Текст книги "Искатель, 2006 №1"
Автор книги: Гарольд Мазур
Соавторы: Песах Амнуэль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)
– Рассказывайте, – потребовал Форестер, и Себастьян рассказал. Подробно, не упуская деталей, с того момента, как утром в дом позвонил знакомый сержант. Физик внимательно слушал и лишь однажды тихо выругался – когда Себастьян рассказал о предательстве Лоусона. Закончив, Себастьян попросил пить, и Форестер принес ледяной апельсиновый сок.
Холодная капля упала с донышка стакана на шею Элен, и девочка открыла глаза. Почувствовав себя на руках у отца, она улыбнулась, крепче прижалась к Себастьяну и произнесла только одно слово:
– Мама?
– Здесь, родная, все хорошо, – сказал Себастьян. – Хочешь пить?
– Нет. Я хочу спать. Мне такой сон приснился…
– Какой? – вмешался Форестер. – Ты запомнила? Можешь рассказать?
Элен нахмурилась: она не знала этого дядю, она только сейчас разглядела, что находится не дома и даже не в машине, а в каком-то странном месте.
– Это Дин, – сказал Себастьян. – Мы у него в гостях. Почему бы тебе не рассказать свой сон, дорогая? Мы с мамой тоже послушаем.
– Не помню, – пробормотала Элен. – Когда проснулась – помнила. И сразу забыла.
– Ну хорошо, – Форестер встал и направился к одному из компьютеров, – не будем терять время. Я сделаю контрольную съемку, хорошо? Басс, посадите девочку на диван и отойдите в сторону, это не займет много времени, минуту, не больше.
– Если Элен испугается… – начал Себастьян.
– Значит, мы потратим меньше времени, – прервал его Форестер.
– Вам все равно, будет ей страшно или нет, – подала голос Памела. – А если станет страшно нам? Мне?
– Пожалуйста, Пам, – поморщился Себастьян, – не нужно пугать Элен. И себя не нужно заводить. Все будет хорошо.
Он посадил девочку на диван, дал ей в руки куклу и отошел к компьютеру, у которого сидел Форестер. Пальцы физика быстро стучали по клавишам, на экране пока ничего не менялось, в кадре были диван, Элен, окно, в которое гляделось ярко-голубое небо.
– Включаю, – сказал физик. – Я сейчас делаю то, чего не мог сделать у вас дома, Басс. Съемка идет не только в видимом, но и в ультрафиолетовом и в инфракрасном диапазонах. Шесть камер, каждая снимает с частотой сто девятнадцать тысяч кадров в секунду.
– Вы говорили – шестьдесят…
– Переносная камера быстрее не может, здесь стационарные. Хорошо, что сегодня…
Он не договорил, и Себастьян так и не узнал, что хотел сказать Форестер. Элен, игравшая с куклой, подняла взгляд и посмотрела на Памелу. Себастьян не видел лица жены, только затылок, все было нормально, все было хорошо, отчего же Элен отбросила куклу, прикрыла глаза обеими руками и завизжала таким тонким голосом, что заложило уши? Не надо так кричать, у тебя что-то заболело, где, покажи, я здесь, что же ты, Господи, не надо… Где? Где??
Волна теплого воздуха ударила Себастьяна в грудь, он услышал громкий хлопок – и все. Действительно – все.
Руки Себастьяна пытались ухватить пустоту, а Памела (он увидел боковым зрением) осела на пол и уткнулась головой в боковину дивана.
Громкий крик заставил Себастьяна обернуться – Форестер боролся с кем-то, вцепившимся ему в горло. Это существо… Оно только с первого взгляда могло показаться страшным, это был мирный Годзилла, он не мог… Форестер захрипел, руки его беспорядочно шарили в воздухе, он пытался схватить противника, но, похоже, даже не видел его, глаза физика с мольбой смотрели на Себастьяна. Оцепенение прошло, Себастьян схватил что-то, лежавшее на столе, он не видел, что это было, какая разница, предмет, которым можно ударить, и он ударил – то ли по голове Годзиллы, то ли по плечу, не сильно ударил, только чтобы отвлечь. Годзилла (не может быть, чтобы это была Элен!) обернулся к Себастьяну, но ничего не успел, возможно, не успел даже увидеть, кто его ударил, волна горячего воздуха толкнула Себастьяна в спину, он не удержал равновесия, повалился вперед и успел подумать, что сейчас упрется руками в чужую плоть, и какой она будет, неужели такой же, как у холодного монстра, но додумать мысль не успел – упал на Форестера, запутался в его многочисленных рукавах и штанинах, будто у физика появилось сто ног и сто колотящих по воздуху рук, и опять чей-то вопль, точно, не Элен и, конечно, не Годзиллы, кто мог так кричать, если не Памела, и действительно, это кричала она, потому что…
…потому что…
…потому…
…что…
Голова болела страшно. Перед глазами плыли бесформенные разноцветные пятна.
И кто-то плакал.
Себастьян открыл глаза – впрочем, они и раньше были открыты, просто он сделал над собой усилие и остановил расплывавшиеся пятна, как разгребают и отгоняют в сторону плывущие по воде островки радужного мазута. Он увидел руку. Рука была расслаблена, и на безымянном пальце темнело кольцо-печатка. Где-то у кого-то Себастьян видел такое кольцо, и, значит, человека этого он должен был знать, нужно только посмотреть ему в лицо… а для этого недостаточно повернуть голову, придется приподняться… Невозможно.
Надо.
Себастьян поднялся на колени и вспомнил наконец, где находится. Форестер, видимо, потерял сознание – лежал он ничком, раскинув руки, но, похоже, дышал. Плакать Форестер не мог, но кто-то же плакал в этой комнате, невидимый, но знакомый. Себастьян повернулся…
Памела сидела на полу, прислонившись к дивану, держала на руках Элен и плакала, раскачиваясь, будто девочка уснула и сон ее был беспокоен, но зачем плакать, надо петь – Пам знает много колыбельных, учила, когда они хотели завести своего ребенка, а потом появилась Элен, и колыбельные стали не нужны, потому что девочка прекрасно засыпала без них, наоборот, пение мешало ей уснуть, и Памела забыла сначала слова, потом мелодии, так она сама говорила, а теперь, значит, вспомнила, но почему Элен спит, странно откинув назад голову…
Зашевелился Форестер и тоже попытался подняться, опираясь на руки и тихо постанывая.
– Почему… – начал Себастьян и замолчал, потому что понял, и вопрос оказался лишним.
– Нет… – прошептал он.
Он забрал у Памелы из рук тело дочери, и жена позволила ему это.
– Элен, родная моя, – сказал Себастьян.
Тоненькая струйка крови стекала по щеке девочки, рану Себастьян не смог отыскать, может, ее и не было, а может, он не хотел видеть.
– Господи, – сказал Форестер. – Ну и… Послушайте, положите девочку на диван. И садитесь. Нужно обсудить, что мы скажем полиции.
– Что? – не понял Себастьян. Полиция? Почему?
Форестер помог подняться Памеле, усадил ее в кресло, она не сопротивлялась, сказала «Спасибо» и ушла в себя, закрыла глаза, чтобы не видеть мужа, не видеть ничего, не понимать, мало ли что могло случиться на этом свете, всего не понять, достаточно оставаться в своем мире, где никто никогда не умирает, и, значит, Элен тоже жива, она не может умереть, это смешно, это просто смешно…
Памела смеялась, кашляла, продолжала смеяться, и Форестер резко ударил ее по щеке.
– Спасибо, – сказала Памела. – Басс, оставь Элен в покое, она спит.
– Да, – сказал Себастьян. – Надо позвать врача.
– Они будут здесь максимум через полчаса, – сказал Форестер. – Может, через минуту.
– Вы здесь ни при чем, – мрачно заявил Себастьян. Он пришел в себя настолько, что мог более или менее практически оценить ситуацию. От Памелы толку было мало, она не реагировала на окружающее – то ли думала о чем-то глубоко личном, то ли просто отсутствовала.
– Вы ни при чем, – повторил Себастьян. – Очевидно, мы били Элен, это они уже говорили, а сейчас скажут, что один из ударов оказался…
Он не мог произнести нужное слово.
– Послушайте, – поморщился Форестер. – Вы не понимаете. При чем здесь побои? Вы забыли? Кого вы ударили лэптопом?
«Так это был лэптоп, – подумал Себастьян. – А мне показалось: что-то вроде палки. Как искажается восприятие…»
– Это была не Элен, – сказал он. – Это был Годзилла. Он вас душил.
– Да, – кивнул Форестер, – до сих пор не могу… У меня есть следы на шее?
– Сколько угодно. Сплошной синяк. Больно?
– Оставьте, Себастьян. Вы сказали – Годзилла? По-моему, это был… Не знаю… Скорее, медведь, очень тощий и сильный…
– Если бы я не ударил, Элен была бы жива.
– Кадр сменился, понимаете? – сказал Форестер. – Всего лишь сменился кадр. И в этот момент вы…
– Вот что, – сказал Форестер, прерывая себя, – я смою кровь – вы тоже, кстати, запачкались… Возьмите Элен на руки и идите к выходу, делайте вид, что девочка заснула, пожалуйста, возьмите себя в руки, идите к стоянке, вы помните, где я поставил машину? Вот ключи, забирайтесь на заднее сиденье, девочку положите, чтобы ее не было видно, и сидите, пока я не приду, договорились? Памела, вы пойдете со мной, я буду держать вас под руку, пожалуйста, молчите, хорошо? Вы поняли? Себастьян, идемте в туалетную комнату, это здесь, видите дверь? Черт. Поздно, они уже здесь.
Физик смотрел в окно: мимо корпуса медленно ехала полицейская машина.
– Все меняется, – сказал он. – Поднимемся в лабораторию системотехники, там ремонт, это двумя этажами выше, я вас запру и вернусь сюда, а вы сидите тихо, пока я за вами не приду, хорошо?
Он подошел к двери, выглянул в коридор, с кем-то поздоровался, подождал немного, а потом подал Себастьяну знак выходить.
– Пам, – сказал Себастьян, – идем, Пам. Пожалуйста.
Девочка ничего не весила. Он нес Элен так, чтобы ей было удобно лежать, но голова все равно свешивалась, и Себастьян прижал дочь к себе, ей стало не так комфортно, но зато голова не качалась, как у мертвой. Памела послушно встала и пошла следом.
Коридор не был пустым, как надеялся Себастьян, двое мужчин о чем-то спорили у высокого окна, выходившего во двор, женщина ждала лифт, из аудитории напротив доносились громкие голоса; Форестер шел впереди, Себастьян пропустил Памелу вперед и шел последним; по узкой лестнице они поднялись на следующий этаж, потом еще на один, здесь в коридоре никого не было; невыносимо пахло краской и какой-то химией, стояли шкафы, за одним из которых оказалась полуоткрытая дверь, куда и вошел Форестер, поманив рукой Себастьяна. Тот пропустил Памелу, вошел следом в пустую комнату – здесь, должно быть, собирались красить и ободрали стены по самую штукатурку; два окна выходили в сторону университетского парка, отсюда, наверно, видна была стоянка автомобилей, хотя зачем нужно было видеть именно ее, Себастьян не очень себе представлял.
– Подождите здесь, – сказал Форестер. – Я за вами приду.
Выходя, он обернулся и произнес странную фразу, которую Себастьян сразу понял, но совершенно не осознал, что именно стало ему понятно:
– Смерти нет, понимаете? Не бывает.
Повернулся ключ, и физик, видимо, набрал код на расположенном в коридоре пульте – в двери щелкнуло, заверещало и опять щелкнуло, а потом наступила тишина.
Они опять были вместе: Себастьян, Памела и Элен. Только Элен была мертвая. Памела забрала у мужа дочь, водила губами по похолодевшему лбу, что-то шептала.
«Я убил ее. Я ее ударил. Не Годзиллу, глупость какая, кто в полиции поверит в то, что физика душила большая ожившая игрушка, они найдут лэптоп со следами крови, и отпечатки моих пальцев найдут тоже…»
«Я убил Элен. Боялась ее Памела, повторяла «оборотень» и, может, даже верила в это. Боялась Памела, а убил я».
Себастьян смотрел на улицу, а за его спиной Памела тихо напевала колыбельную – хотела убедить себя в том, что девочка спит и будет спать еще долго.
Внизу две (почему две, была же одна!) машины с мигалками перегородили подъездную дорогу, у входа собралась толпа, и полицейские приказывали, жестикулируя, отойти подальше.
– Басс, – сказала Памела, – почему Элен такая холодная?
Себастьян обернулся. Жена сидела на полу, вытянув ноги, держала девочку на руках и раскачивалась, будто не могла сохранить равновесие.
– Элен умерла, Пам, – тихо произнес Себастьян, опускаясь на колени.
– Басс, я знаю, что Элен умерла, – сказала Памела с неожиданным раздражением. – Но даже покойники не бывают холодными, как мороженое из морозильной камеры.
Себастьян коснулся лба девочки. Лоб был не холодным, а ледяным, даже не ледяным, он обжигал, как вынутый из Дюарова сосуда кусок сухого льда. Себастьян отдернул руку и подумал о том, как же Памела держала Элен и не ошпарилась…
– Что с ней? – настойчиво спросила Памела. – Смотри, платье смерзлось…
– Не знаю, – покачал головой Себастьян. – Я ничего не знаю. Положи ее на пол, хорошо? Ты обожжешься…
– Что с ней? – повторяла Памела, и Себастьян вынужден был ответить хотя бы для того, чтобы разорвать цепь вопросов:
– Наверно, энергия переходит туда… Ну, в другие миры, в которых…
– Какие миры? Что ты…
– Не знаю, Пам. Давай подождем Дина. И если нам дадут поговорить с ним перед тем, как…
– Перед тем как – что?
– Ну, – сказал Себастьян, – меня, видимо, арестуют за убийство.
– Тебя – за…
– Да, я хотел… Ты не видела? Я не помню, что это было, ноя ударил…
– Не говори глупостей, Басс, – сердито сказала Памела. – Ты Элен и пальцем не тронул.
– Не Элен, там был этот… Годзилла.
– Да! Ты стоял столбом и смотрел, как эта… этот… душит Форестера. Я кричала тебе, а ты был как в столбняке. В голове вспыхнуло что-то, я схватила палку… нет, не знаю, может, это и не палка была, что-то тяжелое, я не посмотрела… И ударила. Никогда не забуду, Басс, никогда… Эта тварь… Она просто исчезла. Вдруг! А Элен упала и… Мне показалось, да?
– Показалось, – мрачно сказал Себастьян. – Тебе только показалось, что ты ударила. Наверно, ты действительно хотела. А ударил я.
– Не надо, – сказала Памела. – Не надо брать на себя то, чего ты не делал. Полиции здесь нет, а я выдержу…
– Что ты выдержишь? – закричал Себастьян.
– Не кричи на меня, – тихо сказала Памела. – Я все прекрасно помню.
– Где? – воскликнул Себастьян и схватил жену за руку.
Памела проследила за взглядом мужа – линолеум в том месте, куда она положила Элен, стал влажным, потемнел и немного покорежился.
После шестичасового допроса их отвез домой полицейский патруль.
– Из дома ни ногой, – сказал сержант, не выходя из машины. – О дальнейших следственных действиях вам сообщат. Если решите сбежать, это будет хороший повод посадить вас обоих за решетку. А пока…
Когда Себастьян открыл дверь (Памелу он под держи – вал под локоть, потому что жена валилась с ног от усталости), в гостиной надрывался телефон.
– Сейчас, – пробормотал Себастьян и повел жену в ванную, пустил воду, налил немного шампуня, принялся было стаскивать с Памелы туфли, но она воспротивилась, и он вышел, прикрыв за собой дверь.
Телефон продолжал трезвонить, и Себастьян поднял трубку.
– Да, – сказал он. – Слушаю!
– Басс! – Голос Фионы был таким громким, что Себастьян отвел трубку от уха. – Ты дома, слава Богу, что случилось, по телевидению показывают ужасы, Дин не отвечает, твой телефон тоже… С тобой все в порядке? А с Элен? Она действительно…
– Мы с Пам только что вернулись, – проговорил Себастьян, с трудом разлепляя губы. Он не хотел ни с кем разговаривать, кроме Форестера. Тем более – с Фионой. – Позвони позже, я хотя бы умоюсь…
– Твой мобильник…
– Я его выбросил.
– Элен…
– Элен больше нет, – отрезал Себастьян.
– Значит, это правда? – поразилась Фиона.
– Что?
– Ну… То, что говорят. Будто вы убили девочку и спрятали тело? Я не верю, это невозможно, Басс, скажи, что это не так!
– Это не так. Если бы у полиции было хоть какое-то доказательство, нас не отпустили бы домой.
– Да, наверно… Дин…
– Я не знаю, что с Дином, – со злостью отозвался Себастьян. – Понятия не имею. Извини, Фиона…
Он положил трубку и долго стоял у аппарата, прислушиваясь к звукам воды из ванной. Он прислушивался внимательно, потому что боялся услышать тяжелый всплеск, но вода лилась равномерно, и Себастьян не то чтобы успокоился, но понял, что в ближайшие часы ничего не случится, и нужно заставить себя расслабиться, иначе не дожить до завтрашнего дня, когда все решится, но что именно решится завтра и что вообще может хоть в каком-то смысле решиться после случившегося, он не представлял и даже вопросом таким не задавался.
В полицейском участке с ними обращались вежливо.
Майор-афроамериканец – то ли следователь, то ли начальник – приказал им сесть, спросил имена и адрес, а потом задал вопрос, которого Себастьян ждал и ответа на который у него не было:
– Где девочка?
Себастьян покачал головой. Он хотел сказать, что Элен ушла от них, оставив после себя покореженный и вспучившийся линолеум, но произнести это вслух было невозможно.
– Сотрудник университета Форестер подобрал вас по вашей просьбе на триста девяносто девятой дороге, так? – спросил майор.
– Да, – кивнул Себастьян. Это они знают, значит, Форестер все рассказал.
– Он привез вас в университет…
– Да.
– Вы подтверждаете?
– Да. Подтверждаю.
– Частного детектива Лоусона вы выбросили из машины в Хайленде…
– Не выбросили! – вскричал Себастьян. – Он сам вы-, шел…
– Хорошо, он вышел, а вы уехали, – кивнул майор. – В это время девочка была с вами. Вы подтверждаете?
– Да. Конечно.
– Следовательно, – резюмировал полицейский, – вы избавились от девочки на участке дороги между Хайлендом и тем местом, где вас подобрал Форестер.
– Нет! – воскликнул Себастьян. Какая глупость! Избавились. Стоп, подумал он. Форестер не сказал о том, что Элен была с ними, когда они приехали в университет. И никто не сказал – наверно, не обратили внимания. «Не знаю, майор, не видел, девочки с ними не было». Так, что ли? А как же опрокинутые столы в лаборатории? Кровь? Наверняка была кровь на полу – там, где…
Неужели Форестер успел все прибрать прежде, чем…
– Что значит «нет»? – удивился майор. – Девочка была с вами в машине. Когда вас подобрал Форестер, вы были без машины и без девочки. Машину нашли в полутора милях. Послушайте, Флетчер, пошевелите мозгами и жене своей скажите, чтобы вспомнила, это вам зачтется. Лес мы все равно осмотрим на всем участке, мы найдем, не сомневаетесь, давайте лучше сразу…
– Майор, – неожиданно подала голос Памела, – вы действительно думаете, что я могла убить собственную дочь и закопать… в лесу?
– Собственную дочь, говорите вы? Элен не была вам дочерью. Наверно, в этом проблема.
– Офицер, – твердо сказала Памела, – вы не имеете права так говорить!
– О'кей, – кивнул майор. – Мы, собственно, ищем девочку. Скажите, где она – надеюсь, живая и здоровая, – и можете быть свободны. Итак?
– Мы не знаем.
– Не знаете? – поднял брови полицейский. – Девочка была в машине с вами, так? Когда Форестер вас забрал, вы были без машины и без девочки, верно?..
Сколько это продолжалось? Себастьян не знал, внутреннее ощущение времени подсказывало, что допрос продолжался не меньше пяти или шести часов, но тогда он должен был бы проголодаться, его и Памелу мучила бы жажда, но ничего подобного не происходило, и даже сейчас, когда они вернулись домой, он совсем не хотел есть, пить не хотел тоже, и Памела отправилась в ванную, даже не посмотрев в сторону холодильника, значит, на самом деле в полиции их продержали недолго, даже вечер еще не наступил…
– Не знаю, – повторял Себастьян в ответ на любой вопрос майора, а Памела молчала.
– О'кей, – сказал майор. – Прямых улик против вас нет, хотя даже слепому ясно… Можете отправляться домой. Домой, в Хадсон, Третья улица, двадцать восемь, никуда больше. Собственно, вас отвезут. Из квартиры не выходите, иначе…
– Моя машина… – пробормотал Себастьян.
– Ах да, – кивнул полицейский. – Машина на нашей стоянке, возможно, когда-нибудь вы ее заберете. И ваши мобильные телефоны.
– Телефоны?
– Мы их нашли, – сообщил майор. – Оба. Под железнодорожной насыпью в десяти милях от Хадсона. Видимо, вы их выбросили из поезда. Аппараты, конечно, повредились при ударе, но у полиции нет средств, чтобы ремонтировать чужие телефоны. Я последний раз вас обоих спрашиваю: где девочка?
Себастьян молчал.
– Идите, – вздохнул полицейский. – Подпишите показания и – вон отсюда! Имейте в виду – не вздумайте сматываться из Хадсона.
– Мы поняли, офицер, – сказал Себастьян.
Понял он только одно: следов борьбы полиция в лаборатории не обнаружила. Почему? У Форестера не было времени отвести их наверх, вернуться и все тщательно прибрать до появления полиции. И куда, черт возьми, делся сам Форестер?
За домом, наверно, следят. Где-нибудь под деревом на противоположной стороне улицы…
Себастьян подошел к окну, демонстративно встал так, чтобы его могли видеть, и сразу пожалел о своей выходке: три человека, стоявшие на тротуаре за низким заборчиком, повернулись к нему и нацелили свои фотоаппараты, кто-то закричал, и из-за угла появились еще двое, один нес на плече телекамеру, второй что-то говорил в микрофон. Себастьян отступил в глубину комнаты. Черт, как он не подумал: конечно, репортеры со всего штата дежурят перед домом, ожидая, что он появится…
Теперь уж точно им не выйти. Майор может быть спокоен, полиция может не тратиться на наружное наблюдение, журналисты сделают за полицейских агентов всю работу.
Зазвонил телефон. Номер был незнакомым, и Себастьян решил не поднимать трубку: скорее всего, какой-нибудь настырный журналист нашел их фамилию в телефонной книге…
Телефон перестал звонить и через несколько секунд начал заливаться опять, номер на дисплее оставался тем же, это был не местный номер, звонили из Пенсильвании. Что ж, там тоже есть журналисты, не менее настырные, чем здесь.
Когда телефон зазвонил в третий раз, а Памела крикнула из ванной: «Басс, ты поднимешь трубку или нет?» – он решил все-таки ответить: если журналист, то послать его подальше, вот и все.
– Себастьян? – произнес неуверенный мужской голос.
– Господи, – Себастьян крепко сжал трубку, будто этот жест способен был удержать собеседника, не позволить ему исчезнуть, – Дин! Что с вами случилось? Где вы?
– Надо поговорить, – прервал его Форестер. – Вы не можете уйти из дома? Я все знаю, – добавил он торопливо, – вы под домашним арестом, кто-то вас сейчас заснял в окне, по Эй-Би-Си показали крупным планом.
– Есть черный ход, – сказал Себастьян, – но там, скорее всего, тоже кто-нибудь дежурит: если не репортеры, то полиция.
– Жаль, – сказал Форестер. – Очень.
– А вы где? Вас не задержали? Не допрашивали?
– Судя по вашему вопросу, нет, не задержали и не допрашивали.
– Что значит – судя по моему вопросу? – не понял Себастьян.
– Надо поговорить, – повторил Форестер. – Послушайте, у нас нет другого способа, кроме… Нет, не получится. Пока я буду вам объяснять…
– Что объяснять?
– Попробую сам, – сказал Форестер. – Боязно, конечно…
– О чем вы?
– О чем ты, Басс? – спросила Памела, выйдя из ванной, обмотанная полотенцем. Мокрые волосы струились по плечам, будто у русалки. – С кем ты разговариваешь?
– Хорошо, попробую, – сказал Форестер, отвечая на просьбу, с которой к нему никто не обращался. – Очень надеюсь, что там такая же планировка улицы, и ваш дом не сдвинулся ни на фут…
– Куда, черт возьми, может сдвинуться дом? – закричал Себастьян, чувствуя, что ахинея, которую неожиданно понес Форестер, сведет его с ума. Может, он говорил для кого-то, кто мог его слышать и кому не следовало понимать суть разговора?
– Договорились, – сказал Форестер, будто действительно успел с кем-то о чем-то договориться, – я скоро. Надеюсь…
То ли он положил трубку, то ли связь прервалась по другим причинам – в трубке послышались короткие гудки.
– Кто это был? – беспокойно спросила Памела. – Смотри, там, за окном, журналисты…
– Форестер, – ответил Себастьян. – Я его не понял. По-моему, он заговаривается. Пожалуйста, Пам, не подходи к окнам, если не хочешь, чтобы тебя показали по всем каналам.
– Басс, – сказала Памела, – как мы теперь жить будем? А этот твой Форестер хорош! Почему он сдал нас полиции? Негодяй!
– Погоди, Пам, – пробормотал Себастьян. – Ты все время думала о том, что Дин… Это чепуха!
– Да? – воскликнула Памела. – Почему он привел нас в ту комнату? Как нас там нашли полицейские?
– Пам! Ты сама веришь в то, что говоришь?
– А во что я должна верить? Что Элен на наших глазах… Что она…
Нервное напряжение достигло наконец критического значения, когда поведение человека становится непредсказуемым: Памела могла впасть в истерику, и Себастьян ее понял бы, она могла кричать, рыдать и бросаться на мужа, Себастьян понял бы ее и в этом случае, она могла, наконец, упасть на кровать, зарыться лицом в подушку и тихо плакать, на это было бы мучительно смотреть и ничего невозможно сделать, но Себастьян и тогда понял бы свою жену и постарался помочь ей прийти в себя.
Памела, однако, поступила иначе, и остановить ее Себастьян даже не попытался – он меньше всего ожидал, что она распахнет окно и закричит журналистам и многочисленным зевакам, собравшимся после работы поглазеть на объявленное телевизионными каналами представление:
– Я убила свою дочь! Ее больше нет! Ее больше нет на свете!
– Уберите ее! – сказал резкий голос. – Скорее!
Себастьян обернулся – в дверях кухни стоял Форестер и рукой указывал на Памелу. Что-то странное почудилось Себастьяну в облике физика, но он не успел понять – что именно, приказ вывел его из ступора, он крепко обхватил жену за плечи и оттащил от окна под беглыми вспышками фотокамер. Памела не сопротивлялась, позволила усадить себя на диван, закутать пледом ноги, взяла принесенный из кухни Форестером стакан кока-колы, выпила большими глотками и, возможно, пришла в себя, а может, припадок ее принял иную форму, когда ничему уже не удивляешься, и даже если явится черт с рожками и кривой рожей, говоришь ему: «Это ты, приятель, садись, расскажи, что у вас в Аду делается!»
– Спасибо, – сказала Памела Форестеру, отдавая пустой стакан. – Я же говорю, Басс, – обратилась она к мужу, – что этот тип – из полиции. Так бы они его и пропустили!
– Действительно, Дин, как вы сюда попали? – устало произнес Себастьян.
– Пришел с вами, – сказал физик. – Только это было… я не знаю… Послушайте, здесь есть место, откуда не слышны вопли и где можно поговорить спокойно?
– Вы полагаете, – стараясь быть вежливым, поинтересовался Себастьян, – что кто-то из нас способен говорить спокойно?
– Но мы должны! – воскликнул Форестер. – В конце концов, судьба девочки…
– Пойдемте в спальню, – сказал Себастьяц, – там тоже окна на улицу, но можно занавесить шторы…
– Для акустических детекторов, – покачал головой Форестер, – это не преграда, а усилитель звука. Не годится.
– А больше в этом доме…
– Кладовая, – тихо сказала Памела. – Там нет окон, нет даже вентиляции…
– Может, тогда в туалете? – съязвил Себастьян. – Какого черта мы должны…
– Кладовая годится, – прервал его Форестер. – Показывайте. Это в конце коридора, верно?
Памела села на большой баул, куда спрятала на прошлой неделе старые игрушки Элен и новые тоже, те, с которыми она по какой-то, одной ей понятной причине не захотела играть и сложила горкой в углу своей комнаты, водрузив вверху этой кучи большого резинового крокодила.
Себастьян встал в дверях, прислонившись к косяку. Закрыть дверь было невозможно, сразу становилось нечем дышать. Форестер, перешагнув через поломанный телевизор, груду зимних одеял и палатку, купленную Себастьяном для похода, в который они так и не собрались, остановился посреди комнатки и сказал, потирая переносицу:
– Прежде всего я хочу, чтобы вы оба усвоили и никогда больше не забывали: Элен жива и здорова.
– Где она? – вскочила Памела. – Куда вы ее дели?
– Пожалуйста, – поморщился Форестер, – дайте мне сказать до конца, хорошо?
– Помните, с чего это, по вашему мнению, началось? – продолжил он. – Вы, Себастьян, позвонили Фионе и попросили осмотреть вашу приемную дочь, на теле которой появились странные кровоподтеки.
– Лучше бы он этого не делал, – пробормотала Памела, раздражавшаяся при любом упоминании Фионы.
– Что значит – по вашему мнению? – требовательно спросил Себастьян.
– Фиона, – невозмутимо продолжал Форестер, – позвонила мне, поскольку я был, по ее словам, единственным знакомым ей физиком. Это действительно так: я был единственным знакомым ей физиком, занимавшимся попытками экспериментального доказательства существования Мультиверса.
– Существования кого? – спросила Памела. – И при чем?..
– Не кого, а чего, – мягко поправил Форестер. Ему было неудобно стоять, не к чему было прислониться, и он попытался сесть на старый телевизор, тот покачнулся, и физик вскочил на ноги, тихо выругавшись про себя. Он осторожно опустился на груду одеял, осевшую под тяжестью его тела, посмотрел на Памелу и Себастьяна снизу вверх, потер переносицу и повторил: – Не кого, а чего. Мультиверс – это мир, в котором мы все живем. Раньше говорили Вселенная, но Вселенная – одна, а Мультиверс состоит из огромного – возможно, бесконечного – числа вселенных. Каждая из них отличается от другой – некоторые ненамного, может, всего на один-единственный атом, а другие очень сильно, настолько, что они совершенно друг на друга не похожи…
– Послушайте! – взорвалась Памела. – Вы привели нас сюда, чтобы читать лекцию по физике? Скажите мне, где…
– Именно к этому я подвожу, – кивнул Форестер, – и пока вы будете меня перебивать, ничего не поймете. А не поняв, не сможете ничем мне помочь. А если вы мне не поможете, то вряд ли когда-нибудь увидите Элен…
– Пам, помолчи, пожалуйста, – сказал Себастьян. Почему-то он знал (чувствовал? видел по глазам?), что Дин говорит правду. Себастьян взял жену за руку, привлек к себе, Памелу била мелкая дрожь, она больше не прерывала Форестера, и даже, когда он, выговорившись, замолчал, не произнесла ни слова, и потому Себастьян не знал, поняла ли она хоть что-то или речь Дина осталась для нее пустым звуком, оболочкой без содержания.
– Вы когда-нибудь замечали, – говорил Форестер, – как пропадают в вашем доме предметы, иногда нужные, и тогда вы их долго ищете, не можете найти и ругаете себя за странную забывчивость, а иногда – не нужные совершенно, и тогда вы о них быстро забываете, а потом вдруг обнаруживаете на столе или даже в тарелке, которая минуту назад была пуста, вы точно это знаете, потому что сами ее помыли… Конечно, с вами такое случалось много раз, и со мной тоже, и с каждым. Время от времени происходят события, которые, казалось, были ничем не подготовлены, да и последствий никаких не имели, и вы чаще всего о них забываете, а если вспоминаете, то мимолетно, объяснений не ищете, невозможно искать объяснения каждой мелочи, когда ежедневно с вами происходит множество куда более важных событий…
Себастьян вспомнил, как в прошлом году исчезла его любимая паркеровская ручка. Он сидел вечером за компьютером, работал над клипом, блокнот, как обычно, лежал рядом с мышкой, а ручкой он только что написал несколько слов, чтобы потом переписать в текстовый файл-инструкцию. Положил ручку и несколько секунд спустя взял опять… То есть хотел взять, но ручки на месте не оказалось. Он осмотрел стол, потом (наверно, упала?) обшарил пол под компьютером, полез в карманы, хотя точно знал, что ручки там быть не могло. Он взял карандаш, вспомнив правило: если что-то потерял, не трать время на поиски, найдется само, причем там, где ты и искать не думал.
