Текст книги "Искатель, 2006 №1"
Автор книги: Гарольд Мазур
Соавторы: Песах Амнуэль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)
– О'кей… Всякий раз, когда вы принимаете какое-нибудь решение и начинаете его выполнять, это не означает, что все остальные варианты не осуществляются и реально только то, что вы делаете. В момент принятия решения мироздание разветвляется на столько частей, сколько возможно было вариантов выхода из той ситуации, в которой вы находились. Если вы выбирали из четырех возможных, то осуществляются все четыре…
– Ну да, – раздраженно сказал Себастьян. – Это вы мне втолковывали. Мир разветвляется на четыре части…
– Не на четыре! Ведь четыре ваших решения не равновероятны, верно? Какое-то из них может осуществиться с болыйей вероятностью, какое-то – с меньшей. Скажем, если вы стоите на перекрестке перед красным светофором, то можете или перейти дорогу, или остаться на месте. Гораздо больше шансов за то, что вы будете дожидаться зеленого светофора, но есть не равная нулю вероятность, что вы все-таки пойдете на красный. В момент, когда вы обдумываете решение, мироздание разветвляется на бесконечное множество других вселенных, и тех миров, где вы остаетесь ждать зеленого сигнала, гораздо больше, чем тех, где вы все-таки пренебрежете правилами перехода улицы.
– Вот оно как… – пробормотал Себастьян.
– И в каждом мире есть вы, и в каждом есть ваша жена, и ваша дочь, точнее – какие-то из их бесконечных вариантов, потому что ведь и они в то же мгновение принимали какие-то, пусть и незначительные, решения, и их миры разветвлялись на множество составляющих, в которых от вашего решения ничего не зависело…
– Бред какой-то, – сказал Себастьян, ни к кому не обращаясь. – Целая вселенная возникает из-за того, что я решил переставить ногу…
– Более того! Целая вселенная возникает из-за того, что вы подняли, как сейчас, руку, чтобы заслониться от света. Могли и не поднять – с меньшей, правда, вероятностью, потому что этот вечерний свет действительно бьет в глаза, давайте переставим кресло в тень, вот сюда, и, пока мы это делали, мир разветвился на бесконечное число копий, отличающихся друг от друга только тем, что в десяти из них мы передвинули кресло в этот угол, в пяти – в тот, в одном – оставили стоять на прежнем месте… Числа я, конечно, называю произвольно, на самом деле миров могло быть не десять, а миллион или миллиард, ведь мироздание разделяется при каждом вашем движении, самом незначительном – у любого нашего выбора, у любого поступка есть альтернатива и, значит…
– Я все равно этого не могу себе представить, – пожаловался Себастьян. – А как же теория Эйнштейна? Ничто не может двигаться быстрее света, верно? А у вас мгновенно появляется целая вселенная, радиус которой… Вселенная ведь появляется в готовом виде, как наша, а не начинает развиваться с Большого взрыва? Ну как это возможно, глупость какая-то…
– Дорогой Себастьян, – вздохнул Форестер, – вы путаете разные вещи. В пределах каждой вселенной, конечно, действует определенный набор физических законов, и в пределах конкретно нашего мира ничто не способно двигаться быстрее света. Но миры рождаются из наших решений по законам совершенно другой физики, физики единого Мультиверса. Мы этих законов не знаем. Мы только сейчас начинаем понимать, что они существуют и могут быть совершенно не похожи на те физические законы, к каким мы привыкли.
– И каждая вселенная, – сказал Себастьян, вообразив, что нашел аргумент, который уж точно разобьет все глупости, что наговорил физик, – обладает колоссальной массой: сотни миллионов галактик, тысячи миллиардов звезд и невидимая темная материя, о которой сейчас пишут… Она что, всякий раз появляется из ничего?
– Законы сохранения в Мультиверсе наверняка отличаются от законов сохранения в каждой конкретной вселенной, – задумчиво сказал физик. – Это, кстати, одна из самых простых проблем, неужели вас она действительно интересует больше, чем…
– Меня интересует, где Пам и Элен!
– К этому я и подхожу.
– Где? Когда?
– Понимаете… – Форестер опять потер переносицу, и Себастьяну мучительно захотелось ударить физика между глаз; может, тогда он начнет говорить конкретно – назовет место и время, скажет, как чувствует себя Пам и что случилось с Элен, и перестанет нести околесицу, которой пытается отвлечь от мысли… от единственной мысли… Что, черт возьми, нужно Форестеру на самом деле?
– Отпустите меня, – хрипло сказал физик, и Себастьян осознал, что держит Форестера за лацканы пиджака, едва не приподняв его над полом, – он совершенно не помнил, как это произошло: нужно было встать, подойти, у Форестера было достаточно времени, чтобы оттолкнуть его или отойти самому…
Себастьян пробормотал «Извините», а Форестер – «Ради Бога…». И все вернулось, будто ничего и не было в промежутке: Себастьян сидел в кресле, физик – на краешке стола, и начал он фразу с того же самого слова:
– Понимаете… Это зависит от того, какую Памелу и какую Элен вы хотите видеть.
– Мою жену, – сказал Себастьян, ясно артикулируя, чтобы у физика не возникло сомнений в том, насколько правильно он понял. – И мою приемную дочь.
– В Мультиверсе миллионы… ну, я, конечно, не знаю… может, миллиарды или вообще бесконечное количество тех, кого можно назвать Памелой, женой Себастьяна Флетчера. И такое же, а может, большее или меньшее, число девочек, которые являются приемными дочерьми человека по имени…
– Дин, – взмолился Себастьян, – пожалуйста, не заговаривайте мне зубы. Если вы что-то знаете – скажите. Если можете чем-то помочь – помогите. Если говорите только для того, чтобы заморочить мне голову…
– Ну не будьте так тупы! – воскликнул Форестер. – Я сказал: вы должны понять, что происходит. Пока не поймете – не сможете. Ничего не сможете. Вы способны включить свои мозги или нет?
Раздражение Форестера было таким физически ощутимым, что Себастьян поспешил сказать: «Да, черт вас возьми, я пытаюсь…»
– Все, молчу, – пробормотал он. – Говорите что угодно, я не скажу больше ни слова.
– Мы не в полиции, – хмуро произнес физик, – и я не допрос веду, а наоборот, пытаюсь… Ну хорошо, продолжаю. И чтобы вы наконец поняли, что я не истории рассказываю… Почему время от времени вместо вашей Элен появлялась другая девочка, или женщина, или даже существо нечеловеческой природы? Видите ли, все это была ваша Элен – но из другой ветви Мультиверса. Многие из ветвей – большая часть, наверно, – очень мало отличаются от нашей: и время там такое же, и Элен та же, настолько та же, что, когда происходит то, что в физике называется склейкой, ни вы, ни она ничего не замечаете. Вы задаете вопрос, а отвечает на него Элен из вселенной, скажем, номер два, а потом вопрос задает она или Элен из третьей вселенной, а отвечаете вы, но не тот, что сейчас передо мной, а другой Себастьян, живущий во вселенной номер семь или одиннадцать…
– Но кроме практически неотличимых миров, – продолжал Форестер, – есть и такие, где время течет быстрее или медленнее, и там Элен или уже успела вырасти и стать женщиной средних лет, а то и старушкой со вставной челюстью; и когда она появляется в нашем мире, ничего не понимая – ведь это и для нее шок, неожиданность, – то вам кажется, что происходит что-то мистически непонятное, хотя нет на самом деле ничего естественнее этого явления природы. И существуют, наверно, миры, где понятие времени вообще отсутствует, но и там – я не уверен, но может быть – есть свой Себастьян и своя Элен, а есть миры, где Себастьян сохранил лишь свою внутреннюю связь с вами, а внешне это совсем другой человек, а может, и не человек даже, какое-то иное существо, а может, и не существо вовсе, а камень на дороге или порыв ветра на берегу океана… Понимаете? Каждое существо – вы, я, Элен, ваша Памела, моя Фиона, кто угодно – связано со своими «я» (можете назвать их копиями) в других вселенных, когда-то ответвившихся от нашей, или в тех, что еще не ответвились, но ответвятся в будущем, ведь у них, тех, что ответвятся через сто лет, будет свое прошлое, а в нем – мы, и с ними-на-ми у каждого из нас тоже есть связь, физическую суть которой мы еще не понимаем, но из-за этого она не становится менее реальной… Все мы так живем, Себастьян, – обычно наши физические образы из других вселенных возникают здесь на очень короткое время. Как если в кинопленку кто-то впечатывает лишний кадр. Никто его не замечает, потому что он один на многие тысячи. Вы не способны ощутить, если ваш организм на миллиардную долю секунды изменился, стал другим, тоже вами, но из вселенной номер триста восемьдесят четыре, а потом, мгновение спустя, все возвращается, кадр промелькнул и исчез, и вы продолжаете жить, как жили. Вы – сумма множества Себастьянов Флетчеров, время от времени вы это ощущаете если не физически, то мысленно – к вам приходят идеи, до которых уже дошел ваш, скажем так, двойник из вселенной, дальше продвинувшийся во времени, а бывает наоборот – вы бессознательно подсказываете уже найденное вами решение двойнику из вселенной, чье время течет медленнее, чем у нас.
– Сны… – пробормотал Себастьян.
– Да! – воскликнул Форестер. – Конечно! Когда сознание отключено, наша связь со всеми другими мирами Мультиверса проявляется куда более естественно. Вы видите себя, во всех снах вы видите только себя, даже если вам кажется, что происходит фантастическое, нелогичное, невозможное – полет в грозовом облаке, например, – это воспоминание о том, что происходило, происходит или произойдет с вами, лично с вами, в одном из ответвлений Мультиверса; вы не можете видеть ничего другого, вы всегда, в любом сне остаетесь сами собой, а если – по чистой случайности – наблюдаете ответвление, мало чем отличающееся от нашего, но продвинутое во времени на двадцать лет вперед, то вам представляется, будто вы видите, что произойдет с вами через двадцать лет, вы это запоминаете, и через двадцать лет это действительно происходит, и тогда сон вы объявляете вещим, хотя на самом деле он вещий не больше, чем любой другой сон, он всего лишь отражает реальность – вашу реальность, – просто вы не в состоянии распознать, где в этот момент существуете: во вселенной номер три миллиона или во вселенной номер четырнадцать тысяч…
– А зачем вы ставили фотокамеру? Почему там получались…
– Вы еще не поняли, Себастьян? Вы существуете во множестве ветвей Мультиверса, но не подозреваете об этом, потому что в кинопленке вашей жизни кадры вашего существования в других вселенных попадаются чрезвычайно редко. Если верить расчетам, обычная продолжительность таких кадриков соответствует кванту времени – это единица, деленная на десятку с тридцатью нулями. Совершенно неразличимая для сознания величина! И для физических приборов неразличимая. На это время в нашем мире возникаете вы из мира номер, скажем, семь миллионов, и на такое же время вы оказываетесь в мире номер семь миллионов. Если бы был только один такой обмен кадрами, то вы никогда и ни при каких обстоятельствах не заметили бы и не поняли, что существуете во множестве вселенных. Но таких квантовых обменов каждую секунду происходит огромное количество. Не такое, впрочем, чтобы вы это ощутили, но достаточное, чтобы это ощутило ваше подсознание.
– А в некоторых случаях, – продолжал-Форестер, – на пленке вашей жизни появляется не один вклеенный кадр, а сто, миллион, миллиард… Вы все равно их не замечаете, потому что и миллиард – ничто по сравнению с единицей с тридцатью нулями. Но ваше подсознание понимает, ваше подсознание фиксирует, ваше подсознание способно ощущать себя во всех тех мирах, о которых вы не подозреваете. Отсюда – вещие сны, голоса с того света, воспоминания о прошлых жизнях, которые на самом деле вовсе не прошлые, а самые что ни на есть настоящие… Это – в тех случаях, когда количество кадров из другой ветви так велико, что общая продолжительность уже на грани вашего сознательного восприятия.
– А Элен… – сказал Себастьян. – Вы ее снимали с частотой шестьдесят тысяч кадров в секунду. Это значит, что…
– Ваша дочь – уникум, Себастьян! Она живет, как и вы, и я, во множестве миров, но у нас с вами склейки с иными ветвями нашей жизни продолжаются квант времени – ничтожно мало, – а длительность чужих кадров в жизненном фильме вашей дочери такова, что их можно фиксировать с помощью современной аппаратуры! Явление сначала продолжалось около одной пятидесятитысячной секунды – примерно на такое время фрагменты миров менялись друг с другом, кадры одной пленки оказывались на другой, и наоборот…
– Не понимаю, – пробормотал Себастьян, – все равно это кажется мне бредом. Кадры… Миллион вселенных или миллиард… Хорошо, согласен. Но почему она… я… кто угодно… почему человек оказывается в другом мире вместе со своей одеждой, ведь…
– Ваше «я», – подхватил Форестер, – это то, как вы сами себя воспринимаете. До вас это никак не дойдет, я вижу: не Элен из одного мира оказывается на какое-то время в другой вселенной – замещаются фрагменты реальности, бессознательно человек воспринимает себя вместе с одеждой и, может, вместе с каким-то еще предметом…
– Элен… жива?
– Себастьян, из того, что я сказал, разве вы сами не можете сделать правильный вывод? Смерти нет. Ее нет вообще. Вы существуете в бесконечном количестве ветвей Мультиверса – вы, лично вы, ваше «я», суть, называйте как хотите. И если умирает ваше тело в одной ветви, остаются жить миллионы… бесконечное число остальных… которые не заметят потери, настолько она по большому счету незначительна. Просто на одну из склеек станет меньше. Квант времени…
– Нет, это вы не понимаете, – стиснув виски ладонями, сказал Себастьян. – Что мне до того, что в миллионах миров живут миллионы Элен и Памел? Я-то здесь, я не знаю, что происходит со мной где бы то ни было еще, и я видел, как Элен была и исчезла, а на линолеуме осталось выжженное пятно. И если я не могу найти свою жену, какое мне дело до того, что…
– Вы уверены, Себастьян, что находитесь сейчас в той ветви, в какой были сегодня утром, когда к вам в дом позвонил полицейский? – мягко спросил Форестер.
– Я… – У Себастьяна раскалывалась голова, и вести разговоры, не имевшие никакого отношения к реальности, ему не хотелось. – Но ведь я – это я, верно?
– Конечно, – кивнул физик.
– И я помню все, что со мной происходило. Каждую мелочь, и тот сожженный линолеум…
– Да, – сказал Форестер. – В Мультиверсе бесконечное количество миров, в которых все происходило именно так. До определенного момента. Развилки происходят каждое мгновение. Пока мы с вами беседуем, возникли миллионы ответвлений. В одном из них вы сказали мне «не верю», встали и ушли искать свою жену, в другом дослушали меня до конца и поступили по моему совету, в третьем дослушали и ударили меня, поскольку не поверили ни одному моему слову, в четвертом поверили и именно потому ударили, в пятом…
– Хватит с меня четырех, – пробормотал Себастьян. – Какое мне дело до прочих миров, если я нахожусь в одном, который не сам выбрал, и никуда мне отсюда…
– Вы выбрали сами! Бессознательно. Для сознательного выбора у вас не было времени. Я не знаю, сколько Себастьянов связаны друг с другом квантовыми переходами – как лишними кадрами на кинопленке.
– Если вы сейчас снимете меня быстрой камерой… – начал понимать Себастьян.
– Думаю, шестидесяти тысяч кадров в секунду недостаточно, – покачал головой Форестер. – Есть, правда, люди…
– Как Элен?
– Да, – кивнул Форестер. – А теперь и вы, и ваша жена, и я, поскольку занимался этой проблемой…
– Это что, заразно? – усмехнулся Себастьян.
– В определенной степени. Это не инфекция в медицинском смысле. В медицинском смысле это и не болезнь. Но влияние на ближайшее окружение существует, это я могу сказать точно. Человек сознательно или бессознательно выбирает ту ветвь, где существует, пока сознательно или бессознательно не выберет другую – так вы выбираете судьбу, понимаете? Выбираете линию жизни. Но и другие варианты вашей судьбы остаются в реальности Мультиверса! Выбирая, вы влияете на выбор ваших близких и на то, какой выбор им предлагается. Есть ветви, где вы, Себастьян, – обычный человек, и кадры из других миров возникают с той самой квантовой частотой, о которой я говорил, и вы проживаете для себя одну жизнь, не подозревая о других возможностях. Так живут все. Или подавляющее большинство. Но в одной из ветвей ваша приемная дочь Элен обладает способностью гораздо большего выбора. Она физически ощущает себя человеком многих вселенных, помнит себя в них, на ее теле даже сохраняются следы ударов, полученных в другом варианте ее жизни…
– Неужели где-то Элен действительно били? – содрогнулся Себастьян.
– Видимо, да.
– Сейчас я в мире, где Элен жива?
– Да, – кивнул Форестер.
– Где она? И где Памела?
Форестер испытующе посмотрел на Себастьяна.
– Вы действительно…
– Где они?
– Пойдемте, – сказал физик и направился к двери. Себастьян с трудом поднялся и поплелся за Форестером, который уже стоял в коридоре, что-то говорил кому-то невидимому, и Себастьян подумал, что обязательно должен увидеть того человека, с которым разговаривал физик.
– Господи, Фиона, – сказал он, добравшись наконец до двери и выглянув в коридор. – Как ты… изменилась!
Женщина, стоявшая рядом с Форестером, если и была Фионой, то постаревшей с их последней встречи лет на тридцать – она стала грузной и будто ниже ростом, седые пряди в волосах, темное платье с глубоким декольте, открывавшим ложбинку между тяжелых грудей; может, это была старшая сестра Фионы, о которой Себастьян ничего не знал…
– Ты тоже не помолодел, – улыбнулась женщина и, обернувшись к Форестеру, спросила: – Он помнит все или…
– Все… – не очень уверенно сказал физик и добавил: – Кажется.
– И перцепцию кальеры?
– Ну… – сказал Форестер. – По идее…
Какая еще… Себастьян вспомнил.
Это было на прошлой неделе. Он возвращался с последней точки в Больших Андах; там, в ущелье Сахамы, они установили урию наблюдения, отличное место, очень чистый воздух, спектр можно измерять с такой частотой, какая недостижима не только в больших городах, но и нигде в пределах человеческого восприятия. Урия сразу после подключения начала передавать информацию, они зафиксировали канал и поспешили удалиться, чтобы не рисковать – все шестеро, Себастьян вспомнил спутников, он их прекрасно знал, давно работали вместе; они поднялись по склону – тому же, по которому спустились в ущелье, – и почти достигли поворота, чтобы там, в безопасности, отдохнуть, поесть и порассуждать о вечном и недостижимом.
За поворотом их ждала кальера – не то чтобы на самом деле ждала, наверняка кальера была здесь и раньше, но не проявляла себя, потому что никто из проходивших мимо людей не обладал нужными для перцепции частотными характеристиками. А сейчас… Кто из них запустил помимо своего желания механизм склейки? Кто стал…
Неважно. Первым попался Сеймур – не потому, что шел впереди, хотя и это имело значение. Но гораздо большее значение имело то обстоятельство, что Сеймур уже много раз участвовал в перцепциях и его частотные полосы стали очень широкими, в них можно было пропустить если не целый мир, то такую его часть, которая наверняка могла…
Хорошо, что шедший следом за Сеймуром Нагаралль мгновенно оценил ситуацию, – Себастьян не мог, конечно, сказать, что именно увидел навигатор экспедиции, миновав камень, за которым скрылся шедший впереди Сеймур. Реакция Нагаралля была мгновенной, и только это спасло Себастьяну жизнь. Он бы не умер, конечно, смерти нет, эту истину каждый младенец впитывает с молоком матери, он бы не умер, но и начинать жить заново в другой ветви у него не было желания, слишком многими корнями он прирос к этой земле, к людям, с которыми работал много лет, к чилийским лесам, горам, сельве…
Нагаралль поднял автомат и выстрелил, не задумавшись ни на мгновение, – будто знал, что, когда, где и как произойдет. А может, не знал? Не спросишь. Он выстрелил, Сеймур стал облаком желтого пара (досталось и дереву у обрыва – оно переломилось, и верхняя часть ствола с громким вздохом скрылась в глубине ущелья), а сам Нагаралль, вызвав неизбежную склейку, оказался за той гранью, где действуют законы не нашего мира, и навигатор медленно, как Чеширский кот, начал исчезать в засветившемся от накопленной энергии воздухе, последней исчезла улыбка, которую Себастьян запомнил на всю оставшуюся жизнь – то есть на все то время, что ему еще осталось провести на этой планете, в этом теле, в этой ветви Мультиверса…
Он не испугался, просто шагнул назад, зная, что ему больше ничто не угрожает, обернулся и успел увидеть, как Пендак, Суримо и Лагат, оказавшись в луче кальеры, прошедшем над камнем, тоже начали медленно исчезать, он стоял и смотрел, ничем не мог помочь, перцепция, начавшись, продолжается до исчерпания; он стоял и смотрел, прощался с друзьями и пытался представить себе, когда и где им доведется встретиться вновь – точно доведется, но произойти это может так далеко от мира, в котором он жил сейчас, что они не узнают друг друга – если, конечно, не примутся сравнивать воспоминания…
– Я помню, – сказал Себастьян, переводя взгляд с Фионы на Форестера. – Но… не понимаю.
И еще он сказал:
– Где же, наконец, Памела? И Элен?
– Долго он еще будет вспоминать? – нетерпеливо спросила Фиона у Форестера. – Не торчать же нам здесь допоздна!
– Сейчас, – успокоил ее Форестер. – Если он вспомнил о кальере, значит, осталась самая малость.
– Напомни ему.
– Что? – пожал плечами физик. – Разве тебе помогло то, что я напомнил, когда…
Фиона отвернулась.
– Пойдем отсюда, – сказал Себастьян. – Кстати, Памела обещала сегодня приготовить жустину. Может, поедем ко мне, а? Честное слово, ребята, я уже в порядке. А если чего-то не вспомню, то спрошу.
Фиона и Форестер переглянулись и облегченно вздохнули.
В конце коридора открылся темный зев лифта, и они один за другим ступили в пустоту, Себастьян потерял опору и провалился, а Фиона с Дином держали друг друга за руки и потому последовали за ним не сразу, он потерял их из виду, но это не испугало его, он подумал о том, как хорошо будет вернуться домой после работы, Элен непременно приведет внуков, они такие милые…
Из лифта он вышел на поляне у входа в коттедж – не промахнулся, хотя координаты задал подсознательно и после сегодняшних волнений мог ошибиться даже на милю. Подождал – сначала из синевы вечернего воздуха проявилась Фиона, махнула рукой Себастьяну, а Дин вышел чуть в стороне, подошел к Фионе, взял ее руку в свою и произнес:
– Подарок забыли.
– В следующий раз, – сказала Фиона.
– Вы войдете в дом или останетесь на поляне? – нетерпеливо произнес знакомый голос. Себастьян обернулся медленно, будто массивный спутник, движимый системой гироскопов: за те несколько часов, что он не видел свою жену, она, конечно, мало изменилась, разве что переоделась к приходу гостей. Покрасить волосы, как он советовал, она так и не захотела, и седина, о которой Пам говорила, что она ей к лицу, показалась сейчас Себастьяну особенно ненужной, неправильной, как и морщинки вокруг глаз, и тяжелая походка (в прошлом году Пам упала со стула – вот нелепая история! – сломала ногу и с тех пор ходила переваливаясь, будто гусыня).
– Да, – сказал Себастьян. – Конечно, войдем. А как моя любимая жустина?
– Тебе бы только поесть, – улыбнулась Памела.
– А… Элен? – спросил Себастьян. Он не должен был спрашивать, потому что знал ответ, но все-таки спросил, потому что на самом деле это был самый важный вопрос в его жизни. Памела должна понять и не сердиться, и если она все-таки обидится, это будет означать, что он не окончательно принадлежит этому миру, какие-то частотные полосы в его личности еще не сузились настолько, чтобы исключить возвращение к…
– Элен приедет прямо с работы, – сказала Памела, смерив мужа изучающим взглядом, – и непременно уничтожит половину твоей порции, так что, если вы все не поторопитесь…
Себастьян потянулся к жене, чмокнул ее в щеку, понял по внезапно возникшему напряжению, что делает что-то не так, и сразу, конечно, вспомнил, что именно, – обнял Памелу и крепко поцеловал в губы.
– Пам, – сказал Себастьян, когда поцелуй закончился долгим объятием, – прости, я еще не очень…
– Не первый раз, – улыбнулась Памела, – иди в дом, развлеки гостей, Элен скоро будет, у нее сегодня шермак, если ты забыл…
– Что у нее? – переспросил Себастьян, но сразу же и вспомнил: слово обозначало обычный вернисаж, где вместо художественных полотен выставляли объемнозвуковые мыслеформы, производившие тем большее впечатление, чем меньше зритель-слушатель понимал замысел художника-композитора. Себастьяна вдохновляли абстрактные шермы, Элен именно такими и занималась, работала тщательно, и угадать ее замысел пока не смог никто, а потому шермы пользовались бешеным спросом – воздействие их на психику было полным и таким продолжительным, что шермаки доктора Флетчер устраивали в Большой капелле не чаще раза в полгода – сегодня именно такой день и был: второй шермак Элен в нынешнем сезоне.
Дин с Фионой расположились в гостиной на привычных местах – чтобы видеть пейзаж за окном: заходящее солнце, лес на склоне холма, лысую вершину, темную в предзакатный час, будто на холм надели черную шапочку.
– Прошло? – участливо спросила Фиона, когда Себастьян смешал себе виски с содовой и сделал несколько глотков, чтобы привести в порядок мысли.
– Мне опять пришлось объяснять ему основы Мультиверса, – усмехнулся Форестер. – Всякий раз этот тип выбирает почему-то ту из своих ветвей, где слыхом не слыхивали о спектральных возможностях человека.
– Как прошлой весной? – нахмурилась Фиона.
– Примерно, – кивнул Форестер.
– Эй, – сказал Себастьян, поставив бокал на журнальный столик. – О чем вы? Что было весной?
– Посиди, – мирно произнес физик, – сам вспомнишь.
Памела внесла на блюде пять маленьких тарелочек с темными жустинами, Форестер сказал: «Как я голоден!» – откусил от своей и расплылся в блаженной улыбке.
– Оставьте для Элен, – предупредила Памела.
– Пам, – сказал Себастьян, – ты тоже запоминаешь все, что…
– Нет, – покачала головой Памела. – Ты знаешь: я не люблю это… Эти переходы… И всякий раз нервничаю, когда ты… Тебе это так необходимо, Басс? Фиона, хотя бы ты его отговорила! Элен сколько раз пыталась, но он ее не слушает! И всякий раз возвращается в таком вот состоянии – ничего не помнит, ничего не понимает, весь там, где…
– Но Басс быстро восстанавливается, верно? – мягко сказала Фиона. – Еще полчаса, и он…
– А тебе, Пам, – перебил Себастьян, – тебе никогда не становится интересно… нет, не то слово… жизненно важно… нет, тоже не то… просто необходимо поискать среди своих частот ту, где ты другая, где можешь что-то такое, чего не можешь здесь?
– Нет, – резко сказала Памела. – Я не хочу хоронить дочь, а в множестве ветвей я это уже делала. Я не хочу терять тебя, а в множестве ветвей это случилось. Я выбрала однажды эту мою жизнь, она мне подходит, и я хочу ее прожить до конца, а потом…
– Потом ты все равно… – начал Себастьян.
– Потом выбирать буду не я, а случай, – возразила Памела.
– Не случай, – подал голос Форестер. – Я тебе много раз объяснял, Пам, – не случай выбирает мир, в котором ты ощущаешь себя, а ты сама, сознательно или, чаще всего, бессознательно.
– В момент смерти…
– Тем более в момент смерти. Ты видишь темную границу между мирами, видишь светлый выход и идешь к нему – ты сама выбираешь, к какому выходу идти, в какой ветви оказаться, и чаще всего идешь туда, где еще живы твои родители или дети, если они ушли прежде. Это в натуре человека, где бы он…
– А вот и Элен, – сказала Фиона, прерывая разговор, почти ежедневно повторявшийся с бессмысленной периодичностью.
Элен вошла стремительно, будто маленький смерч пронесся по комнате. Она подбежала к Памеле и поцеловала ее в щеку, подбежала к Себастьяну и похлопала его по плечу, взяла с подноса оставшуюся жустину, откусила большой кусок и принялась жевать, внимательно глядя на гостей и родителей.
– Папа, – сказала она, – ты опять прожил ту жизнь, которую…
– Он хочет понять тайну твоего рождения, – пожал плечами Форестер. – Хочет понять, почему именно тебя они с Памелой решили удочерить в российском городе. Если бы они взяли другую русскую девочку, не случилось бы ничего, что привело к твоей смерти. Он хочет понять, почему именно я оказался другом Фионы – если бы не эта случайность, то события развивались бы иначе, и чем бы закончилась история с твоими синяками…
– Дин, – спросила Элен, – вы хотите сказать, что отец до сих пор ничего не понял?
– Давно он все понял! – воскликнул Форестер. – Да и не может он всякий раз попадать на одну и ту же ветвь, это физически невероятно! Все равно что электрону повторить один и тот же путь с теми же квантовыми числами. Так не бывает.
– Так не бывает… – повторил Себастьян. – Скажи мне, Элен, – обернулся он к дочери, – кто все-таки наставил тебе синяков? Если бы Пам не увидела кровоподтек на твоем плече, я не обратился бы к Фионе, Фиона не обратилась бы к Дину, миссис Бакли не обратилась бы в опекунский совет… И еще, – Себастьян обернулся к Фионе, – как получилось, что твой друг Дин оказался именно тем человеком, единственным, кто сразу смог понять… Много ли физиков занимались эвереттикой и многие ли физики согласились бы с Дином, что человек – это кинопленка, в которую впечатаны лишние кадры, и их можно увидеть, если провести быструю съемку?
– Думаю, – вместо Фионы ответил Форестер, – что я такой один. И на той Земле, и на этой, и Бог знает на каких еще.
– Вот! – воскликнул Себастьян. – И именно вы оказались другом Фионы, и именно Фиона оказалась…
– Не надо, Басс, – поморщилась Фиона. – Не изображай из себя сыщика. Конечно, это не случайно. Хотя, вообще-то, могло быть и игрой случая. Как ни мала вероятность совпадений, они случаются обязательно. Скажем, как зарождение жизни на Земле, тебе известен этот парадокс?
– Боюсь, что… – начал Себастьян. – Я не силен в биологии.
– При чем здесь биология? – раздраженно сказала Фиона. – Это изучают во втором классе! Или ты… – Она внимательно всмотрелась в лицо Себастьяна и добавила мягко: – Извини, я все время забываю, что твои воспоминания… Господи, ты и смерть Элен все время переживаешь, да? Для меня это теоретическое знание, а ты…
– Пам, – сказал Себастьян, – ты тоже…
– Нет, – решительно возразила она, – для меня это, к счастью, тоже просто информация, я бы не смогла жить, если…
– А как же ты сумела… там…
– А ты?
– Я… Я здесь, и здесь жива Элен, хотя так непривычно видеть ее… взрослой. Но что стало там со мной?
– Боюсь, – сухо произнес Форестер, – что на той ветви вы погибли, Себастьян. И давайте я поставлю все точки над i. В конце концов, это мой эксперимент, и если вы захотите дать мне в морду, у меня не будет права обижаться.
