилась рядом с Форестером, похоже, что никакая сила не могла заставить ее сесть с девочкой, хотя совсем недавно она держала Элен на руках, говорила с ней и вообще не проявляла беспокойства.
Выехав на шоссе, Форестер свернул влево.
– Мы едем не к вам? – удивился Себастьян.
– Ко мне, – сказал Форестер, глядя на дорогу. – Сделаем крюк, объедем Пикскил. Там на шоссе два полицейских поста – в южном направлении. Что с Элен?
– Когда она начинает волноваться, – сказал Себастьян, – что-то, видимо, смещается в частоте… Я не знаю.
– Это кошмар, – тоскливо произнесла Памела, – так невозможно жить.
– Пожалуйста, Пам, – начал Себастьян, но Форестер прервал их обоих:
– Не нужно сейчас спорить, поговорим у меня, постарайтесь сделать так, чтобы Элен поспала хотя бы час – полтора, пока мы доедем, хорошо?
– Хотела бы я видеть, как это… – начала Памела, но Себастьян мягко положил руку ей на плечо и, наклонившись вперед, прошептал:
– Тише, Пам. Она дремлет.
Элен забралась с ногами на сиденье, она пока не спала, глаза ее были приоткрыты, но видела девочка что-то свое, то ли придуманное, то ли настоящее, но, скорее всего, не спинку переднего сиденья, не окно машины, не солнце за ним, а что-то более далекое, но ей более близкое, так казалось Себастьяну, и он, конечно, мог на этот счет сильно заблуждаться – он погладил Элен по голове, девочка вздохнула, глаза ее закрылись, и она заснула, как спала обычно дома после обеда, свернувшись калачиком и прижавшись щекой к любимой игрушке.
В районе Тарритауна их обогнала полицейская машина, и Себастьян втянул голову в плечи, а уже неподалеку от университета стоял на дороге полицейский пост, но Форестер, не доезжая, свернул направо и, показав пропуск белозубому сторожу-афроамериканцу, въехал на территорию кампуса. Телефон его несколько раз звонил, но Форестер на звонки не отвечал, только смотрел на дисплей и что-то бормотал себе под нос.
На стоянке машин было немного, физик сказал: «Идите за мной», – и Себастьян взял Элен на руки, она не только не проснулась, но, похоже, заснула еще крепче – то ли ее укачало в дороге, то ли сказались волнения.
Форестер повел их вокруг десятиэтажного корпуса по дорожке между деревьями к стоявшим чуть в стороне ажурным домикам, которые, впрочем, только издали выглядели легкими, будто готовыми взлететь, а вблизи оказались приземистыми корпусами, воздушный вид придавали им находившиеся на крышах огромные блестящие пластины солнечных батарей.
– Сюда, – сказал Форестер, и они вошли в крайний левый дом, миновали светлый холл, где никого не было, кроме охранника, кивнувшего физику и сразу отвернувшегося к экрану маленького телевизора. Поднялись в лифте на второй этаж, хотя могли подняться по широкой лестнице, и в торце недлинного коридора Форестер открыл своим ключом белую, будто больничную, дверь. Кроме обычного замка дверь запиралась еще кодовым набором, и Форестер набрал на маленьком щитке комбинацию цифр и букв.
Внутри, как и ожидал Себастьян, оказалась физическая лаборатория, но с первого взгляда трудно было определить, в какой области физики специализировался хозяин: были здесь и обычные осциллографы, и зачехленные длинные аппараты, похожие на пушечные стволы, и большие выключенные телевизоры, и, конечно, с десяток компьютеров с плоскими экранами, и еще какие-то аппараты, стоявшие вдоль стен. Форестер провел гостей в центр помещения, где стоял большой стол с разбросанными на нем книгами, большими тетрадями и листами бумаги – чистыми и исписанными, – еще раз повторил: «Сюда» и показал Памеле на глубокое кожаное кресло, а Себастьяну, все еще державшему на руках спящую Элен, – на маленький диванчик, стоявший у стены в таком месте, что его невозможно было увидеть со стороны входной двери, да и дверь, сидя на диванчике, тоже увидеть было невозможно, и это сразу заставило Себастьяна напрячься, хотя, по идее, сейчас-то уж он наверняка мог расслабиться и не думать – по крайней мере в течение ближайших часов – о полиции, органах опеки и миссис Бакли.
