Текст книги "Искатель, 2006 №1"
Автор книги: Гарольд Мазур
Соавторы: Песах Амнуэль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)
– Эксперимент? – пробормотал Себастьян.
– Двадцать шесть лет назад, – кивнул Дин. – Сейчас это уже давно признанная теория, эффект Форестера, если вы возьмете в руки любую книгу по физике Мультиверса. А тогда я был молод, писал диссертацию, был упрям и настойчив, сейчас мне не хватило бы упорства. Я изучал квантовую механику, увлекся идеями Эверетта, в то время они вовсе не были общепризнанными. Разветвления миров, бесконечные вселенные Мультиверса, точки бифуркации… Русский ученый Юрий Лебедев писал о склейках – о том, что разветвленные вселенные не полностью изолированы друг от друга… И тогда я подумал: человек не может потерять связь с самим собой после того, как сделал выбор и все варианты этого выбора начали осуществляться – на разных ветвях. Я изучал теорию суперструн и подумал: на квантовых отрезках времени все мои «я» во всех вселенных объединены, я существую здесь и сейчас, здесь и сейчас существует мое сознание, но я везде, я и никто иной, я связан сам с собой квантовыми переходами, и если бы у меня был фотоаппарат или видеокамера, которые могли бы снимать с квантовой частотой, я бы увидел, что каждый квант времени я другой – из одной ветви, из второй, третьей, миллионной… И лишь суперпозиция кадриков создает меня таким, какой я есть. Понимаете?
– Нет, – сказал Себастьян. – Я знаю, что такое квант времени. Это настолько малая величина… А вы – если вы помните это – поставили у меня в квартире камеру, снимавшую с частотой несколько десятков тысяч кадров в секунду.
– Ну да, – кивнул Форестер. – Я был ограничен техническими возможностями аппаратуры. Максимум, на что я мог рассчитывать, – семнадцать тысяч кадров в секунду.
– Шестьдесят, говорили вы!
– В том мире – шестьдесят, – кивнул Форестер. – Тот мир и наш ответвились друг от друга задолго до нашего с вами рождения, Себастьян, вот почему получилась накладка с возрастом… Шестьдесят тысяч или семнадцать, впрочем, разница невелика. Это не квант времени, это на много порядков больше. Преодолеть разрыв у меня не было никакой возможности, кроме… Я подумал…
– Догадываюсь, о чем вы подумали, – мрачно сказал Себастьян. – Если каждый из нас – фильм, в который вписаны лишние кадры продолжительностью в квант времени, то в бесконечном Мультиверсе могут существовать люди, для которых эти кадры продолжаются гораздо дольше. Миллионную долю секунды. Или тысячную. А для некоторых – секунду или даже час. Час времени вы – Дин Форестер из своего мира, час – Дин Форестер из другого, еще час вообще не Форестер, а Пит Сойер, потому что в каком-то мире развилка произошла так давно, что вам при рождении дали другое имя…
– А в каком-то мире, – подхватил Форестер, – ответвившемся миллионы лет назад, я и на человека не похож…
– На волка… – сказал Себастьян.
– Понимаете, откуда пошли легенды об оборотнях?
– И вы должны были найти такого человека, чтобы доказать свою гипотезу. Разобраться в его личных частотах…
– Меньше всего я интересовался оборотнями, – покачал головой Форестер. – Слишком далекое ответвление, слишком разные миры. Не договориться. Нет, оборотни не годились, хотя, конечно, их существование – аргумент в пользу склеек. Мне нужен был человек из вселенной, ответвившейся сравнительно недавно – чтобы не оказаться лицом к лицу с монстром, – и притом человек, в фильме жизни которого кадры сменялись бы не с квантовой частотой, а с такой, чтобы я мог зарегистрировать это своей аппаратурой.
– Вам нужна была Элен, – кивнул Себастьян. – Звонок Фионы стал для вас подарком, верно? Так повезло – один шанс из бесконечного числа!
– Боюсь, вы слишком оптимистичны, Себастьян. Миров в Мультиверсе бесконечное число, приблизительно похожих вариантов – столько, сколько атомов в нашей Вселенной, если не больше… И в подавляющем большинстве из них тамошний Форестер все еще продолжает искать человека, подходящего ему для эксперимента… Эта вероятность близка к нулю. Представьте: нужно было, чтобы я познакомился именно с той женщиной, которая знакома именно с вами, человеком, удочерившим девочку, причем выбравшим ее случайно в далекой России, и чтобы именно эта девочка оказалась носительницей нужного свойства, и еще должно было совпасть, что Фиона врач, а не, к примеру, историк, иначе вы бы к ней не обратились… Должно было совпасть столько событий…
– Что это невозможно, хотите вы сказать?
– В пределах одной ветви – конечно, нет! Точно так же, как невозможно в пределах одной вселенной спонтанное зарождение жизни. То, о чем только что говорила Фиона: чтобы из неорганических молекул случайно возникла органическая жизнь, а затем разум, необходимо время, на много порядков превышающее возраст каждой отдельной вселенной. Креационисты всегда использовали этот аргумент как доказательство бытия Бога.
– Нам об этом рассказывали в воскресной школе, – вспомнил Себастьян.
– Никогда не посещал воскресную школу, – отмахнулся Форестер. – Я хочу сказать, что и зарождение жизни на Земле, и мое знакомство с Элен – события в рамках одной ветви практически невозможные. А в рамках Мультиверса – обязательные, потому что в бесконечной системе происходит все, что не противоречит законам природы. Для меня – и для любого ученого, работающего в области эвереттики, – сам факт возникновения жизни является доказательством существования Мультиверса. Когда мне позвонила Фиона и рассказала о странной девочке… Себастьян, одно это доказывало, что Мультиверс существует – иначе столь маловероятное событие не могло бы произойти!
– Папа, – мягко сказала Элен, – давай не будем говорить об этом. Ты здесь, мама тоже, я с вами, у вас внуки, сейчас Том с Питером в лагере скаутов… Если тебе кажется, что ты прожил сто жизней…
– И я не схожу с ума? – кисло улыбнулся Себастьян.
– Обычно, – серьезно сказал физик, – человек не воспринимает себя во всех мирах, иначе он действительно рехнулся бы. Да и вы пытаетесь вспомнить себя в трех-четырех ветвях, вряд ли больше… Видел я таких, а Фиона с такими работала – она лет десять была главным врачом в психиатрической клинике. Шизофрения чаще всего – болезнь наложения воспоминаний, интерференция памяти.
– Пам, – сказал Себастьян, повернувшись к жене, тихо сидевшей в кресле и переводившей взгляд с мужа на дочь, – ты помнишь, как мы утром ехали в поезде, и Элен держала в руках куклу…
Памела покачала головой.
– Не утром, Басс. Это было тридцать лет назад. Мы ехали в поезде, Элен держала медвежонка, ты, как всегда, рассказывал смешные истории – я всегда удивлялась, откуда их у тебя столько! – а потом мы приехали в Галвестон…
– В Сиракузы, – поправил Себастьян.
– В Галвестон, – повторила Памела, – и там нас встретили Дин с Фионой, у Дина был чемоданчик, и он сказал, что в чемоданчике столько наших жизней, что даже если мы очень захотим, все равно не успеем их прожить, хотя на самом деле они все в нас, и мы можем вспомнить каждую, но и на это у нас не хватит жизни… Да, Дин?
Форестер кивнул:
– Не удивляйтесь, Себастьян. Вы это непременно вспомните. Не торопитесь.
– Я хочу домой, – сказал Себастьян. – В Хадсон. К моей маленькой Элен. Я хочу узнать, кто ее бил, в какой бы реальности это ни происходило. Там я это узнаю, а здесь…
– Здесь вы это помните, Себастьян, – сказал Форестер, а Элен крепче сжала ладонь отца.
– Я… – начал Себастьян и прикусил губу: ему стало больно и стыдно, он всегда отгонял это воспоминание, он не хотел думать об этом и не думал много лет, будто ничего не было, он бы и сейчас не вспомнил, если бы с языка не сорвалось… Он был молодым… Но ведь и его так воспитывал отец: маленького Басса он бил тонкой палкой, сделанной из тростника, – этого добра всегда хватало на берегах Гудзона чуть ниже по течению. Басс был уверен – отец внушил ему это! – что только силой можно воспитать настоящего человека, потому что по природе своей, по своей животной сущности человек зол и способен, в основном, на дурные поступки, о чем и свидетельствуют постоянные детские шалости, глупости и гадости.
Когда они с Пам вернулись из России с ребенком, которого так хотела жена, Себастьян начал воспитывать девочку по-своему: он не резал тростник, эти времена прошли, он просто шлепал Элен всякий раз, когда она поступала по-своему, или шалила, или поступала назло, а назло она поступала слишком, по его мнению, часто, и это приводило Себастьяна в бешенство, он гонялся за девчонкой по всей квартире, а Памела бежала следом и кричала. Крики наверняка слышали соседи, и всякий раз после таких сцен, когда Элен уже засыпала в своей кроватке, жена плакала и говорила, что он – монстр, что из-за его необузданного характера дочь у них непременно отберут, потому что в детском саду миссис Бакли не может не увидеть кровоподтеки, одну семейную пару уже судили за варварское обращение с приемным мальчиком – тоже, кстати, из России, – и приговорили к двум годам, а ребенка отдали в приют, и неужели он хочет…
Он не хотел. Он любил Элен. Может, он любил ее даже больше, чем Памела, но не понимал, как можно воспитать хорошего человека, если не вколачивать в него с малых лет правила поведения и все заповеди, записанные в Библии.
– Пожалуйста, папа, – сказала Элен. – Это было давно. Я на тебя не сержусь.
– Это было здесь… – пробормотал Себастьян. – Я никогда тебя пальцем не тронул! Там. Дома. Когда я увидел синяки… Послушай, значит, та Элен была ты, а не…
– Я.
– Ты могла сказать…
– Что? Когда ты начинал меня бить – здесь, я сбегала в другой мир, где меня любили не меньше, но ни разу не тронули пальцем.
– Я бил тебя, – с отвращением сказал Себастьян. Он сбросил руку Элен, встал и вышел на веранду через высокую дверь, увитую снаружи темно-зеленым плющом. Он почти узнавал улицу – вроде бы те же дома стояли с обеих сторон, и те же маленькие сады отделяли дома от дороги, по которой время от времени проезжали машины – такие же, как там; вот проехал «Форд», Себастьян узнал модель две тысячи третьего года, на такой ездил шеф в его фирме…
Он вернулся в дом и спросил:
– Какой сейчас год, черт возьми?
– Вы не помните? – поднял брови Форестер.
– Помню, конечно. Две тысячи тридцать пятый, и что же…
Он замолчал. Год действительно был тридцать пятый, и он это прекрасно помнил.
– Я потерял тридцать лет жизни, – произнес Себастьян с горечью.
– Почему? – удивился физик. – Разве вы не помните каждый прожитый год?
– Помню, – подумав, согласился Себастьян. – Но я не прожил их на самом деле! Мне было тридцать два только вчера, а сейчас…
– Басс, – сказала Памела, – мы прожили все эти годы вместе, ты забыл?
– Нет. Но…
Он прислушался к себе. Он посмотрел на свою жену. Он подошел к большому зеркалу, вот уже десять лет висевшему слева от двери, и посмотрел на себя. Он обернулся и посмотрел на Элен – женщину, которая была его приемной дочерью. Он посмотрел на Дина и Фиону, они сидели рядом друг с другом, касались друг друга плечами, они были вместе, а не рядом – единое существо: муж-жена. «А ведь когда-то…» – подумал Себастьян. Когда-то? Два года назад. Или тридцать? «Нет, – подумал он, – мы никогда с Фионой не были любовниками, что за глупость, этого не могло быть, потому что…» Почему? Он сейчас уже не помнил – столько лет прошло. Если и было когда-то что-то в душе, то осталось в таком далеком прошлом, от которого сохраняются в памяти лишь никому не нужные обрывки.
– С какой частотой я меняюсь? – спросил он у самого себя, глядя в зеркало. Вопрос был задан неправильно, Себастьян это понимал, но не мог сформулировать иначе.
– Ты не меняешься, Басс. – Памела подошла к мужу и прижалась к его груди, постаревшая женщина, с сединой в волосах, такая родная и такая сейчас незнакомая, хотя он, конечно, помнил – воспоминания всплывали на поверхность и, узнанные, мгновенно погружались опять, – каждое мгновение, каждый год их жизни.
– Ты все тот же, Басс, – сказала Памела. – Не торопись. Я знаю это состояние – будто двое в одном. Со мной это часто происходит – когда просыпаюсь. Еще не отошла от сна, и та, воображаемая жизнь, кажется все еще реальнее реальности, но это проходит…
– Да, конечно, – сказал Басс, – но все-таки: сколько меня сейчас во мне?
Этот вопрос тоже не имел физического смысла, Себастьян понимал, но не мог сформулировать иначе.
– Я не знаю, – сказал Форестер.
– Не хотите ответить, Дин, или не можете?
Форестер дернул головой, будто ему дали пощечину.
– Что значит – не хочу? – воскликнул он с возмущением. – Я же говорю… – Он взглянул на Элен и добавил: – Одиннадцать кадров – каждый продолжительностью примерно по пять-шесть микросекунд.
– Одиннадцать, – с удовлетворением сказал Себастьян. – И какой же я – тот, из… ну, откуда я пришел?
– Басс, – сказала Памела, – ты ниоткуда не пришел, ты всегда был здесь. Да вспомни ты хотя бы, как в прошлом году мы втроем – ты, Элен и я – ездили в Россию, в Римско-Корсаковск, впервые за все годы…
– Да, – кивнул Себастьян. – Я помню.
Он лучше помнил другой, первый, приезд в российскую глубинку, помнил, как, бросив в номере чемоданы, полез под душ, ошпарился ледяной водой и долго крутил краны, пытаясь добиться хоть какого-нибудь тепла, а вода становилась все холоднее, ему начало казаться, что струя замерзнет в воздухе и возникнет ледяной столб, он быстро обтерся полотенцем и дрожал весь вечер, а потом все дни, пока они занимались бюрократическими процедурами, беспрестанно чихал, и хорошо, что не заработал воспаления легких.
Но и прошлогоднюю поездку он помнил тоже – милый провинциальный городок с памятником какому-то российскому президенту на площади перед железнодорожным вокзалом. Горячая вода на этот раз была, и даже телевизионная стенка, не очень качественная, японского, а не китайского производства, но глубина резкости оказалась вполне приличной, и еще они с Памелой в первый вечер пошли к детскому дому, хотели войти, но…
– Я помню, – повторил Себастьян. – Из этих одиннадцати – я сам могу выбрать, да или нет? Как ты, Элен, выбирала, когда была девочкой – помнишь седую даму в странном платье, а еще был Годзилла, это…
– А, – улыбнулась Элен. – Мне там не очень… Видишь мир, будто из-за зеленого полупрозрачного стекла, и холодно, я не думала, что у нас так холодно…
– Ты сама выбирала или это не поддается контролю?
– Послушайте, Себастьян, – с беспокойством произнес Форестер, – не делайте глупостей. Конечно, вы сами выбираете ветвь Мультиверса, в которой хотите жить. Выбираете каждое мгновение, каждый квант времени. Одиннадцать… Это ничего не меняет. В каждой ветви вы – это вы. Вы существуете везде, понимаете это?
– Дин! – воскликнул Себастьян. – Не заговаривайте мне зубы.
– Еще несколько минут, – сказал Форестер, – и остаточная память исчезнет, подождите немного.
– У меня нет в запасе времени. Вы что, не понимаете? Я должен спасти Элен.
– Но я здесь, папа!
– Ты умерла… там.
– Я жива – здесь.
– Я хочу, чтобы ты жила везде.
– Себастьян, в миллиардах ветвей Мультиверса мы с вами уже умерли и похоронены, в каких-то еще не родились, и в каких-то никогда не родимся. Нельзя же…
– Наверно, нужно просто сосредоточиться, – пробормотал Себастьян. – Конечно. Эти техники давно известны. Медитация. Индейцы ели мухоморы, чтобы посещать других себя… В этом доме, конечно, нет ядовитых грибов. С другой стороны, Элен, маленькая Элен, – ты умела это без всяких грибов, неужели я…
– Басс! – воскликнула Памела.
– Папа!
– Послушайте, Себастьян!
Он отстранил жену, прошел мимо дочери, не обратил внимания на поднявшихся ему навстречу Дина и Фиону. Подошел к окну и посмотрел на закат. Солнце наполовину скрылось за горизонтом и выглядело багровым куполом, все глубже опускавшимся в черную воду далекого леса. Острые пики деревьев проткнули солнце насквозь, и ему, наверно, было больно, Себастьян слышал его стон, будто по небу пробегала звуковая волна – низкая, как гудение контрабасной струны.
Себастьян прислушался к себе. Он ничего не чувствовал. Если каждый квант времени он становится другим, он должен это чувствовать. Должен чувствовать, чтобы выбрать свой путь, свою реальность, выбрать самому, а не подчиняться какой-то там квантовой статистике, о которой он знал лишь то, что она существует.
«Только бы не попасть в мир, где я уже мертв, – подумал он. – Что будет, если я попаду в такой мир? Наверно, это невозможно. А если попробовать? Дин сказал: одиннадцать. Среди них есть я, который может… должен спасти Элен».
Солнце скрылось, и последний луч скользнул, как мазок кисточкой по завершенной картине. Луч мигнул и оставил след, будто точку поставил после длинного предложения, в котором было много слов, много букв и так мало смысла…
Луч был желтым, но за одно-единственное мгновение – будто и он проживал все великое множество своих жизней – стал зеленым, как весенний лист, голубым, как небо в полдень, синим, как вода в озере Эри, фиолетовым, как платье Памелы, что он купил ей на Рождество… где? Когда? Откуда это воспоминание?.. А потом исчезло солнце, исчез вечер, исчезло все.
В дверь звонили.
– Пройдите в спальню, – сказал Себастьян. У него на мгновение закружилась голова, и собственный голос прозвучал приглушенно и совсем не убедительно.
Он посмотрел в окно: на газоне расположилась съемочная группа канала Эй-Би-Си, судя по надписям на шапочках операторов и репортера, стоявшего ближе к дому с микрофоном в руке. Остальные журналисты собрались, видимо, у двери, в которую звонил сержант Холидей.
Себастьян обернулся: Памела и Элен стояли у двери в спальню, жена крепко держала девочку за руку. Обе смотрели на Себастьяна со странными выражениями лиц: глаза у Памелы расширились от изумления, а Элен смотрела со страхом, узнавая то, чего узнавать не хотела.
– Пройдите в спальню, – повторил Себастьян, понимая, что спальня не сможет стать надежным убежищем, если у Холидея есть ордер и если следом за полицией в дом ворвутся репортеры. Как уйти? Куда деться? Разве что… Элен сможет, она давно научилась это делать, она, похоже, управляет своими частотами, как опытный водитель – автомобилем на сложной трассе.
– Басс, – дрожащим голосом произнесла Памела, – что с тобой? Господи, ты поседел за минуту! Ты…
«Да, – подумал Себастьян, – поседел, дорогая, но не за минуту; там, откуда я пришел, минули тридцать лет. Пока я еще помню и то, что было там, и то, что произошло здесь, но скоро…»
Он не стал тратить время на объяснения: открыл дверь в спальню, втолкнул жену с дочкой и прислонился к косяку, ожидая, что придумает Холидей. Только бы он не стал ломать дверь, девочка испугается, и тогда…
Сержант влез в окно. Стекло разлетелось вдребезги, и в оконном проеме возникла тень. Прежде чем Себастьян успел что-то сообразить, полицейский оказался посреди комнаты, за ним спрыгнули еще двое, стало шумно, кто-то кричал, кто-то, кажется, кого-то звал, в окне появился человек с камерой на плече, а потом Себастьяна толкнули, заломили за спину правую руку, бросили на пол, он сопротивлялся как мог, но мог он так мало и, когда услышал выстрелы, подумал, что стреляют ему в спину, сейчас он почувствует удар, провалится в вечность, он даже не сможет вернуться к себе, туда, в ту реальность, где ему шестьдесят, потому что из вечности не возвращаются, даже если уходит часть тебя; он хотел спасти Элен, а теперь вся надежда на Пам, и если она…
Себастьян упал лицом вперед, ударился носом, и, должно быть, пошла кровь, стало сладко во рту, но руки были свободны, он приподнялся, а потом, шатаясь, встал на ноги.
В дверях стоял Холидей, пистолет он держал в опущенной правой руке, Себастьян видел полицейского со спины, а того, что происходило в спальне, не видел вообще. Два репортера пытались оттеснить сержанта и посмотреть, а оператор с камерой оттолкнул Себастьяна, но прежде, должно быть, показал его телезрителям крупным планом; объектив глянул ему в лицо черным глазом, и кто-то сказал громко: «Это Флетчер, посмотрите, бедняга поседел за считанные минуты, действительно, ему столько пришлось пережить…» И еще: «Господи, что же это такое?!»
Себастьян отстранил полицейского и боком протиснулся наконец в спальню, где…
– Элен, – прошептал он, – девочка моя…
Годзилла, небольшой, совсем детеныш, лежал, раскинув лапы, между окном и кроватью, Памела лежала рядом: похоже было, что она хотела прикрыть ребенка своим телом, пуля ударила ее в грудь и отбросила в сторону. Памела даже удивиться не успела, лицо ее осталось спокойным, и волосы растеклись по полу, длинные пушистые волосы, каких у Пам никогда не было, она любила модные стрижки, она любила модные стрижки, она любила…
«Я пришел не туда, – подумал Себастьян, – я выбрал не ту частоту и сейчас забуду все, что было, сейчас – сколько пройдет времени: минута, две? – перестану понимать, если в этой реальности Форестер ничего мне не успел объяснить. Кто это – Форестер?»
– Господи Иисусе… – пробормотал кто-то рядом. – Что это делается?
– Где девочка? – странным, не своим голосом спросил, ни к кому конкретно не обращаясь, полицейский. – Где, черт возьми, девочка?
И, видимо, поняв, что на него направлена камера, закричал:
– Это животное! Оно на меня набросилось! Мне ничего не оставалось! Уберите камеру, черт бы вас всех побрал!
– Годзилла! – сказал кто-то. – А где, действительно, девчонка?
– Вы ее убили, – прошептал Себастьян, пытаясь собрать остатки ускользающей памяти, остатки понимания, остатки знания о том, что делать ему в этом мире больше нечего, он никого не спас, не успел, не смог; Элен все равно ушла, а с ней ушла Памела, и он должен уйти тоже, но как он уйдет, если он живой, уйти навсегда может только мертвый; ему нельзя здесь оставаться, как он будет здесь жить без них? без них ему никак невозможно, что же делать, уйти, уйти туда, где его ждут – на самом деле ждут – Пам и Элен, и этот физик, как же его звали? и еще Фиона, да, Фиона, что она говорила о каких-то частотах, это важно вспомнить, нужно вспомнить, он точно знал, что нужно, хотя при чем здесь какие-то частоты, когда нет больше ни Элен, ни Памелы?
– Вы… – сказал Себастьян, обернувшись к полицейскому.
– Откуда-то взялась эта тварь… – сказал Холидей. – Она на меня набросилась. Флетчер, не смотрите на меня так, будто… Эй, отдайте оружие!
Себастьян выхватил из вялой ладони сержанта пистолет и прыгнул к кровати, туда, откуда не видно было ни Памелы, ни Элен.
«Я должен вернуться… и может быть, хоть где-то спасти… Здесь уже поздно».
Себастьян поднес пистолет к виску, «Эй!» – кричал сержант, и нужно было успеть… как медленно движется этот увалень, он будто повис в воздухе, время растянулось, и нужно успеть, пока воздух такой вязкий… Всего лишь нажать на курок, и все кончится… Подожди, сначала нужно найти частоту, в которой ты выжил, в которой тебе шестьдесят и тебя ждут, но таких частот миллионы, нет, миллиарды, нет, еще больше, их так же много, как электронов во Вселенной, кто это сказал? ну да, Форестер, физик, который…
Найти частоту, а потом…
Перед тем как в глазах блеснул последний луч заходящего солнца – из окна спальни открывался замечательный вид на Гудзон, – Себастьян успел нажать на курок.
Был ли выстрел, он так и не узнал.
– Конечно, в нас это есть, – убежденно сказал Себастьян. – Квант времени, говорите? Очень маленькая величина, согласен…
– Очень маленькая… – грустно улыбнулся Форестер и налил себе еще коньяку – немного, на один глоток или на три, если очень растянуть удовольствие. – Вы даже не представляете себе, Басс, насколько маленькая. Сейчас мы можем измерять промежутки времени, равные триллионной доле секунды. Квант времени в миллиарды триллионов раз меньше. Люди обычно даже о миллиарде имеют туманное представление, а тут… Пройдут сотни лет, прежде чем физика…
– О чем вы говорите! – воскликнул Себастьян. Он уже третий час пытался убедить Форестера в том, в чем сам с некоторых пор был совершенно уверен. Женщины в большой комнате обсуждали платье, в котором появилась на вручении «Оскаров» Моника Шеппард, из-за закрытой двери слышны были взрывы возмущения, перемежаемые взрывами смеха. Элен уложили сегодня спать пораньше, и Себастьян хотел сказать Фионе, что от шума девочка может проснуться, Памеле напоминать об этом бесполезно, она просто не в состоянии сдерживать эмоции, а если Элен проснется, то вечер пропал – дочь начнет хныкать, придется все бросить и рассказывать сказку, обязательно ту, которую она сама выберет и будет подправлять каждое слово, вмешиваться в каждую ситуацию, а когда наконец заснет, то во сне будет с кем-то разговаривать, и не всегда на понятном языке.
– О чем вы говорите, Дин, – повторил Себастьян. – Я уверен, что, если продолжить эксперимент, мы добьемся успеха. Вы подходите к проблеме формально, а я предлагаю обходной путь.
– Обходной? – хмыкнул физик. – Вы предлагаете штурмовать проблему с другого конца, только и всего. Хорошо, поставим мы вас перед камерой, делающей сотню тысяч кадров в секунду. Вы представляете, насколько человек медлительное существо? За три секунды вы успеете щелкнуть пальцами, и этот процесс растянется на триста тысяч кадров, которые потом будет безумно скучно просматривать.
– Но вы же…
– Мы! – оживился физик. – Мы снимаем быстротекущие процессы: полет пули, например. Я вам признаюсь, знаю, что вы не станете распространяться: надеюсь получить под эту программу грант военных. Я бы понял, если бы вы захотели сделать серию фотографий падающей со стола чашки, это давно известные картинки, но действительно эффектные, согласен. В любом учебнике…
– Господи, – сказал Себастьян, – вот чего я не могу понять! Почему я прошу вас, физика, сделать то, что представляется таким естественным? Вы занимаетесь быстрыми процессами шестой год…
– Пятый, – учтиво поправил Форестер.
– Разве? – удивился Себастьян. – Мне казалось… Вы же познакомились с Фионой в две тысячи шестом, а поженились в седьмом, верно? И тогда вы уже занимались скоростной фотосъемкой…
– Тогда у нас была камера на три тысячи кадров, – кивнул Форестер. – По сравнению с нынешней – земля и небо!
– Вот именно! И вам ни разу не стало любопытно, что вы увидите, если посадите перед камерой человека.
– Басс, – терпеливо проговорил Форестер, – я вам уже который раз объясняю: восприятие времени человеком настолько медленное…
– Да слышал я это! – взорвался Себастьян. – И я тоже сколько раз повторял вам: человек способен принимать решения, а пуля, которую вы снимаете, – нет!
– Ну и что? Если существует Мультиверс, о котором вы все время толкуете, то и пуля в разных ветвях должна вести себя по-разному, поскольку в каждом квантовом процессе волновая функция раздваивается, и всякий раз рождается новая вселенная. Если бы что-то происходило, я бы видел это и на фотографии движения пули. А я не вижу – это быстрый, но непрерывный процесс. Приезжайте ко мне в лабораторию, и я вам покажу на компьютере…
– Был я у вас, – поморщился Себастьян, – и никогда больше…
– Были? – удивленно поднял брови Форестер. – О чем вы говорите, Басс? Я который уже год вас зову, а вы…
– Был… – пробормотал Себастьян. Он знал, что Форестер прав, и не мог понять, почему ему так не хотелось оказаться в настоящей физической лаборатории, увидеть, как… вламываются в комнату полицейские… воспоминание промелькнуло так быстро, что Себастьян не успел ухватить его даже за кончик, но теперь он почему-то точно знал: да, был он там, был и никогда больше не захочет…
– Человек способен принимать решения, – сказал он, возвращаясь к старому спору, который они с Форестером вели с тех пор, как Дин женился на Фионе и стал приходить к Флетчерам в гости, Пам больше не ревновала, напротив, к физику она относилась с уважением и едва заметным женским превосходством. – Каждый раз, когда человек принимает решение, в Мультиверсе появляется новая ветвь…
– Допустим, – вздохнул Форестер. – Это гипотеза, которую никто никогда не сможет проверить экспериментом.
– Вы можете это сделать хоть сегодня! Встаньте сами перед вашей камерой, если не хотите поставить меня. Мы существуем во всех мирах, созданных нашими решениями, пусть даже самыми незначительными, пусть даже подсознательными… Каждый квант времени мы проживаем в другом варианте мироздания и, конечно, ощутить этого никак не можем. Но почему не предположить, что некоторые ветви пересекают друг друга не в течение кванта времени, а за вполне измеримую долю секунды?
– Я уже слышал ваши идеи об оборотнях, – вежливо сказал Форестер. – И о прошлых жизнях. Так можно объяснить все, что угодно.
– Это легко проверить!
– Поставить вас перед камерой? Да. А когда ничего не получится – совершенно очевидно! – то вы скажете, что частота была недостаточна, и будете ждать, когда мы сконструируем камеру, снимающую со скоростью миллион кадров в секунду…
– Вы можете это сделать? – оживился Себастьян.
– Сегодня нет, но сможем, конечно, это вопрос технический.
– Было бы замечательно!
– И опять не будет результата, и вы станете ждать, пока появится камера, снимающая в секунду миллиард кадров… Вы понимаете, Себастьян, что до квантовой частоты, до такой скорости, чтобы регистрировать каждый квант времени, мы не дойдем никогда. Это невозможно.
– У вас тормоз в подсознании, – возмутился Себастьян. – Вы не хотите поставить простой эксперимент!
– В каждом эксперименте должен быть смысл!
– Разве не очевидно, что экспериментатор обязан поставить опыт на самом себе?
– Хорошо, – сдался Форестер. – Вот закончим серию с пулевой стрельбой, и пока не получим грант от Пентагона…
– Вы мне это говорили уже сто раз, – вздохнул Себастьян. – Господи, почему физики так нелюбопытны?
– А это вы мне сотню раз говорили, – парировал Форестер. – Давайте лучше позовем женщин – Элен уже заснула, верно? – и поговорим о том, почему оправдали Пита Джексона. Мне кажется, только женщины способны понять логику этого решения.
Себастьян кивнул.
Форестер продолжал говорить, но звуки слились в одно непрерывное звучание, в шелест ручья, Себастьян закрыл глаза и перестал слушать. Видеть он перестал тоже, но темноты не было, перед глазами привычно вертелись розовые и зеленые круги, пересекали друг друга, расплывались и снова становились четкими, и на этом фоне, как на ряби озерной волны, вспыхивали на мгновение и исчезали яркие трехмерные картины, которые не запоминались, так же как никогда не запоминались Себастьяну сны. В детстве он думал, что это происходит с каждым, но потом, в разговорах с друзьями, понял, насколько его восприятие реальности отличалось от общего; он много думал об этом, а потом в их с Памелой жизни появилась Элен, и было таким счастьем узнать однажды, что у приемной дочери эти эйдетические картины, как их называли психологи, еще ярче, рельефнее и ощутимее. Главное – Элен умела запоминать и рассказывала ему, когда он приходил к ней вечером в комнату, поправлял одеяльце, они слушали, как Памела возится на кухне, и Элен рассказывала о тех жизнях, что проживала внутри себя. Рассказывала по-детски наивно, слов у нее не хватало, но Себастьяну и не нужно было много слов – он понимал. В одной из жизней Элен была старой женщиной, в другой – девушкой, только что окончившей Гарвард, в третьей… А еще она была придуманным ею же Годзиллой…
